Спустя примерно четверть часа бой был окончен. Последним оплотом внутри Ратуши стали покои коменданта: уцелевшие австрийцы забаррикадировались внутри, ведя огонь из всех окон по периметру здания. Черногорцы потеряли в этой перестрелке десять человек убитыми и ранеными, когда возле Драгана появился капитан Стоянович с перемазанным кровью и грязью лицом, в изодранной рубахе и уже без жилета.

— Господарь, дозволь выкурить их пушками?

— Они нам нужны живыми. По крайней мере, комендант, — хмуро отозвался парень.

Он стоял у подножия лестницы, ведущей на последний этаж здания, и напряжённо размышлял, потирая правой рукой ухо.

— Потеряем людей, господарь. И ждать некогда — в Цитадели уже зашевелились.

— Пусть те, кто присматривает за подъёмами, рассредоточатся по домам. Незачем болтаться на улицах и ждать, пока австрийцы подтащат свои мортиры.

— Они установят батарею у Нижнего каземата самое позднее через час, — проворчал Лазарь.

— Значит, через час мы уже должны закончить здесь. И передай всем, кто снаружи, чтобы не высовывались зазря!

Стоянович пожал плечами и ушёл, но вместо него рядом с Драганом остановился старец — белый, как гора Ловчен зимой. Он опёрся на древний мушкет, помнивший, наверное, ещё самого Наполеона, и с достоинством посмотрел глаза в глаза Владичу. Парень почувствовал неловкость.

— Ты чего-то хочешь, отец?

— Господарь, я не видел сам, но говорят, что ты владеешь даром крови?

Владич нехотя кивнул. Старик глубоко вздохнул, будто тщательно формулируя про себя следующий вопрос:

— Господарь, ты мог бы с его помощью одолеть тех, кто засел наверху?

— Для этого нужно много сил.

— Я понимаю. Но ты — мог бы?

Владич мельком взглянул на проколотую ножом ладонь, всю в побуревших пятнах запёкшейся крови — своей и австрийской.

— Не знаю, — признался он, сам удивляясь тому, что так откровенно говорит с этим незнакомцем. — И мне, — чуть тише добавил он, — претит резать пленных австрийцев, будто овец на закланье.

— А если жертва будет добровольной?

— Добровольную я принесу и сам… — начал было парень, но осёкся, и с изумлением посмотрел на старика. Тот степенно кивнул:

— Значит, добровольная жертва поможет?

— Я не приму такого дара, — быстро ответил Драган.

— Это не тебе решать, господарь, — мягко возразил повстанец. Потом пожевал губами и спокойно пояснил:

— Сегодня в Которе я, мой сын, два моих зятя и три внука. Один зять убит на бастионе Гурдича. Один внук погиб у Южной лестницы. Ещё одному пуля раздробила кость, и он лишится руки. Надеюсь, что только руки, а не жизни. Я потерял двоих, но ты сегодня потерял куда больше, — старец поднял раскрытую ладонь, не резко, но решительно пресекая возражения молодого господаря. — Они знали, на что шли — и я знаю. Где это будет, господарь?

Драган растерянно огляделся. Губы парня тронула горькая усмешка. Холл третьего этажа, откуда начинался подъём наверх, в покои коменданта, совсем не подходил на роль места для торжественной жертвы. На паркете тут и там темнели пятна крови. Одна оттоманка, поставленная вертикально в окне, была пробита пулями. Вторая частично загораживала проход на лестницу вниз. На ней валялся чёрный кивер австрийского пехотинца, пропоротый с одной стороны ударом то ли ножа, то ли штыка.

— Здесь, — кивнул Владич. В глазах его теперь было холодное спокойствие. Он приложил правую руку к сердцу и низко, в пояс, поклонился старику. — Как тебя зовут, отец?

— Данило Радонич.

Драган достал наваху, раскрыл её и, переложив в левую, уже израненную сегодня руку, занёс нож над правой ладонью.

