В первой трети XX века, под впечатлением от Первой мировой войны, всё внимание стянула на себя совершенно иная философия истории: речь идет о влиятельной работе Освальда Шпенглера «Закат Европы». Здесь происходит отказ от европоцентризма, как и от веры в прогресс; Шпенглер даже отрицает какое-либо великое историческое взаимодействие: никакое взаимовлияние не связывало, по его мнению, различные культуры. Его знаменитая работа – «морфология мировой истории», как сказано в подзаголовке, описание образов восьми высоких культур, выделяемых Шпенглером. Подобно растениям, они вырастают одна за другой, расцветают и, как все без исключения организмы, снова погибают. Несмотря на то, что эта точка зрения абсолютно не является идеалистической и показывает историю человечества как естественный процесс, природные условия, суша и море, как ни странно, не играют в ней практически никакой роли. Пусть Шпенглер и утверждает, как Гердер и Гегель, что море всегда связывало ранние культуры и народы, пусть он полагает, что античная культура располагалась «по берегам архипелага и облегала море, как собственный центр тяжести» [28], однако у него из этих утверждений и полаганий не вытекает никаких следствий. Причина в том, что для Шпенглера тем, что определяет историю человечества, является не внешняя природа, а «судьба» и, при ближайшем рассмотрении, так называемая душа [Seelentum] народов. Она была и остается настолько разной, что культура классической Античности не имела влияния на последующую Европу.

Шпенглер доверял своей интуиции больше, чем исторической науке, и, вдохновленный Ницше, пришел к убеждению о том, что античная культура вокруг Средиземноморского бассейна была «аполлонической», статичной, привязанной к собственному родному горизонту; люди Античности не знали жажды странствий, а купцы не осмеливались покидать Средиземного моря. С другой стороны, северные народы, впоследствии определившие облик Европы, были «фаустианскими», полными жажды завоеваний и открытий. Они были «стремящимися к господству людьми» [Herrenmenschen], которые освободились от связи с землей и подчинили себе крестьян, они же были подлинно «морскими народами», развивавшими мореплавание с незапамятных времен:

Цель морских путешествий тогда была той же, что и всегда: самоотверженное странствие, блуждание по «сырым тропам беспокойного моря» в поисках более красивой и богатой жизни без рабского труда, выбор родины, которая для крестьянина оставалась унаследованным без какого-либо выбора клочком земли и здесь впервые стала предметом поиска и обнаружения, определяемым свободным движением и вольным, более широким горизонтом жизни. В конечном счете корабль, море становятся родиной. Здесь из первобытных состояний человеческой души заявляет о себе факт того, что человек по природе был бродячим хищником, пока не запутался в собственной культуре, где каждая новая форма выражения жизни становилась новыми оковами. Мировая история творилась пребывающими в движении племенами, не оседлыми крестьянами, вопреки им. Открытая равнина и открытое море породили создателей народов и государств, великих деятелей. Крестьянство претерпевает историю, движущуюся мимо него, всадник и моряк творят ее и тратят себя в ней. Трагедия человеческой истории разыгрывается существами свободного пространства, вырвавшимися из рабства плодородной земли [29].

Как и у Гегеля, море служит свободе, но понимается оно у Шпенглера совершенно иначе. Теперь восхваляются «стремящиеся к господству люди» [Herrenmenschen], подчинившие себе остальных. В истории речь больше идет не о свободе всех, но о свободе некоторых, речь идет об их власти. Неудивительно, что у Шпенглера больше нет четкого различия между морской торговлей и морским разбоем: «Слабыми повелевают, с сильным надо договариваться» [30].

Шпенглер писал свою работу для Запада, для последней высокой культуры, для «фаустианского» типа человека Севера, который теряет свою сущность в современном государстве, прежде всего в человеческих массах больших городов, так что его культура теперь также переходит в стадию застывания, в цивилизацию, тем самым «великая история» достигает своего конца. «Это – спектакль, бесцельный и возвышенный, как кружение звезд, вращение Земли, чередование суши и морей, льдов и девственных лесов на суше. Можно им восхищаться или, напротив, оплакивать – однако он разыгрывается перед нами» [31].

