Двойственность моря, способного быть и зеркально гладкой поверхностью, и дикой волной, конечно, издавна осознавалась человеком. В дискуссиях о возвышенности моря его называли и прекрасным, и ужасным, мы это видели. Море всегда воплощало собой отражение человеческой души. Уже античные философия и поэзия заимствуют у моря и мореплавания образы, чтобы характеризовать состояния души. Демокрит объяснял покой и движение души, ссылаясь на море [14]. Это удивительный процесс: человек интерпретирует себя, свою душу, свою ненаблюдаемую субъективную реальность, ссылаясь на совершенно чуждую ему область, простирающуюся далеко снаружи в неизмеримые дали и не принадлежащую к его жизненному пространству. Очевидно, человек слишком близок сам для себя, он познает себя лишь опосредованно, длинным окольным путем. И наоборот, он интерпретирует море с помощью своих собственных качеств. Уже в античной литературе море называется дружественным и яростным, гостеприимным и грозным и даже справедливым и жадным. Поэтому очеловечивание моря у Ницше не так уж и ново. Забавная история по этому поводу обнаруживается у философа Возрождения Джордано Бруно. В одном из диалогов спорщик возводит хулу на женщин. Для мужчин они означают кораблекрушение. Гневная тирада звучит следующим образом:

Прекрасно подтвердил это тот бискаец, который, будучи взволнован и разгневан ужасной судьбой и неистовством моря, обратившись к волнам с суровым и гневным взором, сказал: «О море, море, если бы я мог тебя женить», желая указать, что женщина есть буря из бурь [15].

Такие примеры и образы в литературе проясняют, насколько могут быть связаны между собой интерпретации моря и самоинтерпретация человека. Отсюда становится понятным и то, почему в эстетических теориях около 1900 года говорится, что восприятие природы в качестве прекрасной или возвышенной осуществляется через «вчувствование» [16]. Пусть в узком смысле мы можем вчувствоваться лишь в других людей, но мы всё равно переносим – и наш язык это выдает – наше чувство на внешнюю природу, а море оказывается для этого наиболее подходящим.

Уже в древней философии человеческие страсти часто сравнивались с морскими волнами и бурями. Особенно отчетливо это видно в трудах стоиков. «Страсти подобны бичуемому ветрами морю», – писал Цицерон [17]. У Сенеки читаем: «Кто стал рабом страстей и похоти, никогда не обретет счастья и покоя, он будет терзаем либо нуждой, либо наслаждением, подобно мореплавателю, способному потерпеть кораблекрушение и в пучине, и на мели» [18]. И даже если когда-то эти изможденные вожделениями люди вдруг случайно успокаиваются, они не находят себя и остаются прикованными к своим страстям: «Даже если случится в жизни покойная передышка, в человеке не прекращается волнение, как в море после бури еще долго несутся волны, и никогда он не знает отдыха от своих страстей» [19]. И даже переход к осмысленной жизни не приводит напрямую к долгожданному освобождению от ставшего телесным беспокойства, ведь тело еще не привыкло к здоровью: «Даже на спокойном море заметно движение волн, когда буря уже утихла» [20]. Рассуждение о бурях и волнах в море страстей напрашивается всякий раз, когда необходимо подчеркнуть силу и движение эмоций. Для душевного покоя и хладнокровия море также дает подходящие сравнения.

В стихотворении Гёте «Штиль на море» [21] безветрие, затишье появляются в качестве угнетающей ситуации, вызывающей даже страх смерти, ибо парусные суда, парализованные штилем, не могут добраться до гавани. Но в философии Античности соответствующие слова, обозначающие морской штиль – греческое galēnē и латинское tranquillitas, – стали самыми распространенными понятиями, раскрывающими внутренний покой и душевное равновесие [22]. Морской покой души – tranquillitas animi: под этим понималось состояние счастья, хладнокровия и довольства, этический идеал, достигаемый посредством истинного философствования. В этом были едины самые разные философские школы, даже если их принципы существенно разнились. Платон, радевший о благе, воспевал морской покой души так же, как и Эпикур, озабоченный освобождением от страданий, в нем видели идеал как скептические философы, так и стоики.