На секунду мелькнула мысль: «Что, если не справлюсь?»

О жертве, которую ему сейчас предстояло принять и принести — о добровольно отдаваемой человеческой жизни — старый Вук Балач рассказывал с суровой торжественностью, как о самом могущественном и одновременно самом опасном проявлении дара и проклятия крови.

Взять жертву в бою, как это сегодня уже делал Владич, было куда проще, хотя и требовало известной осторожности. С кровью единовременно высвобождалась сила только что отнятой жизни и не упокоенной ещё души. Вполне может статься — жаждущей мести за своё убийство. Можно было взять жертву у живого человека, против его воли. Это означало бы мощный и одновременно непредсказуемый результат, с плохо поддающимся контролю выбросом силы. Мало кто из благородных прибегал к такому — не желали рисковать. Многие не применяли даже и посмертную жертву, предпочитая умерщвлять животных: результаты скромнее, но и опасности никакой.

Взять же силу добровольной человеческой жертвы означало прикоснуться к источнику, который — тут Драган сглотнул, а наваха в его руке чуть дрогнула, — вполне мог на месте убить самого господаря. Парень ещё раз взглянул наверх: пальба поутихла, теперь лишь время от времени слышались одиночные выстрелы, на которые отвечали такими же отдельными выстрелами засевшие вокруг здания черногорцы.

Владич представил, как в эту минуту по каменным ступеням из Цитадели спускаются ослики с навьюченными на них деталями разобранных мортир. Как батарею ставят у Нижнего каземата, и на головы горожан обрушивается смертоносный дождь зажигательных бомб и шрапнели.

Представил — и с силой полоснул себя по ладони. А когда на покрытой грязью и пороховой гарью коже разлилась алая полоса — шагнул вперёд, и быстрым движением перерезал горло Данило Радоничу. Старик не отшатнулся, не попытался закрыться или зажать рану. Лишь глаза его раскрылись чуть шире; удивительно прозрачные, бледно-синие, будто выгоревшие за годы под солнцем Боки Которской.

Драган положил разрезанную ладонь на горло старца — и мир исчез во вспышке слепящего света.

* * *

Болело всё тело, а ещё ныли и страшно чесались руки. Он непроизвольно попытался почесать их, и обнаружил, что ладони туго перетянуты полосками ткани.

— Не вздумай! — предупредил знакомый голос. Слева зашевелились. Драган заморгал, но окружающая темнота не желала отступать. Снова зашуршало, потом с узнаваемым скрежетом черкнул о кресало кремень, и кто-то принялся осторожно раздувать подхваченную на трут искру. Вскоре крохотный огонёк масляной лампы чуть отогнал мрак вокруг, и Эва Урош, склонившись над парнем, заглянула ему в глаза.

— Как ты себя чувствуешь, господарь Владич?

— Никак, — признался тот, моргая уже медленнее, и стараясь сфокусироваться на лице девушки. Почему-то осмыслить его целиком было страшно трудно, и Драган оказался в состоянии лишь выделять для себя разрозненные детали. Над левой бровью у Эвы темнел глубокий порез, на подбородке справа — ссадина, уже припухшая синеватой шишкой. Вместо прежнего белого одеяния она теперь была в чёрном, расшитом серебром — правда, правый рукав рубашки почти оторвался по плечевому шву, и держался практически на честном слове.

— Уже ночь? — поинтересовался Владич, одновременно прислушиваясь к своему телу, и пытаясь понять, чувствует ли он в полной мере руки и ноги. Почему-то не было уверенности, что конечности всё ещё подчиняются приказам мозга.

— Вообще-то ещё день, но ты так орал от любого света, что пришлось хорошенько затемнить комнату и не зажигать светильников.

— Сколько я пролежал тут?