Эта влиятельная универсальная история, вызывавшая беспокойство и среди таких философов, как Мартин Хайдеггер, рисует совершенно иную картину природы и истории, нежели классическая философия истории. Море, по Шпенглеру, не формировало античную цивилизацию, а последняя не оказывала влияния на Европу, которая возникла на севере только около 900 года. Предметом истории являются не гуманность и свобода, но развитие силы действия и «души» [Seelentum] народов. Возможно, кто-то и сегодня согласится с тем, что современные горожане переносят свою родину – город – в горы и к морю (можно вспомнить о гостиничных сетях на побережьях), что история человечества в целом бессмысленна. Однако у каждого, вероятно, возникнут сомнения в отношении того, что Шпенглер полностью отделяет античную культуру от Европы и не признает никакого значения за Средиземным морем для Европы. Первый тезис опровергается почти любым занятием философией, второй тезис вскоре тоже был подвергнут критике, и именно поклонниками Шпенглера.

Соответствующая корректура была предпринята и в другом описании форм культуры, в этнологии, или – как она тогда называлась – народоведении. Лео Фробениус, основатель этнографической «морфологии культуры», в своей книге «О культурном царстве суши» 1923 года объявил, что современная техника, всемирная торговля и транспорт «разрушили западную мировую историю» и теперь необходима новая ориентация. Она должна формироваться на основе географических условий культуры, различия между сушей и морем [32]. В 1924 году Курт фон Бекманн продолжил это рассуждение и опубликовал труд «О культурном царстве моря» [33]. Суша и море в такой перспективе – это противоположности, «полюса», порождающие различные формы культуры. Он предпринимает попытку объяснить всю человеческую культуру с помощью противопоставления суши и моря.

Не всё, что мы читаем о море в этой этнологии, является новым. Бекманн характеризует море как чрезвычайно изменчивую стихию, полную контрастов, которая тем не менее везде остается тождественной самой себе. «Широта, единство и однородность» – сущность моря, и поскольку оно – самое обширное из всего, что есть на Земле, оно является «подобием бесконечности», бесконечности пространственного представления. Таким образом, море находится в напряжении относительно суши, своего контрполюса:

Море противонаправлено суше. Оно – единство в трансформации, бесконечность, даль. Суша – это разнообразие в устойчивости, конечность, близость. Вся сущность моря – это пространство. На суше в недрах явлений царит время. У моря есть только одно время. На суше есть времена года [34].

Всё это звучит несколько глубокомысленнее, чем есть на самом деле, стоит сравнить хотя бы тропические леса с Северным Ледовитым океаном. Уже Карл Риттер говорил, что самая большая полярность земного шара – это противоречие между «северо-восточным материковым полушарием и юго-западным водным полушарием», между «миром суши» и «миром воды» [35]. Бекманн развил эту идею полярности. Полярность пронизывает всю природу; противопоставление суши и моря – лишь один из примеров, пусть и самый важный для человеческого мира. Подобно тому, как все полюса ищут и находят свой баланс напряжения, суша и море соединяются на побережьях. Высокие культуры были сформированы только в прибрежных районах.

Чтобы иметь возможность описать «культурное царство моря» в этом поле напряжения, автор выделяет четыре стимула, с помощью которых море бросает людям вызов, побуждая их к развитию базовых форм культуры. 1. Море позволяет ловить рыбу, оно служит «источником пищи» – это «экономика» жителей побережья. 2. Море предлагает себя в качестве «пути», и таким образом возникает «торговля». 3. Море может использоваться и как «средство власти», даже если эта власть скрыта за другими целями, и поэтому оно является частью «политики». 4. Море становится для человека его собственным «переживанием», и это источник определенных форм «искусства», «знания» и «религии» [36]. Эти четыре области представляют собой последовательность, но, по Бекманну, четко друг от друга они не отделены. Разграничение аспектов полезно, оно показывает в том числе и изменение ситуации за прошедшее время, когда море превратилось еще и в сырьевой ресурс.

Философские теории прогресса, как правило, концентрируют внимание на исторических переходах к той или иной цели развития. Этнология, напротив, стремится сосредоточиться скорее на том, что оказывается забытым или даже утраченным вследствие развития цивилизации, – на так называемых первобытных культурах. Бекманн рассматривает в общей сложности три больших региона, но основную часть своей книги посвящает островному царству южной части Тихого океана, поскольку «культура тихоокеанских островов» являет наиболее сильный контраст по отношению к культуре материка. Рассматривая судостроение и домостроение, искусство и, прежде всего, мифологию этого островного мира, он смог наглядно показать, что выражение «культурное царство моря» имеет смысл. В книге приведен обзор еще двух типов культуры: «культуры прибрежных районов средней полосы» и «культуры рек Атлантики», – так что здесь, как и у Каппа, просматривается гегелевская трехуровневая схема. Новая этнология, как и прежняя философия истории, стремится дать ориентиры в поле всемирной истории и попадает в ту же колею.

