Белые мундиры австрийских пехотинцев усеивали зелёные склоны горы, словно целая дивизия прачек решила разложить на Витальине бельё для просушки. Впрочем, ни одна прачка не стала бы сушить постиранное среди клубов жирного чёрного дыма. Он тянулся к небу из многочисленных воронок, из-за которых узкий перешеек походил теперь на поеденную мышами головку сыра.

Оберст Эрнье Акош мужественно принял известия о падении Котора, Херцег-Нови, Будвы и Мамулы, и по достоинству оценил угрозу лишить его гарнизон запасов пресной воды. Атака началась примерно через час после получения гарнизоном ультиматума, с мощного обстрела из всех имевшихся в крепости орудий, которые перепахали склоны Витальина и Луштицы в надежде уничтожить засевших там повстанцев.

Барон не стал зря тратить снаряды на бомбардировку Мамулы, предпочтя вместо этого навести ужас на округу. На восточном берегу пролива горели Жаньиц, Зелиника и Клинцы. На западном несколько снарядов залетели даже в укрытую за горой Нивице. Некоторым утешением был тот факт, что австрийцы располагали лишь 90-миллиметровыми полевыми орудиями и лёгкими мортирами. Херцег-Нови был виден из крепости, как на ладони, и будь в Превлаке тяжёлая артиллерия, город наверняка сравняли бы с землёй.

Драган на этот раз лично возглавил батарею, ещё ночью доставленную из Шпаньолы и укрытую у гребня горы Кобыла. Ниже, к югу, под гребнем соседнего холма, залегли цепью пехотинцы в ожидании австрийского наступления. Позиция была хорошей, но небезупречной — шрапнель разрывных гранат время от времени находила среди бойцов очередную жертву. Отвести же людей выше и укрыть на Кобыле не было возможности: даже привычные к родным горам повстанцы не успели бы быстро спуститься вниз и блокировать полуостров. Узкое «бутылочное горлышко» Витальина было единственной возможностью перехватить весь гарнизон Превлаки, и тем самым как можно дольше не давать Дубровнику узнать о восстании.

Австрийцы пошли на прорыв ближе к полудню 6 мая. Укрытая в зарослях дорога обеспечивала им хоть какую-то защиту вплоть до того момента, как голова колонны оказалась у самого узкого места полуострова. Здесь дорога делала небольшую петлю, предательски прижимаясь к самому берегу Боки — и когда первые ряды белых мундиров преодолели этот открытый участок, Владич отдал приказ открыть огонь.

Шквал свинца и стали смёл белые фигурки с берега. Офицеры попытались продвинуться со своими подразделениями напрямик, несмотря на густые плотные заросли, но и здесь огонь мортир накрывал наступающих. Вскоре над местом побоища тут и там к небу потянулись струйки дыма: горели тесно стоящие вместе акации, лавры, оливы; пламя расползалось по земле, пожирая сухую прошлогоднюю траву.

И из этой пелены снова пошли в атаку австрийцы. Драган приказал продолжать огонь по «бутылочному горлышку» Витальина, но уже понимал, что отчаявшегося противника это не остановит. Преодолевшие полосу обстрела солдаты рассыпались цепью, с яростью продираясь вперёд. Позади остался первый, более низкий холм. Затем половина подъёма на второй, повыше — и тут по склону Кобылы прокатился протяжный, печальный плач волынок-гайд. Глубокий сильный звук был выбран как самый надёжный сигнал, и по нему повстанцы, дожидавшиеся за гребнем, появились перед наступающим противником.

Перестрелка длилась с полчаса. Австрийцы то откатывались к подножию холма, то снова принимались мужественно наступать, устилая землю убитыми и ранеными. Мортиры молчали, боясь задеть своих, и, в конце концов, бой перешёл в рукопашную на гребне. В какой-то момент Драган в бинокль увидел, как ближе к центру белые мундиры, перевалив верхнюю точку, принялись спускаться по склону со стороны Кобылы. Владич уже решил было, что оборона прорвана — но, всмотревшись, понял, что вражеские пехотинцы просто проскочили среди сражающихся и теперь удирают со всех ног. Десятка два черногорцев преследовали их, паля вслед убегающим, а, настигнув, приканчивали саблями и топориками.

