Когда всё меняется, возникает стремление понять форму этого изменения и найти законы или, по крайней мере, обнаружить тенденции. Как уже говорилось, большинство древних философов считало движение в природе и истории цикличным. Многие явления, такие как движение звезд, смена суток и времен года, цветение и увядание растений, подтверждали эту точку зрения. Политическая история, казалось, также развивается аналогичным образом, даже было разработано учение о круговороте форм государственного устройства. Философия Нового времени, однако, исходила из того, что в результате развития науки и техники появилось нечто совершенно новое и в целом цивилизация коренным образом изменилась. С начала XVIII века целостное понимание и оценка этого поворота становится задачей новой дисциплины – философии истории.

Одна из наиболее важных и влиятельных работ принадлежит перу философствующего теолога Гердера. Он всегда упоминается как один из тех, кто дал важнейшие импульсы историческому исследованию и мышлению. В отличие от большинства историков и философов истории, Гердер включал в историческое развитие и природу. Ему было важно подчеркнуть, что и в естественном, и в человеческом мире действует одна и та же сила. Поэтому его неоконченный главный труд по философии истории начинается с подробного изображения естественного развития. Основываясь на знаниях того времени, он описывает постепенное формирование Земли в контексте Вселенной, затем появление растений, животных и человека – это ранняя теория эволюции, подразумевающая творящую божественную силу, которая обнаруживает себя в истории как природы, так и человека [1]. Речь, однако, не идет о том, что человечество – лишь средство для божественных задач. Гердер пишет: «Божество помогает нам только через наше усердие, наш разум, наши собственные силы» [2].

Быстро становится очевидным, насколько в человеческой истории велико значение внешней природы, структурной организации Земли. Гердер стремится показать единство человеческого рода в многообразии его самых разных проявлений, или наоборот: он хочет, чтобы учитывались различия, индивидуальность отдельных людей и народов, но без отказа от идеи единства человечества. Многообразие природных и культурных различий между людьми невозможно осмыслить без учета географических и климатических условий. Моря, горные цепи и реки разделяют людей, создавая возможность для специфических путей развития. Поэтому они, как поясняет Гердер, образуют «общие начертания [всей] человеческой истории» и всегда были «границами, линиями, определявшими течение всемирной истории»[60]. От них зависит, суждено ли появиться пастушескому народу, народу охотников или рыбаков и торговцев. Чем более разнообразна эта природная основа, чем более в ней сосуществуют вода и суши, тем многообразнее устройство мира людей. Поскольку на просторах Азии нет разделяющего моря, населяющие ее народы оказывали влияние друг на друга, так что «все они стоят примерно на одной ступени развития», – а в образе жизни и культуре народов, живущих вокруг «маленького Красного моря», напротив, существуют «небывалые различия» [3].

В этом, согласно Гердеру, кроется ключ к пониманию культурного многообразия Европы – это именно разнообразие природы, создавшей вокруг Средиземного моря самые разные границы с помощью горных хребтов, рек, островов, морских бухт и мысов. Народы, пришедшие с Востока и встретившиеся здесь, «могли и жить вместе, и разъединяться, и оказывать свое влияние друг на друга, и жить мирно; многократно почлененная небольшая часть света стала ярмаркой народов, все народы мира толклись на этом малом пространстве». Именно смешением различных народов и культур объясняется возникновение Европы:

Одно Средиземное море – ведь оно определило всё лицо Европы! Можно даже прямо сказать, что только оно и послужило мостом, по которому шла и переходила в Европу культура древности, культура Средневековья… Восточное море [имеется в виду Балтийское море. – А. Н.] уступает ему по значению: оно севернее, суровые, жестокие народы живут по его берегам, земли тут неплодородные, скудные, это как бы второстепенная дорога на всемирную ярмарку народов; однако можно сказать, что Восточное море – это окно для всей Северной Европы. Не будь его, и все живущие поблизости народы остались бы варварами, земли прозябали бы в холоде и не были бы населены. То же можно сказать о горах между Францией и Испанией, о проливе, разделяющем Англию и Францию, об очертаниях берегов Англии, Италии, Древней Греции. Измените границы стран, отнимите у них тут проливы, там закройте естественный путь – и вот долгими веками судьба всех народов и частей света будет протекать совсем иначе, иначе будет складываться их культура, иначе будет строиться и разоряться мир [4].

