Для Аристотеля theoria сама по себе была формой добродетели, даже наивысшей формой, поскольку человек здесь обращал свою лучшую способность – разум – к самому возвышенному предмету – божественному космосу. Таким же было мыслящее созерцание природы как целого у Гумбольдта, оно обладало смыслом само по себе, пусть даже естественные науки при этом и были подчинены определенным целям. Но чем больше вмешательство человека изменяло природу, тем больше теория должна была учитывать эту человеческую деятельность и при необходимости пытаться ей управлять. Этот тезис формулируется в одной из самых известных работ о море, восхитительном произведении Жюля Мишле «La Mer», опубликованном в 1861 году [45]. Мишле не был философом, он был известным историком. Тем не менее его книга принадлежит к области натурфилософии в той же мере, что и «Kosmos» Гумбольдта.

Платон и Аристотель не знали мертвой материи; для них космос был одушевленным, живым, у Платона и стоиков он даже пронизан мировой душой и подчинен ей, в этой мировой душе берут свое начало все движения природы. Этой точки зрения придерживается и Мишле. Он интерпретирует море как живой организм, иногда даже сравнивая его в своих описаниях с человеком. Такое восприятие и понимание моря раскрывается им очень точно: приливы и отливы – это дыхание организма, а морские течения – его кровообращение, подобное тому, которое мы наблюдаем и у низших животных; ритм этих течений – его пульс, а пульсация ветров и океанских течений – «сама жизнь земли». Еще более явно, чем это было у древних философов, Мишле отмечает наличие порядка в этом организме. Он повсюду обращает внимание на гармонию, баланс и симметрию, которые преобладают в природных процессах: баланс между испарением и осадками, водный обмен между пресной и соленой водой, между теплыми и холодными течениями; даже опасные бури, которые, кажется, нарушают весь порядок, следуют определенным законам. Вспоминается Гераклит, когда автор пишет о борьбе и любви между элементами природы и признает гармонию даже в их разладе. Мишле излагает эти мысли в поэтической прозе, в форме литературного произведения, но основывает их на результатах научных исследований того времени. Он даже считает, что старая идея о гармонии сфер оправдывается более поздними наблюдениями за приливами и отливами, поскольку связь нашей Земли с другими небесными телами подчиняется математическим закономерностям, подобно музыке.

Сосредоточившись на предмете, море, Мишле редко упоминает философское наследие. Скорее он подчеркивает типическую современность своего взгляда: в прошлом море рассматривалось как машина, как готовое творение Бога, – но в контексте нового понимания природы море являет собой «нечто одушевленное, жизненную силу, практически личность, наблюдение за которой позволяет понять мировую душу как пребывающую в постоянной творящей деятельности» [46]. Мишле обращается при этом к работам Ламарка, теоретика эволюции, который, по его мнению, был убежден в «единстве жизни». Для него ничто не было полностью мертвым. Мишле добавляет к этому: «Под взглядом науки смерть обращается в бегство. Дух повсюду выступает победителем, оттесняя ее» [47]. Согласно ему, современные науки выдвигают на первый план жизнь как универсальный мировой принцип, поэтому Мишле, как и античные философы, может говорить о «гармонии природы» и о «мировой душе», соединяя таким образом старые и новые толкования природы.

«Мировая душа», «великая, гармоничная душа», «великое Я»: для него это не что иное, как жизнь. «Жизнь» является основным понятием у Мишле. Его книга – это философия жизни: весь мир есть не что иное, как выражение жизни. «Великой матерью» и «кормилицей живых существ» является море – язык автора вызывает в памяти античную богиню-мать Деметру или Rhea Kybele, которую также называли Великой Матерью, Magna Mater. Когда он называет море «жестокой матерью» и «суровой госпожой», он, безусловно, наделяет его признаком божественности. С одной стороны, оно неприступно, чуждо и таинственно, проявление бесконечности, которую нельзя увидеть, а можно только почувствовать и предугадать, и оно говорит нам: «Завтра ты уйдешь, я же буду всегда». Однако, с другой стороны, море можно понимать как порождающую и поддерживающую основу всей жизни. В этом смысле оно нам дружественно, можно даже, как заверяет автор, отважиться на разговор с ним. Здесь мы имеем дело со своего рода светской теологией, пантеизмом, который сегодня рассматривается как саморазвертывание жизни, – и составлена она из перспективы очень чуткого наблюдателя, не только изучившего науки своего времени, но и привнесшего свой личный опыт моря в теорию.

