В 1962 году состоялся большой философский конгресс, посвященный проблеме прогресса [32]. Вступительный доклад Карла Лёвита «Гибель прогресса» прозвучал как провокационный повод к длительной дискуссии, которая сегодня ослабла, но не окончилась. Критика Лёвита интерпретирует прогрессивное мышление, доминирующее с XVII века в Европе, а затем всё больше и больше во всём мире, как извращение иудеохристианской святой веры: спасение стремятся изготовить самостоятельно, с помощью естествознания, техники, власти над природой. Теологи стали физиками, а природа превратилась в мертвую материю, полностью подчиненную интересам человека. Если в прежние времена вмешательство в природу и изобретения сопровождались религиозными культами и жертвенными обрядами, то сегодня мы наблюдаем лишь их малопонятные остатки, такие как разбивание бутылки во время спуска корабля на воду. Научно-техническое покорение природы безгранично и безмерно, оно сделало себя само собой разумеющимся. Атомная техника сделала возможным даже уничтожение всего живого на земле. Вот почему вера в прогресс превратилась в фатализм прогресса, в ощущение подверженности ему и нахождения в его власти. Начало этого заблуждения, по Лёвиту, можно четко проследить в «Новой Атлантиде» Фрэнсиса Бэкона. Разумной альтернативой, однако, была бы философия Лукреция, справедливо видевшего в культуре определенный прогресс для человека, но с оговоркой о том, что преимущества, достигнутые благодаря технике, могут порождать новое и еще большее зло.

Об этом можно многое сказать, и многое уже было сказано. Предварительно следует сделать историческую поправку, которая приведет нас обратно к морю. Лёвит требует, чтобы к природе относились не так, как будто она существует только для человека, чтобы космос рассматривался как нечто священное и божественное, что имеет смысл и ценность само по себе, а не только служит человеческим целям. Лёвит добавляет: к сожалению, такой точки зрения придерживался только Гёте. Но, к счастью, это было не так. Механистическое мышление, для которого мир состоит исключительно из мертвых объектов, никогда не было в Европе столь подавляющим, чтобы полностью исключить другие подходы. Напротив, именно естественные науки открывали совершенно новые перспективы, например, благодаря исследованиям с помощью микроскопа. В XVII веке ученый из Нидерландов Антони ван Левенгук обнаружил микроорганизмы в воде.

Великий Лейбниц – последний универсальный ученый, давший важные импульсы всем отраслям исследований, – успешно использовал эти новые знания в своей фундаментальной философии, в своей метафизике. Примерно в 1700 году он с решительностью оспаривает тезис о том, что во вселенной существует какая-либо абсолютно мертвая материя; нет, напротив, всё, что существует, то и является живым, наполненным жизнью. «Всякую часть материи можно представить наподобие сада, полного растений, и пруда, полного рыб. Но каждая ветвь растения, каждый член животного, каждая капля его соков есть опять такой же сад или такой же пруд» [33]. Если нечто полагается в качестве неодушевленного объекта, то это происходит, как полагал Лейбниц, исключительно из-за ограниченности нашей способности восприятия. Даже в недоступных для нас областях микромира следует подразумевать наличие живых элементов:

Таким образом, во вселенной нет ничего невозделанного или бесплодного: нет смерти, нет хаоса, нет беспорядочного смешения, разве только по видимости; почти то же кажется нам в пруду на некотором расстоянии, с которого мы видим перепутанное движение рыб и, так сказать, кишение их, не различая при этом самих рыб [34].

Очевидно, что с такими предпосылками можно взглянуть и на море из той же перспективы, что и в древнейшей натурфилософии. Именно море выступало самым сильным аргументом против всех концепций об исключительно мертвой материи.