Разнообразная природа Европейского континента благоприятствует развитию гуманности: христианская религия в определенной степени способствовала единению народов, природные же условия гарантировали культурные различия. Все рассуждения Гердера о гуманности вращаются вокруг правильного соотношения единства и разнообразия.

Определяющая сила Средиземного моря изначально и прежде всего проявляется в удивительном развитии культуры Древней Греции. Будучи «окружена морем, эта прибрежная страна, вся она в бухтах и заливах, целый архипелаг островов»[61], создавала для прибывающих народов принципиальные возможности обосабливаться и взаимодействовать, воевать и торговать, в целом для самой разнообразной деятельности. Это обеспечило такой обмен идеями и такой подъем культуры в этом регионе, каковых мы на просторах материка не обнаруживаем. Факт того, что подобное географическое положение благоприятно для развития культуры, можно, согласно Гердеру, наблюдать и в других регионах:

Путешественники обнаружили, что на всех морях, на всех островах, полуостровах и побережьях, если местоположение их благоприятно, развилась такая целеустремленная деятельность и значительно более свободная культура, которые не могли бы возникнуть под гнетом однообразных, древних законов твердого материка [5].

Средиземное море стало тем, что «определяет лицо Европы», в том числе благодаря развернувшейся позже морской торговле. Оно позволило расцвести знаменитым прибрежным городам. Венеция, возникшая как место спасения и прибежища, являет для нас пример того, как торговые государства благодаря уму и трудолюбию могут «стать всем из ничего»:

Венеция лишь поздно решилась выйти из своих болот и, словно робкий обитатель ила, нащупала на берегу моря узкую полоску земли, потом сделала еще несколько осторожных шагов и, желая снискать благосклонность богатейшей империи, встала на сторону слабосильного экзарха Равенны у [правителей Восточной Римской империи]. За это Венеция получила то, на что рассчитывала, – самые весомые свободы в государстве, сосредоточивавшем в те времена почти всю торговлю мира[62].

В итоге Венеция стала доминирующей морской державой в Средиземноморье, которая доставляла в Европу товары из стран Ближнего Востока и тем самым оказывала влияние на европейскую культуру. Однако деятельность итальянских морских держав, таких как Венеция, Генуя, Пиза и Амальфи, всё еще ограничивалась пределами Средиземного моря. Народы же Северного и Балтийского морей вскоре стали доминировать во всём мире: «мореплавателям Севера принадлежал океан и вместе с океаном – целый свет» [6].

В образовании единой Европы, согласно Гердеру, особую роль сыграло, прежде всего, объединение крупных торговых городов, в котором наряду с «гражданским правом» утвердилась и «общая свобода». Эти города, над которыми «царил» Любек, сотрудничали со многими другими нациями. География их торговли расширялась через Балтийское и Северное моря, через Средиземное море и охватывала всю Атлантику. Их объединение в «торговое государство», в Ганзейский союз, превратило Европу, как говорит Гердер, «в единую общность, скрепило ее сильнее всех крестовых походов и римских церемоний»:

Ибо союз этот поднялся над религиозными и национальными различиями и основан был на взаимной пользе, соревновании в труде, на честности и порядке. Города совершили то, чего не хотели и не могли совершить государи, священники, дворяне, – они создали солидарно трудящуюся Европу [7].