С особенной яркостью это проявляется в том, как Мишле изображает море в качестве источника жизни: «Вот как море предстает перед нами. Оно – так кажется – великая женщина земного шара, чье неиссякаемое желание, чье непрерывное зачатие и роды не имеют конца». Ее «безграничная плодовитость» настолько велика, что разрушение и смерть необходимы для поддержания равновесия и зарождения новой жизни:

Всеохватывающей борьбы смерти и любви, кажется, на земле практически нет, если сравнивать ее с той борьбой, которая происходит в глубинах моря. Там она принимает невообразимые масштабы и ужасает своей неистовой яростью. Но если созерцать ее с более близкого расстояния, то становится ясно, что в основе своей она очень гармонична и неожиданно сбалансированна. Неистовство необходимо; чарующе быстрый обмен субстанций, расточительность смерти являют собой спасение и исцеление. – Здесь нет ничего печального. Напротив, кажется, что во всём царит дикая радость. От жизни моря, складывающейся из этих двух, казалось бы, взаимно разрушающих сил, исходит удивительное здоровье и бесподобная чистота, ужасная и возвышенная красота [48].

Мишле наглядно рисует постепенное формирование важнейших живых существ моря от самых первых существ, которые рассматривались в качестве живых, – одноклеточных водорослей, адиантума (венерин волос) – до тюленей и китов; везде он обнаруживает «сочувствие», называя его «божественным венцом жизни», а также «нежность» к природе, которую он, в сущности, признает исключительно за женщинами. Можно упрекнуть его в очеловечивании всех природных явлений. Но когда он позволяет, например, кораллам разговаривать, он стремится за счет живости и проникновенности изображения приблизить нас к природе; совершенно сходным образом Франциск Ассизский в своем знаменитом произведении «Песнь о солнце» называл природные явления, даже небесные тела, своими сестрами и братьями. Обнаруживая стремление к «свободе» и «безопасности» на самых ранних этапах у простых морских существ – свободу у медузы, слизи, которая передвигается самостоятельно, и безопасность у морского ежа, который защищается от врагов, – Мишле отчетливо демонстрирует, что изначальные формы наших типично человеческих свойств обнаруживаются уже в природе. В XX веке философ Ганс Йонас рассуждал весьма схожим образом.

Будучи историком, получившим образование в том числе и в области естественных наук, читавшим и цитировавшим Дарвина, Мишле формулировал собственную теорию эволюции совершенно иначе. По Дарвину, виды в конечном итоге изменяются благодаря стечению обстоятельств, позволяющих лучше приспособиться к окружающей среде, тогда как по Мишле, жизни изначально присуща определенная тенденция, стремление к устойчивости и развитию разнообразия. Из источника жизни – морской слизи – постепенно возникает душа, а вместе с ней и индивидуальная любовь, к которой по-настоящему способным оказывается только человек. Однако человек выходит на мировую арену вовсе не как благороднейшее творение моря, а как наземное животное, а именно как «жестоко враждебный брат» морских животных, как «жестокий царь мира, как тиранический бог», который намеревается уничтожить жизнь моря [49]. И здесь его любовь к морю превращается в суровую критику человеческого поведения.

Правда, он восхваляет отвагу мореплавателей, покоривших весь океан и сделавших возможным множество новых открытий, и даже отмечает достижения китобоев, которые были пионерами в открытии водных путей. Но затем он добавляет, что человек в очень скором времени предстал как «враг» в отношении своих новых открытий: он поработил или истребил обнаруженные им юные народы, и так же преступно он вел себя по отношению к животному миру. Вскоре «добродушные тюлени» и «добросердечные киты» перестанут существовать. Редко когда моральное осуждение варварства человека по отношению к животным было высказано с такой решительностью и такой яростью. Как выражается Мишле, это откровенно беспощадная «война», которую человек ведет против животных, «война», развязанная «торговой, промышленной жадностью»:

Трудно представить себе масштабы этой войны сто или двести лет назад, когда море было полным китов, мигрировавших целыми семьями, когда целые популяции земноводных населяли все побережья. Были совершены неслыханные кровавые расправы и бойни, подобных которым не видели даже в величайших битвах. За один день убивали 15 или 20 китов и 1500 морских слонов! Это означает, что убивали, чтобы убивать. – Цель заключалась в получении удовольствия тиранами и палачами, удовольствия забивать, подчинять, наслаждаться своей силой и яростью, тешиться болью и смертью. Часто стремились достичь удовольствия путем мучений и доведения до отчаяния животных, слишком медлительных или слишком кротких для того, чтобы отомстить за себя, и давали им умереть медленной смертью. На Южных Шетландских островах все тюлени были истреблены за четыре года. Эти бойни являют собой отвратительную школу жестокости, которая постыдным образом развращает и губит человека. Самые отвратительные инстинкты выходят на первый план в этой опьяняющей бойне. О, позор природы! [50]

Выглядит так, будто на человеке лежит проклятие, будто он находится на Земле против воли Божьей.

Мишле не ограничивается моральным негодованием, он разрабатывает в основных чертах этику правильного поведения по отношению к природе, биоэтику, как мы называем ее сегодня. Основное положение, сформулированное им: мы должны исходить из того, что животные чувствуют то же, что и люди. Из этого следует: «Человек обязан по отношению к себе и к ним не убивать и не причинять боль без причины». Он обязан по отношению к себе – это значит, что жестоким поведением по отношению к животным он вредит и самому себе, своему нравственному чувству, он разлагает свою нравственную природу и уважение к самому себе. Он разрушает свою фундаментальную способность к состраданию ко всем существам и опускается ниже морального уровня животных, чья агрессивность служит лишь их самосохранению. Действительно, человек не может жить, не убивая, но он должен уважать порядок природы, а это означает, прежде всего, следующее: если он вынужден убивать отдельных существ, то он обязан пытаться сохранить хотя бы виды. Ведь все виды живых существ служат природе как целому. Мишле оказывается очень дальновиден, когда пишет: «Истребление одного вида может стать роковым вмешательством в порядок, в гармонию целого». Именно поэтому он призывает к принятию международных правил, которые бы положили конец истреблению животных. В частности, в отношении китов необходим период запрета охоты, «Божий мир», чтобы вид мог возродиться.

Как уже отмечалось, у Мишле всё еще можно найти способы мышления, которые впервые сформировались в философии Античности. Однако его отношение к природе отличается фундаментальным образом, поскольку вмешательство человека привело к совершенно новому положению дел. Если в прежние времена природа и особенно море представляли собой неисчерпаемый кладезь полезных благ, то теперь становится очевидно, что эти блага ограничены и могут быть уничтожены навсегда. Для натурфилософов древности порядок природы был незыблем, и человек подчинялся ему. Но этот порядок утратил свою самоочевидность. Это уже не то, что есть и будет всегда, а скорее то, что должно быть, то, что необходимо сохранить. Новая философия признает человека соответственным за порядок природы. Таким образом, теория природы трансформируется в этику, она становится экологической этикой, биоэтикой. Если theoria древних греков имела смысл сама по себе, как самодостаточное знание, то новая биоэтическая теория служит уже не только познанию и знанию, а, прежде всего, правильному поведению по отношению к природе, находящейся под угрозой исчезновения. Первая была формой счастья, а вторая пытается предотвратить или хотя бы ограничить несчастье. Вот почему новая философия теперь стремится раскрыть причины разрушения и разработать основные правила ответственного подхода к природе, включая отношение к морю.

В 1972 году Римский клуб опубликовал свой доклад «Пределы роста». Озвученные данные об угрожающем истощении природных ресурсов нашей планеты вызвали большую озабоченность во всём мире. В 1975 году Герберт Грюль опубликовал книгу «Планета разграблена», в которой он искал пути выхода из кризиса. В 1979 году в свет вышла книга Ганса Йонаса «Принцип ответственности», которая и сегодня является, пожалуй, самой известной этикой, описывающей обращение с природой в век безграничного технического могущества. В 1981 году на конференции по морскому праву обсуждались последствия промышленного использования морей, впоследствии учеными разных направлений был опубликован сборник «Разграбление морей». В нем названы опасности, создаваемые для океанов чрезмерным выловом рыбы и добычей сырья, например бурением нефтяных скважин, и сформулирована с разной степенью оптимизма надежда на международные ограничивающие соглашения и конвенции. Доклад натурфилософа Мейера-Абиха в этом сборнике называется «Море перед нами и море позади нас»; подразумеваются море, из которого возникла жизнь, и море, которое находится под угрозой промышленной эксплуатации и будущее которого неопределенно. Как и Лёвит, этот автор видит единственный выход из ситуации угрозы тотального загрязнения моря в возвращении к философии Античности: космос должен рассматриваться как «правовое содружество всех вещей и живых существ» [51]. Это обязывает человека признать право на существование всех естественных форм явлений; когда мы используем природу, мы должны считаться с тем, что она принадлежит не только нам. Мейер-Абих выводит идею космоса как правового порядка из сохранившихся афоризмов древнейших философов, досократиков, которые говорили о справедливости (dike) в природе, означающей равновесие и баланс между вещами. Таким образом, мерой всех вещей должен быть не человек с его моралью, но превосходящее его целое природы.