Стоики были настоящими философами жизни в том смысле, что они предлагали помощь и советы о жизни. Чрезвычайно значимым является их учение о покое души. Сенека написал целый трактат об идеале душевного покоя в смысле tranquillitas animi. Приведем пример морского покоя души из Цицерона в качестве образца нравственно осмысленного внутреннего состояния, в котором преодолены все порочные страсти, всякая жажда удовольствий и всякая бессмысленная непоседливость:

А кто по легкомыслию своему беспричинно ликует – не кажется ли он нам столь же несчастен, сколько себе – счастлив? Стало быть, как эти люди несчастны, так блаженны те, кого не пугают страхи, не мучит горе, не возбуждают страсти и не заставляют ликовать пустые радости, размягчая темными наслаждениями. Как море считается спокойным лишь тогда, когда ни малейшее дуновение ветерка не колеблет в нем зыби, так и душа считается спокойной и мирной лишь тогда, когда ее не тревожит ни малейшее волнение [23].

Здесь имеется в виду не апатия, не холодность чувств и не отказ от всякого сострадания, в конце концов, стоики были убеждены в симпатии, соединяющей людей. Марк Аврелий учил даже любви к ближнему. Речь идет о стремлении к атараксии, то есть невозмутимости; разрушительная избыточность страстей, ввергающих в болезнь и зависимость, должна быть преодолена. Правильно жить в гармонии с природой, но именно со здоровой, не с заболевшей природой. Эту гармонию с разумной природой стоики почитали как форму счастья и одновременно как форму добродетели. Путь к ней они видели в осознании того, что опасные аффекты исходят из ложных убеждений, и поэтому ими можно овладеть с помощью познания и воли. Этот идеал морского покоя души долгое время оставался определяющим [24].

Но не только болезненные страсти требуют освобождающего состояния уравновешенной души. В постоянное беспокойство и страх в еще большей степени ввергают непредсказуемые удары судьбы. Именно действие этой судьбы, благоволящей нам или угрожающей и уничтожающей, может быть прояснено путем сравнений с опасным морем. Когда Сенека утешает друга, скорбящего по брату, он рассуждает о неумолимости судьбы, во власти которой мы все находимся, и подчеркивает, что брат ускользнул от нее благодаря смерти:

Во власти этого глубокого и беспокойного моря, в котором прилив сменяет отлив, которое то вселяет в нас надежду, то швыряет нас наземь или как щепку непрестанно носит по волнам, нигде не находим мы твердой точки опоры; мы, охваченные пучиной, парим и качаемся, сталкиваемся друг с другом, и кораблекрушение становится нашим жребием: нам всегда следует его опасаться. В этом бурном море, отданном во власть любого шквала, для тех, кто на воде, есть лишь одна гавань, и это не что иное, как смерть [25].

То же самое отсутствие иллюзий относительно судьбы, которой мы все неизбежно подвержены, звучит и в другом утешительном сочинении Сенеки. В нем он наставляет в морально правильном поведении: мы должны решительно и ответственно взять жизнь в свои руки, покуда это возможно. И когда становится понятно, что все наши жалобы не могут изменить судьбу, следует отбросить скорби, вновь крепко взять штурвал жизни в свои руки и совладать со всеми бедами и печалями:

Итак, давайте подчинимся разумному поводырю и не дадим этой безудержной силе увлечь нас в сторону с верного пути! Позор кормчему, у которого потоки воды вырывают рулевое весло из рук, который бросает отвязавшийся парус и ввергает корабль воле ветра и непогоды. Честь и хвала тому, кто, предвидя кораблекрушение, заливаемый волнами, крепко держит руку на рулевом весле и сопротивляется волнам [26].

Подобная жизненная позиция, согласно Сенеке, помогает не только перед лицом нежданных ударов судьбы, но и тогда, когда в соответствии с естественным ходом вещей человек становится старым и слабым. Тогда его тело уподобляется неисправному кораблю, которым приходится править:

Подобно тому, как на корабле, который дал течь, одну-две трещины еще можно заделать, но если он расшатался и разошелся во многих местах, то его уже не спасти, – так и поддерживать старое тело, сопротивляться его немощи можно лишь некоторое время.

Особенно в этой жизненной ситуации философия оказывается полезной, она позволяет сохранить как минимум духовную свежесть и остаться самому себе господином:

Вот что дает философия: веселость, несмотря на приближение смерти, мужество и радость, несмотря на состояние тела, силу, несмотря на бессилие. Хороший кормчий плывет и с изодранным парусом, и даже когда снасти сорвет, он приспособит, что осталось, и плывет дальше [27].