Гердер прикладывает большие усилия, чтобы разъяснить, как Земля в качестве «арены человеческой истории» определяет ход всемирно-исторической драмы, однако он сохраняет достаточную критичность, чтобы не считать ее единственным условием развития. Например, на вопрос, откуда у греческих племен берутся их достойные восхищения язык, поэзия и мудрость, Гердер отвечает: «Гений Природы» даровал им «страну, жизненный уклад, время, племенной характер»[63]. В целом он называет три определяющих фактора развития: характер соответствующего народа, внешняя природа и время, то есть общая ситуация в мире. Его философия истории стремится не к отвлеченным спекуляциям или раскрытию тайных замыслов, но к тому, чтобы возвести историю в ранг науки: «История – это наука о том, что реально существует»[64]. Он был убежден даже в том, что законы могут быть выявлены и в человеческой истории, что «вся история людей – это чистая естественная история человеческих энергий, действий, влечений, история, во всём сообразная с временем и местом» [8].

Но в то же время он занимает критическую позицию по отношению к историческим событиям. Он подчеркивает всё то зло, которым человечество истязает себя с незапамятных времен из-за глупости и слепой страсти, вплоть до того, что некоторые в «бурном океане человеческой истории теряют из виду Бога, которого на твердой почве испытания природы видели своими духовными очами и почитали всем своим сердцем в каждой былинке и в каждой мельчайшей крупице вещества»[65]. Гердер непоколебимо уверен в том, что человек предназначен для гуманности, для этого ему даны разум и свобода, и он постепенно ее осуществляет [9]. Он объединяет то, что после него часто разделяли: научный и гуманный взгляд на человеческую историю. Ему принадлежит принцип суждения о широком и отчасти пустынном поле истории, требующий разнообразия без конфликта. Этот принцип – гуманность. Значимым источником формирования и признания разнообразия для Гердера является Средиземное море, предопределившее культуру классической Греции.

Понятие гуманности с тех пор существенно девальвировалось, поэтому мы позволим себе перепрыгнуть в XX век для разъяснения положения дел. Мы уже говорили об Альбере Камю, о его поклонении морю, и особенно Средиземному морю. В марксистской борьбе за окончательный переход человечества в царство коммунистической свободы он видел лишь новую подбирающуюся катастрофу и выступал поэтому за «умеренное» восстание против любого гнета, и призывал к «бунту» вместо революции. Философию, которая сохраняет меру и отвергает принудительное подчинение всего одному-единственному принципу и одной-единственной системе, он называл «средиземноморским мышлением» и противопоставлял ее доктринерскому марксизму, пропагандируемому коммунистической партией и Сартром [10]. Оставляя пространство для индивидуальной свободы, «средиземноморское мышление» Камю приближается к тому, что Гердер называл «гуманностью». Камю вынужден, конечно, избегать этого термина, поскольку во Франции его трактовали иначе, он использовался в том числе и в рассуждениях коммунистов. В свете идей Гердера формой гуманизма можно назвать скорее «средиземноморское мышление» Камю, нежели распространявшийся в то время марксизм.

Самой известной философией истории на сегодняшний день остаются, пожалуй, лекции по философии истории Гегеля, которые он читал в Берлине в период с 1822 по 1831 год, с содержанием которых мы, к сожалению, знакомы в основном благодаря конспектам его слушателей. Если Гердер назвал историю человека «чистой естественной историей» и тем самым вызвал резкую критику, то Гегель объявил историю «работой духа» и вскоре также был подвергнут критике. Несмотря на совершенно иные основания, Гегель вначале также очерчивает «арену всемирной истории», то есть географические условия: «Всемирная история есть дух в стихии мирского; мы должны знать в нем и естественное, и телесное. Естественное и духовное формируют образ, и он есть история». Он сразу же добавляет, что естественная основа ни в коем случае не ограничивает свободу воли человека, но лишь придает каждому народу свой собственный характер [11].

