У греков (как, впрочем, и у латинян) трудно найти понятие, подобное понятию «сексуальности» и понятию «плоти». Я имею в виду такое, которое отсылало бы к некой единой сущности и позволяло бы объединить в один ряд разные и, казалось бы, далекие друг от друга явления – не только различные типы поведения, но также и ощущения, образы, желания, инстинкты, страсти – как имеющие одну и ту же природу, проистекающие из одного и того же источника и предполагающие один и тот же тип причинности[20].

Конечно, греки располагают целым рядом слов для обозначения различных жестов и действий, которые мы называем «половыми / сексуальными» [ «sexuels»]. Они располагают соответствующим словарным запасом для обозначения конкретных практик. У них есть более расплывчатые термины, отсылающие в общем случае к тому, что мы называем половыми «отношениями», «контактами», «связями» – такие, как sunousia, homilia, plēsiasmos, mixis, ocheia. Но найти общую категорию, к которой относятся все эти жесты, действия и практики, оказывается гораздо сложнее. Греки охотно используют субстантивированное прилагательное ta aphrodisia[21], которое латиняне приблизительно переводят как venerea. «Любовные удовольствия» [ «plaisirs de l’amour»] или «вещи» [ «choses»], «половые отношения» [ «rapports sexuels»], «плотские дела» [ «actes de la chair»], «чувственные наслаждения» [ «voluptés»], – мы стараемся, как можем, подобрать эквивалент по-французски. Но различие в понятийных системах делает затруднительным точный перевод. Дело не в том, что наша идея «сексуальности» охватывает какую-то гораздо более широкую область; дело в том, что она имеет в виду реальность другого типа. В нашей морали и в нашем знании она выполняет совершенно иные функции. В свою очередь, мы не располагаем понятием, которое бы выделяло и соединяло в некое целое совокупность явлений, аналогичную совокупности aphrodisia. Поэтому, возможно, мне простят, что я нередко оставляю в тексте греческий термин в его оригинальной форме.

В этой главе я не стремлюсь дать исчерпывающее изложение или хотя бы даже краткий систематичный обзор всех философских и медицинских доктрин с V по начало III века до н. э., в которых затрагивалось бы удовольствие в целом и половые удовольствия в частности. В качестве подготовительной работы, предваряющей анализ четырех основных типов стилизации полового поведения (которые были разработаны соответственно: в Диететике – в отношении тела; в Экономике – в отношении брака; в Эротике – в отношении юношей; в Философии – в отношении истины), я попытаюсь обозначить здесь несколько общих черт, которые послужили для этих сюжетов основой, поскольку они были одинаково характерны для разных примеров рефлексии об aphrodisia. Можно согласиться с распространенной точкой зрения, согласно которой греки этого периода были гораздо более открыты по отношению к определенным видам полового поведения, чем христиане Средних веков или европейцы периода современности. Можно согласиться также и с тем, что провинности и проступки в этой области были для греков чем-то гораздо менее скандальным и требующим наказания, тем более что не было никаких институтов – ни пастырского, ни медицинского типа, – которые стремились бы определять, что в таких вещах является разрешенным, а что – запрещенным, что – нормальным, а что – ненормальным. Можно согласиться и с тем, что греки придавали всем этим вопросам гораздо меньшее значение, чем мы. Но даже согласившись, или предположив, что всё это действительно так, мы упираемся в неустранимый факт: этими вопросами греки тем не менее были обеспокоены; и были мыслители, моралисты, философы, врачи, считавшие, что того, что предписывают или запрещают законы полиса, и того, что считает допустимым или недопустимым общепринятый обычай, недостаточно, чтобы должным образом направлять половое поведение мужчины, заботящегося о самом себе; способ, каким следует практиковать такие удовольствия, они признавали моральной проблемой.

На этих нескольких страницах я как раз и хотел бы определить общие аспекты того, каким образом греки размышляли над этими вопросами, очертить общую форму морального вопрошания, которую они выработали в отношении aphrodisia. И для этого я буду обращаться к текстам, которые очень сильно отличаются друг от друга; в основном это будут тексты Ксенофонта, Платона и Аристотеля; и я попытаюсь восстановить не «доктринальный контекст», который мог бы помочь определить для каждого текста и каждого автора его особый смысл и специфическую ценность, но «поле проблематизации», которое было для них общим и сделало их все возможными. Речь идет о том, чтобы выявить в его общих характеристиках процесс формирования aphrodisia как области морального внимания [souci moral]. Я буду опираться на четыре понятия, которые часто встречаются в рассуждениях на тему половой морали: понятие aphrodisia, с помощью которого можно определить, что в половом поведении признавалось «этической субстанцией»; понятие «использование» [ «usage»], chrēsis, позволяющее выявить тип подчинения [type d’assujettissement], которому должна соответствовать практика таких удовольствий, чтобы заключать в себе моральную ценность; понятие enkrateia, самообладание/власть [maîtrise], определяющее позицию, которую до́лжно поддерживать по отношению к самому себе, чтобы конституировать себя в качестве морального субъекта; наконец, понятие «воздержность/благоразумие» [ «tempérance»], «мудрость» [ «sagesse»], sōphrosunē, которое характеризует морального субъекта в его конечном самоосуществлении. Таким образом мы сможем очертить то, что структурирует моральный опыт половых удовольствий, – его онтологию, его деонтологию, его аскетику и его телеологию.