Это – принципиальное жизненное правило стоиков: пусть мы и не можем изменить жизнь и мир, но можем изменить наше отношение к ним. Правильное отношение – спокойствие, морской покой души среди бурлящего моря ударов судьбы. Для этого необходима выдержка как главная добродетель, она должна сохраняться в любой ситуации. Подвергаясь гонениям со стороны своих сограждан, Сенека гордится своей невозмутимостью:

Я выдерживаю ваши удары, как скала, одиноко возвышающаяся над поверхностью изобилующего мелями моря, о которую беспрестанно разбиваются налетающие со всех сторон волны, не будучи в состоянии ни сдвинуть ее с места, ни разрушить, несмотря на частый прибой в течение столь многих веков [28].

Из этого следует, что идеал душевного спокойствия не требует никакого отказа от действия, никакого эскапизма, никакого ухода от общественных задач. Следует лишь избегать интриг и стремления к власти. Если же служение государству не допускает осмысленного участия, следует уединиться в гавани частной жизни и там посвятить себя, например, педагогическим или научным задачам.

Когда Сенека называет судьбу опасным морем, возносящим нас и сбрасывающим вниз, он не стремится пожаловаться ни на судьбу, ни на море. Судьба для стоиков была в то же время и провидением, всё ставящим на службу человеку. Всякое так называемое зло служит формированию добродетели и приносит пользу тем, кто находится на верном пути, а добродетель обозначает счастье. Именно море показывает нам миропорядок, управляемый провидением, он не может быть слепым случаем:

Более того: наблюдая, как отступает от берегов морская пучина, обнажая песок, а через некоторое время вновь накрывает его, всякий может подумать, что это какое-то слепое колебание моря то оттягивает волны назад, то вновь выталкивает их, заставляя бурно устремляться к своему прежнему месту; в то время как в действительности они поднимаются и опускаются постепенно, в определенный день и час, повинуясь притяжению лунного светила, повелевающего океанскими приливами [29].

И удивительные события, например, возникающие из моря теплые источники и новые острова, происходят, согласно Сенеке, в соответствии со строгими законами, а не по воле слепого случая. Море даже очищает само себя, время от времени выбрасывая на берег мусор и нечистоты [30]. Такие закономерности порождают доверие к миропорядку, который включает в себя в том числе и то, что время от времени земля уничтожается всемирным потопом или пожаром, чтобы обновить людской род. Сенека очень живописно рисует возможную катастрофу всемирного потопа, который в качестве дела провидения является частью миропорядка [31]. То, что этот философ в первом столетии новой эры видел, что для человека опасное море судьбы неизбежно, соответствовало его личному жизненному опыту. В течение длительного времени он находился в тесном контакте с римскими императорами и жил жизнью, полной опасностей. Император Клавдий сослал его на восемь лет в ссылку, позднее император Нерон заставил его покончить с собой.

Подобная же горькая судьба постигла и высокообразованного Боэция в начале VI века. Он жил в переломную эпоху, на закате Римской империи. Император правил лишь на востоке, в Византии. Западная часть империи была завоевана остготами. Их король Теодорих Великий назначил Боэция, происходившего из высшего римского сословия, сначала консулом, а затем высшим должностным лицом. Однако затем Боэций оказался втянут в конфликт между Западным и Восточным Римом. По ложному доносу он был обвинен в измене, приговорен к смерти и казнен. Ожидая смерти в тюрьме Павии, он написал небольшую, но ставшую исключительно влиятельной книгу «Утешение философией», текст, в одинаковой мере глубокомысленный и изысканный. Форму философского диалога, начатую Платоном, он украшает стихотворными вставками. Удары судьбы, когда горе сменяет счастье, и тут образно сравниваются с морской стихией. Автор, ропща в отчаянии на судьбу, персонифицирует философию в образе женщины, вступающей в повествование и через назидание и беседу помогающей ему прийти к новому пониманию своего положения.