В отличие от классической философии истории, современная Европа предстает уже не как источник всемирного распространения свободы, как это было в работе Каппа, но как регион, деформированный прогрессирующим культурным упадком. Абстрактный рационализм и интеллектуализм взяли верх и свели море к простому объекту, которым овладевают в политических или коммерческих целях, дух торговли стал доминирующим. Служа лишь экономическим интересам, море теперь содействует «вырождению» Европы. «И создающее культуру море стало проклятием» [37]. На фоне культуры полинезийских островов эта духовная нищета современной Европы должна стать особенно очевидной. Если философия истории с оптимизмом смотрела в будущее, то этнология интересуется древними первобытными культурами во многом с целью заставить современную цивилизацию осознать свои недостатки.

Хотя автор и хвалит образ мысли Шпенглера, и сетует вместе с ним на бездушную, техническую современность, в его книге содержится фундаментальная критика в отношении этого философа. Теперь море и суша стали настоящими героями истории в ином, нежели у Шпенглера, смысле, а пространства культуры образуют великую всемирно-историческую взаимосвязь. Поэтому древняя культура Средиземноморья не отделяется от позднейшей Европы, а о Средиземном море говорится следующее: «Сильнейшее, богатейшее и глубочайшее из того, чем мы обладаем сегодня в качестве веры и знания, возникло в этой великой области соприкосновения земли и моря» [38]. Политический совет Бекманна в конце его книги также полностью отличен от шпенглеровского: продолжают существовать лишь три жизнеспособных планетарных пространства культуры, а именно Америка, Китай и Россия. Если Германия хочет обеспечить свое существование, ей следует вступить в союз с великой Россией. Если только она этого хочет – так звучит финальный аккорд, – в этом случае ей не стоит иметь ничего общего с погибающим Западом. Поразительно, что в этой политической ориентации на службе у национального самоутверждения «культурное царство моря» и те силы моря и земли, которым посвящена вся книга, не играют практически никакой роли.

Уже один этот результат смог побудить специалиста по государственному праву Карла Шмитта более детально изложить значение моря для политической ситуации своего времени. Его «всемирно-историческое размышление», опубликованное в 1942 году под названием «Суша и море», начинается с центрального тезиса, проясняющего его точку зрения. Речь идет о борьбе стран за превосходство: «Всемирная история – это история борьбы морских держав против держав сухопутных и борьбы сухопутных держав против держав морских» [39]. О «старой борьбе за первенство между морем и сушей» говорил и Шпенглер в одной из своих лекций [40], и, как и Шпенглер, Шмитт восхищается победоносными исследователями и завоевателями. Однако, несмотря на некоторые примеры, первый базовый тезис Шмитта фактически не подтверждается, поскольку вскоре мы узнаем, что друг с другом воевали именно морские державы и что победа английского флота над испанской Армадой в 1588 году даже положила начало новой эпохе. Эссе Шмитта является скорее краткой историей растущего и меняющегося господства народов над морем, историей захватов и завоеваний. Поэтому в нем можно обнаружить интересные отсылки к кораблестроению, ведению морского боя и формам пиратства.

Все философии истории фокусировались на переломных эпохах, чтобы показать разнообразие исторического процесса и объяснить его в понятиях. Точно так же и Шмитт полагал, что ему удалось обнаружить в новой истории два эпохальных события, определивших ее дальнейшее развитие. Первое – это стихийный поворот к морю, произошедший в начале Нового времени, в XVI и XVII веках, вместе с охотой на китов, открытием морского пути в Индию и Новый Свет. В этот поворот вмешивается, как он утверждает, новое противостояние католицизма и протестантизма, вследствие чего Испания и Португалия с одной стороны и Голландия и Англия с другой – образуют «стихийные силы и противоположности» всемирной истории. Протестантская Англия одержала в этой борьбе победу, завоевала для себя океан и со своего острова основала целую мировую империю. «Британский захват моря» соответствовал прежним «захватам земель», стоящим, согласно Шмитту, у истоков всех исторических эпох, он определил линию «первого планетарного пространственного порядка, сущность которого – в отделении суши от моря». В этом упорядочении пространства Нового времени доминировала Англия: «Твердая суша отныне принадлежала дюжине суверенных государств, а море – всем или никому, или в действительности в конечном счете только одному из них— Англии» [41].