— Часов шесть. Уже перевалило за полдень, и австрийцы попробовали обстреливать наши заставы у лестниц. Но я отправила к ним посланца — предупредить, что если не прекратят, мы перебьём всех пленных. Они успокоились, теперь выжидают.

— То есть комендант?..

— У нас, вместе со всей свитой. Исключая только двух-трёх человек, которые не выдержали вашей последней атаки и выпрыгнули в окна. Плохая для них идея, — равнодушно закончила девушка.

— Я не помню, что именно было, — чуть нахмурился Драган, медленно приподнимаясь на локтях и спуская ноги с оттоманки на пол.

— Сожалею, но тут я ничем не смогу помочь. Да и наши пленные тоже. Все, кто был в Ратуше, ещё не пришли в себя.

— Но они живы? — забеспокоился парень, который теперь, сидя на краю ложа, чуть покачивался, будто с похмелья.

— Живы, и будут жить. У некоторых в ушах кровь. Видимо, ваше нападение было звуковым — как минимум. Может быть, не только звуковым, — в глазах дочери капитана Милошевича мелькнул странный огонёк, но Драган подумал, что это, должно быть, просто отражение масляного светильника.

— Кого-нибудь из наших зацепило? –

— Никого, — девушка машинально потрогала подбитую скулу, поморщилась.

— Где Лазарь Стоянович?

— У Северной лестницы.

— Потому что оттуда ближе всего до Нижнего бастиона?

— Именно так, — она слегка улыбнулась. — Ждёт приказа. Если переговоры сорвутся — поведёт в атаку своих людей. С ним все, кто были при вас в Муо, и кто ходит на его «Дельфине».

— А Радоничи?

— Кто?

— Радоничи. Сын, зятья, внуки Данило Радонича.

Эва растерянно пожала плечами:

— Я их не знаю.

— Старик, который был со мной у лестницы.

— Ах, этот… Его тело унесли двое мужчин. Всех убитых мы пока что сложили в соборе Святого Трифона. Всех наших убитых, — добавила она.

— А австрийцев?

— На площади перед собором.

— Милан жив? — парень попробовал встать, но почувствовал, что ослабевшие ноги отказываются слушаться.

— Твой верный страж? Жив, караулит у двери.

— Милан! — позвал Владич. Скрипнула дверь, залив комнату ослепительным после темноты солнечным светом, который тут же перекрыла высокая фигура пастуха. — Помоги подняться, — Драган протянул руку и, поддерживаемый верным телохранителем, встал.

Эва хмыкнула:

— Не очень-то воинственный у тебя сейчас вид, господарь.

— Ничего. Это к делу не относится.

— Относится. Если ты намерен прямо сейчас начать переговоры с майором Мозером.

— Я намерен сначала побывать в соборе.

Опираясь на руку пастуха, Драган медленно прошаркал к двери. Тихие шаги позади сказали ему, что девушка идёт следом.

— Милан, ты знал Данило Радонича?

— Д-да, г-господарь.

— Он в соборе?

— Д-да.

— А его родные? Здесь сегодня сражались его сын, зятья, внуки.

— Они с-с ним, г-господарь.

Парень зажмурился и постоял немного, то и дело чуть приоткрывая глаза, чтобы побыстрее привыкнуть к свету. Казалось, солнечные лучи начинают вливать в тело покинувшие его силы. Ноги и руки слушались всё лучше, и к тому моменту, когда они преодолели последнюю лестницу, Драган уже мог идти без помощи Милана. Правда, шагал он всё ещё небыстро, слегка вразвалку, как моряки, когда они сходят на берег после долгого плавания. Двое черногорцев, стоявшие на часах у входа в Ратушу, подтянулись и проводили господаря любопытными взглядами.

Перед собором на площади в самом деле лежали в три ряда трупы убитых австрийцев. Владич поморщился, увидев среди истерзанных мундиров и штатских сюртуков несколько женских платьев и детских костюмчиков.