Гегель рисует арену всемирной истории под заметным влиянием идей Гердера, но делает это в рамках системы, стремящейся всё упорядочить. Три разных типа пригодной для жизни земли создают три различные экономические и социальные формы: а) безводные высокогорья с их равнинами благоприятствуют пастушеским народам с патриархальной организацией (пример: Африка); б) долинные равнины с их реками способствуют земледелию и возникновению крупных государств, в которых формируются нормы права, право собственности на землю (пример: Азия); в) Гегель не называет конкретной социальной формы для «прибрежных стран, непосредственно прилегающих к морю», но очень точно описывает колоссальное влияние моря на жизнь и мышление их жителей [12]:

Море вызывает в нас представление о чем-то неопределенном, неограниченном и бесконечном, и когда человек чувствует себя в этой бесконечной стихии, то это внушает ему стремление выйти за пределы ограниченного; море призывает человека к завоеваниям, к разбою, а также и к наживе, к приобретению; низменность прикрепляет человека к земле; благодаря этому он становится зависимым в бесконечном множестве отношений; но море выводит его из этих ограниченных сфер [13].

Ницше воспринимал бесконечность моря как угрозу, у Гегеля оно манит людей выйти из привычного способа поддержания жизни, в котором они себя сами «закапывают». В преследовании посредством мореплавания собственного материального интереса люди преображаются, в них развиваются храбрость и осознание индивидуальной свободы.

Те, кто плавает по морю, также хотят приобретать, наживаться, но применимое ими средство нецелесообразно в том отношении, что они подвергаются опасности лишиться собственности и даже жизни. Итак, средство оказывается противоположностью того, к чему они стремятся. Это делает обращение к данному средству чем-то смелым и дает человеку осознание большей свободы и независимости. Море пробуждает мужество; те, кто плывет по нему, чтобы обрести жизнь и богатство, должны добиваться их приобретения с помощью опасности, быть храбрыми, рисковать и презирать жизнь и богатство[66].

Природа, иное духа, ведет себя, таким образом, подобно умному педагогу. Море воспитывает в человеке, озабоченном лишь добычей денег, нечто «благородное», добродетель храбрости. Поскольку, по Гегелю, история – это работа духа, постольку из этого следует, что море находится в союзе с человеческим духом и служит инструментом и средством его развития. Море способствует дальнейшему развитию духа и иным образом. Бездной опасностей оно развивает рассудок и находчивость человека. Он должен стать умным и хитрым, если желает утвердить себя в этой стихии. В гегелевской философии истории подлинными героями истории являются идеи и понятия, идея государства и, прежде всего, идея свободы. Гегель, как и Ницше, очеловечил, персонифицировал море с помощью языка, ему тоже удалось в должном свете показать в своих лекциях его коварство. Море пробуждает хитрость, поскольку человеку приходится бороться со стихией, которая, казалось бы, подчиняется всему, повинуется любым формам, но тем не менее остается губительной:

Ведь храбрость в борьбе с морем должна в то же время быть хитростью, так как приходится иметь дело с коварной, опаснейшей и наиболее обманчивой стихией. Эта бесконечная поверхность абсолютно мягка, потому что она не оказывает сопротивления никакому давлению или даже дуновению; она выглядит бесконечно невинно, уступчиво, дружелюбно и нежно, но именно эта податливость обращает море в опаснейшую и ужаснейшую стихию. Такому обману и насилию человек противопоставляет только простой кусок дерева; он полагается лишь на свое мужество и на свое присутствие духа и таким образом переходит с твердой земли на нечто, лишенное опоры, сам увлекая за собой изготовленную им почву. Корабль, этот лебедь моря, рассекающий быстрыми и плавными движениями волнистую поверхность или описывающий на ней круги, является орудием, изобретение которого делает величайшую честь как мужеству человека, так и его уму [14].

Когда Гегель воздает похвалу кораблестроению, в нем раскрывается философ, который не превозносит простую жизнь на лоне природы подобно Руссо, но трактует человека как того, кто освобождается от ограничений природы, преобразуя ее, что только и делает его истинным человеком. Это освобождение является частью его становления. Отсюда становится понятным, почему «принцип моря» [15], о котором говорит Гегель, включает в себя и становление: море благоприятствует накоплению опыта и изобретениям, существенным образом расширяющим способности человека и его горизонт.