Парень ещё успел заметить майора Мозера, с револьвером в одной руке и саблей в другой. Герр Вильгельм повёл солдат в очередную атаку, но пороховой дым окончательно затянул поле боя, и только мелькание чёрных и белых пятен в этой пелене говорило о том, что сражение продолжается. Спустя ещё полчаса пыль и дым начали понемногу рассеиваться, а выстрелы звучали теперь всё реже и реже. Наконец, по тропе к батарее поднялся запыхавшийся, с трудом переводящий дух посланец — паренёк лет четырнадцати — и выпалил, улыбаясь во весь рот:

— Победа, господарь!

Драган внимательнее присмотрелся к нему:

— Я тебя уже видел прежде?

— Да, господарь. В Ратуше.

— Верно, — Владич теперь узнал стрелка, пришедшего ему на помощь при штурме Ратуши. — Как тебя зовут?

— Марк Савич, господарь.

— Идём.

Они спустились с горы — Милан и десяток охранявших Владича черногорцев следовали по пятам — и, преодолев следующий подъём, вышли на соседний гребень. Дорога заняла минут пятнадцать, так что Драган мысленно порадовался собственной предусмотрительности. Выжидай повстанцы в засаде на Кобыле, австрийцы вполне могли перегруппироваться на дороге внизу и прорваться, нанеся сплочённый удар в одном месте. Или вообще уйти к адриатическому берегу, чтобы пробираться на север вдоль него.

Навстречу господарю вышел Лазарь Стоянович. С ног до головы залитый кровью и почерневший от копоти, он сейчас походил на усталого, но довольного демона. Рядом с ним шагал невысокий щуплый человек с длинными усами, который при виде Драгана улыбнулся и, изобразив австрийское военное приветствие, представился:

— Поручик Эстерхази.

Потом рассмеялся на недоумевающий взгляд Владича, и пояснил:

— Никола Йованович. Это я командовал захватом Мамулы.

— Рад наконец познакомиться лично, — Драган с жаром пожал руку маленькому «венгру».

— Чисто сработали, господарь, — обвёл рукой поле боя Стоянович. — Ни один не ушёл.

— Скольких мы потеряли?

— Сейчас считаем, но что-то около сотни, — чуть помрачнел Лазарь.

— А австрийцы?

— Три четверти убитыми, остальные живы, но из раненых не все доживут до утра. Много тяжёлых.

— Всё равно нужно всем оказать медицинскую помощь, насколько это в наших силах. Лазарь, ты видел майора Мозера?

— Видел, — контрабандист пожал плечами и, повернувшись, повёл их за собой.

Тело майора лежало метрах в ста от того места, где его в последний раз заметил в бинокль Драган. Австрийский ветеран так и не выпустил из рук ни револьвер, ни саблю — правда, клинок последней был сломан почти у самого основания. Вокруг на земле темнели пятна крови. Мундир майора был изорван в клочья, открывая ужасающего вида колотые и рубленые раны.

— Он в одиночку успел убить троих, пока его не прикончили, — пояснил Стоянович.

— Очень жаль, — отозвался Драган, и на вопросительные взгляды своих спутников добавил:

— Это был достойный человек. Жаль, что судьба сделала нас врагами.

— Оберст-лейтенант фон Йон вон там, — указал рукой Лазарь. — Этому досталась пуля в затылок, когда пытался скрыться.

— А барон Акош?

— Жив, но, думаю, он как раз из тех, кто не дотянет до рассвета.

— Где он?

Вслед за контрабандистом Драган спустился в долину между первым и вторым холмом. Здесь на расстеленных на земле солдатских одеялах лежали раненые австрийцы. К удивлению Владича, между солдатами медленно перемещались старые женщины в чёрном, подававшие то одному, то другому кувшины с водой. Завидев делегацию, к ним подошёл сухощавый пожилой мужчина с роскошными бакенбардами, на ходу снимая круглые очки и протирая их вынутым из кармана платком. Когда он снова водрузил очки на нос, Драган заметил, что одно из стёкол треснуло.