Второй поворот произошел в XVIII веке: в ходе индустриализации Англия стала еще и крупнейшей машинно-промышленной силой. Однако, по мнению Шмитта, этот процесс в конечном итоге подорвал позиции Англии в качестве доминирующей морской державы и положил начало новой эпохе:

Машина поменяла отношение человека к морю. Дерзкий тип людей, прежде воплощавший величие морской державы, утратил былое значение. <…> Промышленная революция превратила рожденных морской стихией детей моря в создающий и обслуживающий машины персонал [42].

Современные технологии всё больше расширяют власть человека над природой; даже на пароходе человек ведет себя по отношению к морю иначе, чем на парусном судне; самолет покорил третье измерение – воздух; современные средства связи также облегчают контроль над морем. Благодаря этим новым средствам власти и новому оружию мореплавание утрачивает свое великое значение, жесткое противопоставление земли и моря исчезает. Поэтому Англия, с точки зрения Шмитта, пик своей мощи оставила далеко позади. Бекманн формулировал это подобным образом уже в 1924 году, а Шпенглер еще и не признавал за современными военными кораблями их огромного значения.

У Каппа звучит мысль о том, что человеческий дух около 1500 года преодолел прежние «пространственные барьеры». Шмитт разворачивает эту мысль в тезис о двух «революциях пространства». Они образуют духовное основание тех самых политико-экономических поворотов: первая из этих революций пространства произошла в XVI и XVII веках, ведь после Джордано Бруно и Ньютона люди впервые смогли представить себе пустое пространство. Однако это объяснение не совсем убедительно, поскольку Демокрит и Эпикур уже предполагали наличие пустого пространства. И ни старые, ни более новые теории пустого пространства, по всей видимости, не повлияли на образ жизни людей. Гораздо более правдоподобно, что благодаря кругосветным путешествиям пришло осознание шарообразной формы и размеров нашей Земли. Вторую революцию пространства Шмитт обнаруживает в своей современности: «Для нас пространство стало силовым полем человеческой энергии и деятельности. Только сегодня стала возможной мысль, которая была невозможной во все иные эпохи и которую один современный немецкий философ выразил так: „Не мир находится в пространстве, а пространство – в мире“» [43]. И это второе утверждение Шмитта вызывает у нас сомнение. Поскольку Ньютон занимался физическим пространством, а Хайдеггер – пространством, в котором мы проживаем нашу повседневную жизнь, постольку их концепции пространства нельзя противопоставлять в качестве доказательств эпохальных поворотов. Изящно написанное эссе Шмитта принадлежит пытливому духу, склонному, однако, слишком быстро доверять своим политически мотивированным прозрениям. Можно предположить, что ключ к всемирной истории в виде борьбы между морскими и сухопутными державами его заставила увидеть война между Германией и Англией.

То, что эксперт по государственному праву Шмитт пишет о европейском международном праве, не соответствует действительности. Поскольку не только некоторые монахи XVI века выражали протест против колонизации и защищали права индейцев [44], но и известные представители новоевропейского естественного права, такие как Гроций и Пуфендорф, а также Кант и Гердер, резко критиковали колониальную политику европейских государств, как это уже было показано [45]. Весьма озадачивает «Послесловие» Шмитта от 1981 года: по его словам, в своей книге он стремился развить высказывание Гегеля о том, что море стимулирует развитие промышленности [46]. Гегель полагал, что благодаря промышленности мореплавание впервые получило реальное развитие, Шмитт же утверждает обратное: индустриализация и механизация были губительны для английского флота и привели к концу великого поворота к морю. В целом эти две точки зрения трудно примирить. Теория Гегеля говорила о всемирной экспансии буржуазного общества; Шмитт же пишет о подъеме и упадке могущества Британского Содружества наций. Вероятно, справедливой является интерпретация, согласно которой эта брошюра Шмитта, написанная в 1942 году, то есть в разгар Второй мировой войны, была инспирирована ожиданием скорой смены порядка, в котором еще доминировала британская военно-морская мощь, на новый «немецкий порядок пространства» [47].