Поэтому море у Гегеля столь важно для понимания Европы: «Европейское государство может быть великим лишь в связи с морем. Море хотя и разделяет страну, но соединяет людей. В море заключено то своеобразное стремление, которого недостает азиатской жизни» [16]. Согласно Гегелю, для истории Европы имело огромное значение то, что здесь, в отличие от азиатских империй, люди следовали приглашению моря и использовали его возможности. Это верно уже и прежде всего для Древней Греции, где люди чувствовали себя дома и на суше, и на море, вели своего рода «земноводное существование»[67], поскольку Греция «состоит из территории, которая очень расчленена, – из множества островов земли на суше, которая сама походит на острова»[68]. Такое географическое положение, многообразное переплетение суши и моря способствовало, по Гегелю, «разнообразию» и «подвижности греческого духа»[69]. Кроме того, она была заселена – и опять же благодаря морю, «облегчающему сношения» между частями этой страны, – «отчасти совершенно чужеземными племенами». Таким образом, греческий народ обрел свое национальное единство путем постепенного преодоления раздробленности и заключенной в самом себе «чужеродности». Именно так из «стечения разнообразнейших наций» образовался «прекрасный, свободный греческий дух» [17]. Высокая греческая культура возникла не из некоего уникального твердого национального характера, но лишь из растворения чужеродных влияний друг в друге. В этом проявляется, по Гегелю, всеобщий принцип духа, которому необходимо сформировать себя из непосредственно данного наличного бытия, в противоборстве с тем, что остается иным: «Истинная противоположность, которая может существовать для духа, духовна; только благодаря присущей ему самому чужеродности он становится способен существовать как дух»[70].

Как и в философии истории Гердера, так и у Гегеля Средиземное море играет важнейшую роль в истории не только Европы, но и всего Старого Света. Ведь если в Новом Свете Северная и Южная Америки связаны лишь формально, с помощью узкой полоски земли, то в Старом Свете три его континента – Европа, Африка и Азия – по-настоящему соединены Средиземным морем. Оно – средство и среда коммуникации, ведь реки и моря никогда не разделяют, но всегда объединяют людей. «Следовательно, Средиземное море является соединителем трех частей света и центральным пунктом всемирной истории»[71]. Вокруг Средиземного моря расположены влиятельные культурные центры: Дельфы и Афины, Рим, Иерусалим, Мекка и Медина, Александрия, Карфаген. Это не столько центры власти и господства, сколько места религии, искусства и науки: всемирная история для Гегеля – это развитие именно духа. Отсюда его резюме: «Итак, Средиземное море есть сердце Древнего мира, так как оно обусловливает и оживляет его. Без этого моря нельзя себе представить всемирную историю, как нельзя себе представить Древний Рим или Афины без форума, где всё стекалось» [18]. Таким образом, Средиземное море создает единство или связанность всемирной истории, важнейшие этапы которой берут свое начало, согласно Гегелю, именно здесь.

Гердер и Гегель превозносят Древнюю Грецию: Гердер видит в ней исток исторического мышления, которым он сам занимается. Гегель начинает свои рассуждения с аналогичного замечания: «У греков мы сразу чувствуем себя дома, потому что мы находимся в сфере духа» [19]. Для обоих философов Греция – источник европейской культуры, постепенно складывающейся и развивающейся благодаря объединению различных народов Средиземноморья, причем Гердер подчеркивает различия, а Гегель – возникающее единство. Империи Азии, по мнению обоих, получили совершенно иное развитие, поскольку у них не было Средиземного моря.