— Я гарнизонный врач Превлаки, майор Герман Рёдер.

— Здравствуйте, доктор.

— Могу я попросить о помощи? Мне нужны ассистенты, медикаменты. Место, куда можно перенести раненых.

Драган внимательно вглядывался в усталые серые глаза; в печальные, «домиком», брови. Потом спросил:

— Доктор, могу ли и я попросить вас о помощи? У нас не хватает профессиональных медиков.

— Разумеется, — австриец снова снял очки и принялся нервно протирать их. — Я врач. Я сделаю всё, что смогу, безо всяких различий.

— Благодарю. Где оберст Акош?

— Идёмте.

Владич сделал знак своим спутникам остаться, но Милан проигнорировал указание и двинулся вслед за господарем, отстав всего на пару шагов.

Венгр, настоящий великан почти двух метров ростом, вытянулся на сером солдатском одеяле под низкой кривой оливой. Глаза его были закрыты, дышал он мелко и часто. На лице справа, чуть выше брови, была глубокая запёкшаяся рана, тянувшаяся со лба на ухо. Грудь перехватывали полосы бинтов, сильно напитавшиеся кровью.

— Шрапнель, — коротко пояснил Рёдер. — Нужна немедленная операция, и даже тогда гарантий дать не могу.

Будто услышав его, барон открыл глаза и мутным взглядом оглядел врача и обоих черногорцев. Затем, остановившись на Драгане, издал звук, который, видимо, должен был обозначать ироничную насмешку.

— Не повезло, — пробормотал Акош, снова прикрывая глаза.

— Милан, возьми четверых бойцов, пусть его перенесут в крепость. У вас ведь там есть всё необходимое, господин майор? — Владич повернулся к врачу и увидел, как лицо того мучительно скривилось:

— У меня было там всё необходимое.

— То есть как это — было?

Вместо ответа Рёдер достал из внутреннего кармана часы, открыл крышку. Внимательно изучил циферблат, медленно закрыл часы и вернул их в карман.

— Крепость взлетит на воздух через двадцать две минуты.

— Сволочи, — бросил сквозь зубы Драган, срываясь с места.

* * *

Уже много после он толком не мог вспомнить, а тем более объяснить, каким образом всё получилось. Эпизоды этих двадцати двух минут рассыпались, как осколки битого стекла, и всплывали иногда перед мысленным взором только отдельными застывшими секундами. Вот Стоянович указывает место, где погиб барон фон Йон, и Драган на бегу начинает раскрывать свою наваху. Вот он несётся по пыльной каменистой дороге к громаде крепости на мысу — невероятно тихой после недавних канонад. Бежит, и чувствует, как каждый камушек злобно впивается в ноги через подошву опанок.

Вот он, с ног до головы перемазанный в успевшей подсохнуть крови барона — благородной крови — влетает в распахнутые ворота Превлаки, и замирает на мгновение в растерянности. Ему кажется, что где-то в глубине уже нарастает рокочущий гул, что сейчас вокруг встанет огненная стена, и история Владичей закончится навсегда. Драган падает на колени, снова раскрывает верный нож — но на изрезанных и исколотых за эти два дня ладонях и пальцах уже нет живого места.

Тогда парень пропарывает кожу с тыльной стороны, от плеча и до запястья, слева и справа. Неглубоко, но этого достаточно: разрезанные рукава рубашки заливает его собственная кровь, а с ней приходит и знакомое ощущение силы, до поры рассеянной вокруг, но вдруг начавшей собираться в единой точке. Осознание, что фон Йон не солгал, отзывается где-то в душе бешеной радостью, и сконцентрированный сгусток энергии мощным импульсом раскатывается по крепости. Солнце палит нещадно, над камнями всё ещё витает кисловатый запах пороха от орудийных стволов, и подземный рокот, кажется, теперь стал настоящим, таким явственным…

* * *

Драган открыл глаза, но вокруг царила непроглядная мгла. Хотел было заговорить — но пересохшие губы едва шевельнулись. Попытался двигаться, но не ощутил ни рук, ни ног. Холодный липкий страх парализовал парня, будто невидимая рука схватила его между лопаток за позвоночник, и скрутила всё тело в тугой узел.