Очевидно, что Шпенглер, Бекманн и Шмитт в своих взглядах на историю отказались от идеи общего прогресса к гуманности и свободе и выбрали совершенно иные руководящие принципы для отбора материала и его интерпретации. У Бекманна это морские и земные силы, у Шпенглера и Шмитта – стремление к самосохранению и завоеванию власти. Именно поэтому эти авторы более не знают цели развития для всего человечества; они хотят быть полезными в лучшем случае своей собственной нации. Тому, кто считает такой подход более правильным и близким к реальности, чем прежняя философия истории, следует заняться философией Канта. Поскольку мы действуем так, как мыслим, Кант выдвигает требование, чтобы мы, несмотря на все невзгоды и трудности, верили в возможность прогресса на пути к всеобщему миру. Только это приведет к ответственному действию [48]. Как бы ни отличались эти старые и новые мысли об истории человечества, они соответствуют потребности сосредоточиться на человеческом мире в целом или, по крайней мере, на больших взаимосвязях; каждая из них отражает роль, которую море сыграло на сцене всемирной истории.

Философия истории никогда не стремилась заменить собой исследования историков и вытеснить историографию, лишь дополнить ее или дать ей ориентиры. Однако профессиональные историки время от времени разрабатывали философские идеи для своих работ: это касается и моря. Следует выделить объемную работу Фернана Броделя о Средиземном море, впервые опубликованную в 1947 году. Автор принадлежит к научной школе, которая с 1920-х годов учит иначе и по-новому видеть человеческий мир. Эта школа сосредоточена не столько на действиях крупных государств и политических решениях, сколько на социокультурной основе этих событий, не на сенсационном и выдающемся, а на обычном, само собой разумеющемся, незаметном, на том, что обычно ускользает от сознания. В центре внимания Броделя было море.

Необычно уже то, что историк начинает свой научный труд с личного признания. Бродель говорит: «Я всегда страстно любил Средиземное море, подобно многим другим выходцам с Севера» [49]. Но совсем удивительно, что отмечает и сам автор, когда в центре крупного исторического исследования оказывается «водная поверхность». Ведь у Броделя, как и у Бекманна, море является подлинным героем повествования, актором истории, и, как и у Жюля Мишле, ему приписывается даже некий личностный характер: море действует и страдает, стремится к автономии и оказывается лишенным власти. Бродель пишет об этом так: «Каждое море стремится жить собственной жизнью, организовать движение своих парусных судов в замкнутой и обособленной системе» [50]. Часто имеется в виду физическое море, море в узком смысле, но в большинстве случаев речь идет о чем-то гораздо большем, о его контексте: о его климате, его небе, его атмосфере, но и о жизненном пространстве людей, о «морской системе», которая не имеет четких границ, простирается далеко за пределы берегов моря и которую следует представлять себе как «силовое поле» или «источник света», свет которого становится слабее по направлению наружу. Бродель подробно рассматривает особенности климатических условий и растительности Средиземноморья. Именно климат придает единство пространству, притом что физически Средиземное море разделено на два бассейна, каждый со своей судьбой. Море как пространство является еще и жизненным пространством, и последнее создано не только природой: «Средиземноморье (в том числе Средиземноморье в расширенном понимании) таково, каким его делают люди» [51]. Хотя природные условия актуальны всегда, Бродель создал не труд по географии, но историю о жизненном пространстве, а именно об отношениях между природным пространством и человеческой историей, отношениях, в которых пространство доминирует очень редко.

Хорошо, но ведь кто-то спросит: какое отношение это произведение имеет к области философии, к философии истории? Одна из нестандартных идей Броделя заключается в том, что «историческое повествование» является не «объективным методом», как полагали многие историки, но представляет собой скорее «философию истории» [52]. Обоснование этой мысли он формулирует очень кратко: каждая форма написания истории подразумевает определенную перспективу, которую методологически обнаружить невозможно. Его собственная работа основывалась на потребности в «панорамном взгляде», стремлении «видеть вещи на расстоянии». Без такой перспективы в его время – то есть в 1946 году – не могло быть никакого «гуманизма». Это требует некоторого пояснения в контексте его работы. Философы истории всегда шли на риск и формулировали целостный взгляд на вещи, и Бродель делает то же самое. Располагая огромным объемом информации, он приводит всё то, что историки обычно оставляют за скобками: способ данности природы, заданное им обращение с природой, возникающие и утрачиваемые возможности человеческой деятельности. Его исследование – как следует из названия – посвящено только Средиземному морю (в пространственном отношении) и периоду правления испанского короля Филиппа II, то есть второй половине XVI века (во временном отношении). Но он рассматривает пространство и эпоху в столь широких взаимосвязях, что его труд предлагает гораздо больше, чем можно предположить из названия. Во временном плане Бродель возвращает читателя и в прошлое, к началу заселения территории, и провожает вплоть до XX века; в пространственном плане – знакомит со Средиземным морем в его положении по отношению к остальному миру и с его далеко идущим влиянием. Тем самым этот труд – подобно философии истории – служит лучшему пониманию настоящего: Средиземное море и его культура формировали всю историю вплоть до начала Нового времени, и пусть его влияние позже уменьшалось, оно никогда полностью не исчезало со сцены мировой истории.