Тем не менее для Гердера и Гегеля Греция не была еще тем местом, где Европа достигла вершины своего развития. По Гердеру, та форма гуманности, которая должна распространиться по всему миру, развилась лишь позднее в Северной Европе. По Гегелю, Древняя Греция представляет собой лишь юность духа, достигающего зрелости только на севере под влиянием христианства. Согласно его схематическому обзору, в Азии свободен был лишь один человек, в античном мире таких было несколько, и только в современности человек как человек является свободным. Признание свободы всех – это достижение модерна. Гегель был явным теоретиком прогресса, Гердер же – осторожным. Оба мыслили – как сегодня говорят – европоцентрично, поскольку видели в Европе исток всемирно-исторических перемен. Эта перспектива была неразрывно связана с тем принципиальным критерием, который каждый из них примерял ко всей человеческой истории: у Гердера это гуманность, у Гегеля – свобода. Начало формирования этих принципов оба видели прежде всего в Европе, мировая же история, как им казалось, занята их постепенным развертыванием до всеобщей значимости.

Мысль о том, что географические положения дел создают значимое условие человеческой истории, оказалась плодотворна и для эмпирических наук. В кругу так называемого немецкого идеализма следовать ей было тем легче, чем больше эта философия стремилась снять жесткое противопоставление субъекта и объекта, духа и природы, сделать их взаимосвязь понятной. В начале XIX века географ Карл Риттер, получивший философское образование, разработал учение о Земле, которое планомерно связывает природу и мир человека, стремится даже служить самопознанию человека, ведь последний всегда привязан к определенной естественной среде. Гегель в своей философии истории опирался на работу Риттера.

Новая география Риттера всё еще напоминает античную theoria. Он, как и Гумбольдт, призывает понимать природу как великую взаимосвязь, где всякое единичное – часть целого, великого целого, где полярные силы и противоположности создают гармонии или стремятся к равновесию, а все различия в конечном счете предполагают глубокое единство. Увиденная таким и только таким образом природа для человека «излучает свет и жизнь: действительно, ее сияние настолько ослепительно, что он не способен постичь его абсолютную полноту» [20]. Современные географы, вероятно, посмеются над этим поэтическим порывом, однако в нем заключен важный мотив исследовательской работы Риттера: это восхищение величественной природой, один только вид которой позволяет прозреть ее божественное происхождение. Скрыто действующие законы природы еще только предстоит уловить. Так проясняется господствовавший в то время идеал науки, которым не стоит пренебрегать и сегодня: наукой считалось не накопление подтвержденных фактов, но проникновение в их взаимосвязь, а значит, и во взаимосвязь между природой и историей. Согласно Риттеру, взаимодействие между предметами в целесообразно устроенном мире осуществляется прежде всего благодаря текучим, то есть постоянно движущимся элементам: воздуху, тепловой энергии и воде, которые могут с легкостью распространяться. В особенности вода обеспечивает объединение и связь не только в природе, но и в человеческом мире, вплоть до «мировой связи через океаны», и везде вода таким образом приводит к «росту культуры» [21]. Поскольку географ Риттер рассматривает природу в свете интересов человека, использующего моря в качестве транспортных путей, постольку для него вполне очевидно, что в конечном итоге океаны всегда объединяют, а не разделяют.

В 1845 году Эрнст Капп в своей философии географии предпринял попытку более четко проработать влияние различных водных систем на историю человечества. Свою основную мысль он развивал, опираясь на Риттера и Гегеля: человеческий дух и природа ведут себя как душа и тело; первый – это внутреннее природы, ее душа, внешняя природа – это тело или место обитания духа. На основании этого принципа человеческую историю и природу можно различать, но не разделять. Философия мировой истории не должна исключать природу, она должна сосредоточиться на взаимодействии между природой и человеческим миром, тематизировать его. Будучи «развитием процесса между природой и духом», мировая история заключает в себе «в опосредующем единстве и жизнь человечества, и жизнь земного шара» [22].