Когда мы сегодня говорим о правовом содружестве всех живых существ, следует задуматься: разве может кто-то, кроме человека, выступать защитником этого права? Мишле тоже боролся за право животных на жизнь, но свои этические требования он обосновывал иначе, а именно: идеей о том, что человек вредит самому себе, уничтожая животный мир в море: вредит не только тем, что уничтожает основу своего питания, но и тем, что нарушает свое нравственное чувство. Это утверждение было сформулировано уже у Канта. Бессмысленное уничтожение прекрасных вещей в природе, писал он, противоречит долгу человека перед самим собой. Ибо оно развращает его способность «любить нечто также и не имея в виду какую-либо выгоду»[51] – слова, заставляющие задуматься. Это чувство само по себе не является нравственным, но оно ведет к нравственному образу мыслей. Жестокое же обращение с животными гораздо хуже, поскольку оно притупляет сострадание к другим людям. Поэтому он решительно отвергает эксперименты на животных, которых можно избежать. Согласно Канту, уничтожая природу, мы в любом случае вредим себе, мы разрушаем основы нашей нравственной способности, делающей нас людьми [52].

Как и Лёвит, Мейер-Абих видит корни усиливающегося разрушения природы и угрозы океанам в европейской культуре, первоначально, однако, не в современных естественных науках, а в иудеохристианской религии. В отличие от естественных религий и буддизма, в христианстве человек получил право властвовать над природой. Поэтому Мейер-Абих ориентируется на древнейшие философии, на досократиков. Но, как было сказано выше, уже Фалес пытается расширить власть человека над природой с помощью технологий, и к природе в период Античности относились отнюдь не бережно. Библия же, напротив, содержит этику отношения к животным: «Праведник милует души скотов своих», – читаем мы в Ветхом Завете. Отцы христианской Церкви трактовали природу не как большое хранилище материалов для нужд человека, а как удивительное творение Божье. Александр фон Гумбольдт, обладавший обширными познаниями, с помощью развернутых цитат подтверждает то, как они восхваляли красоту природы и моря [53]. Такое восхищенное отношение к природе еще более усилилось в эпоху расцвета естественных наук, начиная с XVII века. Таким образом, разрушение природы вряд ли можно объяснить религией и ее последствиями. По всей видимости, его нельзя объяснить и господством науки, которая сделала изобилие жизни в морях еще более очевидным. Сегодня наука остро необходима для понимания причин и степени разрушения природы. Этой задачей занимаются, например, в рамках проекта «Океан будущего» Университета Киля, в котором задействованы ученые разных направлений [54]. Причиной наших проблем Мишле назвал корыстолюбие, и действительно, без перспективы экономической и политической выгоды в море не стали бы строить буровые платформы.

Из-за вмешательства человека в природу философская теория природы кардинально изменила свой характер: она превратилась в этику, биоэтику или экологическую этику, которая ищет причины разрушения и возможные пути выхода и при этом возвращается к прошлому, к мыслям античной философии. Мейер-Абих пишет: «Без страха и благоговения нет надлежащего отношения к морю». Но нужно ли всерьез возвращаться к мысли древнейших философов, чтобы проникнуться подобными чувствами? Тот же вопрос возникает, когда некая экологическая этика по-новому обращается к мифической фигуре Геи, матери-земли [55]. Подобные мировоззрения заставляют нас осознать, что мы, люди, как и другие живые существа, являемся лишь частью природы и не можем претендовать на какой-то особый статус. Если бы это действительно было так, то можно ли и нужно ли нас тогда было заставлять и предостерегать?

Возникает вопрос: не проявляется ли именно в современной культуре отношение к морю, сопротивляющееся разрушению? Например, в области искусства и эстетического восприятия.