— Кто это сделал? — спросил он вполголоса у пастуха, кивком головы указав на них. На скулах парня заиграли желваки.

— Не зн-наю, г-господарь.

— Узнай.

Они шли через площадь: Милан за левым плечом Драгана, Эва Милошевич за правым. У распахнутых настежь дверей собора толпились люди, на паперти сидели несколько раненых, которых перевязывали женщины. Внутри храма скамьи были сдвинуты к стенам, и вдоль прохода лежали тела, а под высокими древними сводами перекатывалось горестное эхо стенаний.

Владич почти сразу увидел Данило Радонича. Старик лежал под кафедрой, слева от него было тело мужчины лет сорока, с широкой сабельной раной через всю грудь. Справа — тела двух парней, лет пятнадцати-шестнадцати. Вокруг всех четверых стояли на коленях ещё двое мужчин, парень лет семнадцати, три женщины и пять девушек и девочек. Женщины плакали молча, мужчины лишь хмуро смотрели на погибших.

Драган прошёл от дверей до кафедры, вглядываясь в лица других убитых. Некоторых он узнавал — моряка с «Дельфина», нескольких добровольцев, помогавших ремонтировать церковь в Муо. Другие были ему незнакомы. Остановившись возле семейства Радоничей, парень подождал, пока его заметят. Медленно, одно за другим, повернулись к нему горестные лица.

— Вы должны знать. Это я убил Данило, — проговорил парень, глядя на двух мужчин, которые при этих словах вскочили на ноги. — Он предложил свою жизнь, и я принял его дар. — Мужчины замерли, растерянно переглядываясь. Потом один из них, с виду чуть постарше и массивнее, провёл рукой по лицу, будто силясь смахнуть накопившуюся усталость.

Владич ждал. Мужчина стиснул зубы, зажмурился и затряс головой, как пёс, выбирающийся из воды после купания. Затем снова открыл глаза и посмотрел на парня:

— Это была его воля, господарь. И благодаря его жертве и твоему дару мы сегодня победили.

— Мы ещё не победили, — возразил Драган. — Но если мы победим — то это будет только благодаря всем, кто сейчас лежит здесь, — он обвёл рукой пространство собора, и прямо-таки кожей ощутил, как на сказанные слова к нему поворачиваются заплаканные, искажённые горем лица.

— Все, кто лежат здесь, — голос господаря зазвучал громче, — принесли свою жертву. И пусть то, что я скажу сейчас, не умалит её, — голос Драгана уже гремел под сводами, где утихли последние отзвуки рыданий. Слова, как недавно пули, отскакивали от холодного камня, рвались наружу сквозь распахнутые настежь двери. Парень чувствовал на себе тяжёлые взгляды собравшихся. Мужчины слушали в насторожённом молчании. Женщины продолжали беззвучно всхлипывать, глядя на человека, который, пусть и косвенно, был виновником их горя.

— Мы ещё не победили, но мы сделали шаг к нашей победе. И плата за этот шаг была бы куда выше, если бы не жертва Данило Радонича. Пусть люди помнят и пусть передадут потомкам, — он посмотрел на говорившего с ним мужчину. — Ты сын Данило?

— Да, господарь.

— Как тебя зовут?

— Петар.

— Я прошу тебя, Петар Радонич, принять как благодарность за заслуги отца и в память о нём титул стража бастиона Гурдича. И пусть этот бастион под охраной твоего рода никогда не падёт перед врагами.

Ошарашенный крестьянин изумлённо смотрел на парня. А тот, слегка склонив голову, развернулся и зашагал назад, к выходу из собора. В дверях, среди толпы вооружённых повстанцев, раненых, женщин и невесть как затесавшихся сюда детей, стояли Милан и Эва, не меньше Петара удивлённые решением господаря. Драган, поравнявшись с ними, посмотрел на пастуха:

— Найди тех, кто решил мстить женщинам и детям. Немедленно.