Связь между философской географией и философией истории у Каппа становится особенно отчетливой тогда, когда он подчеркивает существенное значение воды: она является жизнетворным элементом мировой истории и задает направление ее развития [23]. Как уже отмечалось, Гегель видел прогресс человечества в трех великих шагах: от свободы только одного человека к свободе всех. Этот ход Капп дополнительно обосновывает тремя водными системами. Восточный мир был определен влиянием рек, поэтому Капп называет его «потамическим»; греко-римская Античность пребывала под влиянием Средиземного моря, это был «талассический» мир; наконец, в современности наибольшее влияние приобретает океан, возник «океанический мир». Распространение принципа свободы идет, таким образом, параллельно росту размеров соответствующих водных систем. Поскольку все реки и моря объединяют и связывают, они служат свободному перемещению и общению людей, а значит, и разрушению автократической власти.

Если взгляд на целое природы и истории у Риттера и Каппа напоминает об античной философии, то их философия географии имеет совершенно иную, новую направленность: в центре стоит уже не вечный порядок природы, но развитие человечества, следующее своему предназначению. Поэтому Риттер называет природу в том числе и «воспитательным домом» человеческого рода, в котором люди учатся нравственности, а для Каппа земля имеет «этическое предназначение»: свой смысл она обретает в связи с находящейся в процессе становления свободой человека. Можно видеть, что эта смелая философия определяет природу как элемент истории человеческого прогресса. Для Аристотеля космос был значим сам по себе, эти же современные теоретики объявляют природу значимой для развития духа, поскольку дух – это внутреннее природы. Поэтому как у Гегеля, так и у Каппа ключевая роль в мировой истории отводится Средиземному морю: это место первого прорыва к свободе, область происхождения западного мира, а для Каппа – еще и неизменный центр мировой истории. Капп с большим одобрением цитирует французского экономиста Мишеля Шевалье, полагавшего, что между народами Средиземноморья возникнет мир, способный стать примером для всего человечества [24].

В своей философии истории Гегель, как и многие историки до него, видел в начавшихся в XV веке путешествиях первооткрывателей, равно как и в расцвете искусств и возвращении к античной философии, предвестников новой эпохи, Нового времени, как его вскоре стали называть. В этих отважных предприятиях «португальских и испанских героев-мореплавателей» проявлялось «страстное желание человека узнать свою землю», то страстное желание, которое Гегель видел и в бурно развивающихся эмпирических науках. Эти путешествия с целью поиска и открытия новых земель изменили весь взгляд на мир: «Человек узнал, что земля кругла, что, следовательно, она является для него чем-то замкнутым», – важное знание, поскольку для человека Земля теперь стала познаваема во всей ее целостности, ее границы более не вели к неведомому и чудовищному. Таким образом, вступление в Новое время было для Гегеля большим шагом вперед; более того, он говорил, что открытие новых морских путей и стран, наряду с искусством и наукой, «можно сравнить с утреннею зарею, которая впервые после долгих бурь опять предвещает прекрасный день» [25]. Тем не менее собственно началом Нового времени для него была Реформация; в ней он видел совершенно новое сознание и конец старого общества. Капп связал эти события, открытия и Реформацию, смелой мыслью. Около 1500 года человеческий разум преодолел свои «пространственные барьеры» и все свои прежние границы в целом. Это проявилось и в открытии Нового Света, и в астрономии Коперника, и в Реформации. По Каппу, основу этой глобальной трансформации составляло открытое море:

Без океана нет Колумба! Открыта новая половина Земли, римский мир перестал быть всем миром, Рим перестал быть его центром, Земля больше не фиксированный центр мира, – без океана нет никакой новой системы мира, нет никакой Реформации без океана! [26]

Изучая сегодня эти философские теории всемирной истории, колеблешься между восхищением и скептицизмом. Несомненно значимой представляется попытка осмыслить тесную взаимосвязь истории человечества и природы. И современная география не может не принимать во внимание цивилизационный процесс, и историческая наука в самых разных формах тематизирует значение природных условий и особенно моря для человеческого мира [27]. Но едва ли кто-то сегодня способен разделить убеждение в том, что прогресс человечества направлен к нравственности и свободе. Сейчас мы увидим, как изменился взгляд на природу и историю после того, как этот исторический оптимизм оказался подвергнут сомнению и критике.