Философия истории мыслила масштабно и пыталась обобщить значение отдельных эпох. Бродель развил этот способ мышления еще дальше, но совершенно новым способом. Он выделил три уровня человеческой истории, каждый из которых характеризуется различными формами движения и времени. На самом глубоком уровне полностью господствует море, и поэтому он почти неподвижен; на втором, среднем уровне происходят социальные изменения, которые протекают очень медленно; только третий, самый верхний уровень, событийная история, полон волнений и быстрых перемен; на этом уровне мы обнаруживаем драматические изменения, революции и войны. Таким образом, сама история напоминает море, на глубоком дне которого может царить спокойствие, в то время как на поверхности бури вздымают высокие волны, а между ними проходят вполне равномерные течения. Изображение Средиземного моря, таким образом, основано на общей теории истории, которая совершенно обоснованно различает медленные и быстрые изменения. Сюда же относится и учение о человеке. Все мы имеем внутри себя эти три слоя, наша жизнь пронизана ими. Мы не только сохраняем некоторые черты поведения наших предков, но и перенимаем в той или иной мере новые привычки, вплоть до использования новейших технических устройств.

Какое отношение это имеет к «гуманности», то есть к тому, от чего автор и в 1946 году, после освобождения из немецкого плена, не хотел отказываться? Бродель ясно дает понять, что мы являемся существами ограниченными, зависящими от природных условий и втянутыми в медленный ход событий, а значит, наши попытки взять всё под контроль, овладеть всем имеют предел. Здесь он соглашается с большинством философов, говоривших об «историчности» человека, и дополняет это природой, предельно конкретной природой, которая всегда способствует формированию конкретной культуры. Обширные знания, зафиксированные с точностью до мельчайших деталей, служат не только тому, чтобы довести историческую науку до совершенства, но и тому, чтобы история Средиземноморского региона по Броделю в конечном итоге служила самопознанию. Точно так же и Гердер, и Гегель видели в этом наиболее важную задачу философии истории.

Когда эти два философа обосновали значение Средиземного моря для Европы и всемирной истории, новой исторической наукой это обоснование было подтверждено как истинное. В связи с объединением Европы вновь встал вопрос о том, что для Европы типично, что составляет ее идентичность. Французский историк Мишель Молла дю Журден в своей заслуживающей внимания книге «Европа и море» приходит к выводу о том, что «Европа во многом обязана своим политическим обликом созидательной силе моря» [53]. Сведущий в этом вопросе автор сожалеет о том, что европейская политика в целом уделяет слишком мало внимания морю, важность которого в свете торговли и многих разногласий очевидна, и добавляет: «История и настоящее подтверждают, что море является частью европейской идентичности» [54]. В духе Гердера и Гегеля завершает свой всеобъемлющий труд о Средиземном море Давид Абулафия:

Итак, Средиземноморье стало регионом, в котором происходило наиболее интенсивное во всём мире взаимодействие между различными обществами. И в истории человеческой цивилизации Средиземное море сыграло более значительную роль, чем любое другое море [55].

Тем не менее разницу между этими историческими изложениями и более ранней философией истории нельзя не заметить. Последняя осмеливалась приписывать истории в целом такие руководящие идеи, как свобода и гуманность, открыто отстаивая их в качестве идей разума. Сегодня исторической науке такое очевидным образом запрещают как ситуация в мире, так и ее претензия на научность.

Однако есть еще кое-что, что историки вряд ли смогут сегодня игнорировать. Средиземное море, всегда соединявшее континенты, в Новейшее время стало важнейшим путем бегства страдающих африканцев в Европу. Если с XV века европейцы устремлялись завоевывать мир, то теперь поток населения движется в обратном направлении. Впрочем, еще более серьезные последствия, скорее всего, будут иметь изменения моря. Средиземное море перестает быть почти неподвижной основой бурной истории человечества в средиземноморском жизненном пространстве. Напротив, цивилизационный процесс настолько изменил природу этого моря, что его иногда называют «мусорным супом» и опасаются его гибели через тридцать – сорок лет. Географы-философы Карл Риттер и Эрнст Капп называли внешнюю природу, то есть сушу и море, телом человечества. Можно ли тут возразить?