Философия сначала напоминает ему, что толпа глупцов всегда побеждала выдающиеся умы: Анаксагора отправили в ссылку, Сократа заставили выпить яд, Зенона истязали пытками. «Поэтому не должно вызывать удивления то, что в житейском море нас треплют бури, нас, которым в наибольшей мере свойственно вызывать недовольство наихудших [из людей]» [32]. Затем она объясняет ему, что он совершенно напрасно положился на Фортуну, слепую богиню счастья в двойном обличье. Она по своей сути всегда непредсказуема, иначе она не была бы судьбой. Чтобы подчеркнуть это, философия предоставляет слово самой богине непостоянства. И богиня счастья поучает Боэция, что люди никогда не бывают довольны, им всегда недостает добра: «У моря есть право то ласкать взор ровной гладью, то ужасать штормами и волнами. Неужели только меня ненасытная алчность людей обязывает к постоянству, которое чуждо моим обычаям?» [33] Философия подтверждает это, используя и стихотворную форму: вещи в этом мире всегда непостоянны, и из-за этого весь мир неоднозначен и изменчив, как характер моря, следовательно, мы не можем ожидать в нем длительного счастья:

Это учение об изменчивой, как море, судьбе было типично для стоиков. Но Боэций, глубоко воспринявший философию Платона и уже соприкоснувшийся с христианской теологией, направляет мысль в новое русло. Высшее благо и желанное счастье – это не добродетель, но Бог, которому мы должны стать причастны. Он – исконная родина, откуда мы все произошли, и он же «тихая гавань», к которой нам следует направляться в бурном плавании жизни. То, что мы называем судьбой, зависит от божественного провидения. Бог «кормчим веслом добра» управляет всем и никогда не позволит злу одержать победу. И так как Бог «один», он и есть «единство», то и все вещи он собирает в единую упорядоченную взаимосвязь. Ему мы должны быть благодарны за то, что любовь удерживает людей и все вещи в мирном порядке; любовь – и это было сказано уже в диалоге Платона «Пир» – это космический принцип, который укрощает даже разбушевавшееся море.

Боэцию известно иное, нежели стоикам, твердое основание по ту сторону от всех колебаний и метаний: единый Бог. Столь же твердо он верит в бессмертие души, устремляющейся назад к Богу. Поэтому всё христианское Средневековье так высоко ценило эту книгу. Боэций приступает к обсуждению и новых трудностей: существование зла в мире и сомнительность человеческой свободы. Этим вопросам стоики уделили в свое время мало внимания, но они оба интересуют философию до сих пор. Опасностей и страданий у человека в новых условиях не становится меньше, однако бурное море судьбы воспринимается теперь как наказание или средство воспитания доброго Бога, представляющего собой надежную гавань и цель жизни. Благодаря этому страдания переносятся легче. Плавание по морю жизни является возвращением в небесную гавань.

Августин, идеи которого были знакомы Боэцию, видит это так же. В одной из ранних рукописей Августин изображает философствование в виде плавания на корабле по притягательному, но опасному морю и выделяет три типа мореплавателей: первые – боязливые, не решаются выйти из гавани и предупреждают других о подстерегающих в море опасностях. Другие, устремляясь к удовольствию и почестям, выходят далеко в открытое море и забывают отечество, но попадают в беду при отсутствии попутных ветров, и лишь морской шторм может приблизить их к цели. И, наконец, есть те – Августин причислял к ним и себя, – кто не забывают свою цель и свою родину, но претерпевают бесчисленное множество испытаний и лишений и добираются до долгожданного отечества лишь благодаря вмешательству судьбы. Это отечество есть познание Бога как основы истины. Философия и жизнь тут настолько тесно переплетаются, что морские опасности обозначают и ложные философии, и прелести жизни, а «благочестивая жизнь» подразумевает познание Бога. Несчастья и неудачи в море жизни суть средства воспитания, как и в стоической философии, но теперь они – еще и вмешательство Бога ради возвращения заблуждающихся людей к истине [36].

Позднее Августин весь мир назовет опасным, ужасным, ненавистным морем [37]. Тогда верили в то, что море населено жуткими чудовищами [38], к которым относился и дракон хаоса Левиафан, монстр, которого часто идентифицировали с дьяволом. Так и мир для Августина характеризовался дьявольскими вмешательствами, будучи поэтому полным зла и ужаса. Критический взгляд Платона здесь еще более усиливается. Однако это не вредит мысли Августина о добром, управляющем Боге, скорее обосновывает Его необходимость в качестве спасителя. Теперь на обратной стороне всякого зла, причиняющего страдания, известен гарант спасения от него.