Но если он ощущает лопатки и позвоночник… Владич снова попробовал пошевелиться, и знакомый недовольный голос произнёс:

— Это становится плохой традицией.

Мокрая губка коснулась рта, и Драган жадно приник к ней. Стало легче, хотя хрипло произнесённые в темноте слова будто не принадлежали ему:

— Долго я так?

Зачеркало кресало, затеплился огонёк светильника.

— Сможешь глотать? — вместо ответа поинтересовалась Эва, одной рукой осторожно приподнимая его голову, а другой поднося к губам чашку с водой. — Доктор сказал, тебе нужно много пить, а как пить, если ты лежишь трупом. И губкой много не напоишь.

Он сделал несколько глотков, с шумом выдохнул. Горло теперь уже саднило меньше, и голос был не таким охрипшим:

— Доктор? Австрийский майор?

— Да.

— Где мы?

— В Превлаке.

— Сколько?

— Четыре дня, — помедлив, призналась госпожа Милошевич. — Мы боялись, что ты не выберешься.

— Значит, крепость цела?

— Цела? Да ты испортил все часовые механизмы! Не только заложенные заряды — встали даже часы у доктора.

— Он же был… Километрах в трёх? — растерянно уточнил Драган.

— Примерно так. Поэтому мы и опасались худшего.

— А что барон?

— Кто?

— Австрийский командующий.

— Жив. Правда, он тоже до сих пор не пришёл в себя. Но доктор доволен. Он сделал операцию, и нагноения вроде бы нет. Так что, скорее всего, барон поправится. Хотя это не точно.

— Сколько мы в итоге потеряли?

— Сто восемнадцать человек, — прикусив губу, сообщила Эва. — Ещё двадцать три остались калеками — руки, ноги, глаза… Но мы победили.

— Мы ещё не победили, — Владич теперь более настойчиво попытался сесть.

— Не вздумай! Доктор сказал, тебе нужно лежать минимум неделю!

— У нас нет этой недели.

— А без тебя у нас нет дара — и, стало быть, никаких шансов. Мы победили, слышишь? Все австрийцы в Боке Которской или мертвы, или в плену. Ни один не ушёл в Дубровник.

— Они ведь уже присылали проверяющих, узнать, что с телеграфом?

На губах девушки заиграла хитрая улыбка:

— Не присылали.

— Как это? Но майор Мозер говорил…

— Мы починили линию и… хм… убедили телеграфиста передать то, что нам было нужно.

— Каким образом?

— Лазарь предложил ему выбор: пятьдесят флоринов и свобода после окончания войны — или пуля в лоб здесь и сейчас. Телеграфист сделал разумный выбор.

— Он мог передать какой-нибудь условный знак. Что-то такое в коде, что насторожит Дубровник и заставит действовать.

— Мог. Но Лазарь предупредил его, что в случае подобных… ммм… «ошибок», это будет уже не пуля в лоб, а старый добрый османский кол. Ты видел когда-нибудь, как сажают человека на кол?

— Нет, — растерянно заморгал Драган.

— Я тоже. И телеграфист не видел. Но Лазарь заверил его, что в детстве наблюдал подобную казнь, и прекрасно помнит, что и в какой последовательности делал палач. Казнённый умирал несколько часов.

— Хорошо, — парень ненадолго прикрыл глаза. — Стало быть, у нас есть отсрочка.

— Не вечная, конечно, — уточнила Эва.

— Позови, пожалуйста, Лазаря и Милана. Который сейчас час?

— Примерно восемь вечера. Среда, десятое мая.

— Тогда только Лазаря и Милана. А завтра утром — командиров всех отрядов. У нас полно работы, мы столько времени потеряли зазря. Погоди, Эва! Скажи ещё — что в Боке?

— А что в Боке? — уклончиво переспросила девушка.

— Уроши, Праляки, Недичи, Цакташи, Павеличи, — отчеканил Драган, в неверном свете масляного светильника пытаясь понять выражение её лица.

— Да-да, те, кто встал на сторону австрийцев… — она помолчала, потом вздохнула. — Ну а ты сам-то как думаешь?

— Эва…

— В Боке война. Всех против всех.