Следуя по стопам Лейбница, теолог и философ Гердер, обладавший знаниями во многих областях, назвал море «неиссякаемым источником жизни» и «резервуаром живых существ», наделяющим своих обитателей огромной жизненной силой [35]. Он сформулировал лейтмотив для следующих поколений исследователей: море – источник жизни. Это стало основной точкой зрения на море в натурфилософии романтизма. Тем самым были актуализованы интеллектуальные модели древности, философии Фалеса, Анаксимандра и Гераклита, но уже с учетом результатов новых исследований. Общее направление созерцания природы также изменилось. Более не было стремления изобразить вечный или случайный порядок природы; задача заключалась в том, чтобы показать ее возникновение и последовательное развитие, целенаправленно создающее человека как венец творения. В этих теориях основное движение природы – уже не круг, но восходящая прямая линия. Большое значение имел в них, естественно, вопрос о происхождении жизни. Лейбниц еще не осмеливался идти против Библии и теологических доктрин и выдвигать предположение о зарождении жизни в воде, хотя его философия вполне это допускала. Попытку обоснования этого тезиса путем смелых спекуляций предпринял французский дипломат и ученый де Майе, современник Лейбница [36], и сто лет спустя эта мысль получила, наконец, широкое признание.

Одним из самых продуктивных умов той эпохи был натурфилософ и врач Лоренц Окен, который назвал свой научный журнал, посвященный исследованиям природы, в честь египетской богини Изиды. В своем «Учебнике натурфилософии» 1809 года Окен называет море местом происхождения всего живого: «Первичная слизь, из которой возникло всё органическое, есть морская слизь». Эта морская слизь образовалась не из останков мертвых животный и растений, а в результате того, что под воздействием света определенные элементы земли соединились с водой. Окен настойчиво подчеркивает эту мысль, словно стремясь заставить читателя навсегда запомнить свои тезисы № 907–910:

Всё живое из моря, не из континента.

Вся слизь живая.

Всё море живое. Это бурлящий организм, всегда поднимающийся и всегда опускающийся.

Там, где поднимающемуся морскому организму удается обрести форму, из него возникает более сложный организм.

Любовь возникла из морской пены [37].

Удивительно, что среди биологических тезисов о море вдруг упоминается и любовь. Но связь может быть с легкостью установлена. Поскольку море полно жизнью и порождает живые организмы, его можно назвать и местом любви и рождения; в этой связи сразу вспоминается миф о рожденной из морской пены богине Венере, оказывающийся по существу верным. Согласно Окену, человек также обязан своим существованием морю. Он был «ребенком теплых и мелких морей вблизи суши». Окен предположил, что появлению человека способствовали благоприятные условия, сложившиеся в воде и на суше в определенной точке земного шара, вероятно, в Индии. Подобное изображение генезиса жизни и человека сегодня, конечно, является неубедительным. Однако факт возникновения жизни в море в результате взаимодействия воды, земли и тепла был подтвержден позднейшими исследованиями.

Гегель также высказывал подобные мысли, только он был несколько осторожнее в выражениях. В своей философии природы – самой сложной части его философской системы – он объясняет, что море гораздо плодоноснее суши [38]. Это «живой процесс, который всегда стремится к тому, чтобы вырваться в жизнь». Оно «бесконечно вспыхивает в каждой точке точечной и скоропреходящей жизненностью», и Гегель ссылается при этом на «лишаи, инфузории», мелких животных, а также на «несметные количества фосфоресцирующих живых точек в море», то есть микроорганизмов, которые заставляют море светиться. Они превращают поверхность в «неизмеримое, необозримое море света, состоящее из живых точек». Стиль Гегеля выдает, насколько это мощное присутствие жизни буквально повергало его в восторг: «Море являет, таким образом, сонмы звезд, тесно скученных в млечные пути и ничем не уступающих звездам небесным», – и для Гегеля они намного превосходят по значимости звезды на небе, ведь с них начинается жизнь. Море у него – гигантское пространство зачатия и рождения: «Не считая рыб, море содержит еще в себе множество полипов, кораллов, каменистых растений и животных, животных-растений и т. д.; каждая капля представляет собой живой земной шар инфузорий». Едва ли кто-либо из философов ранее восхвалял море с таким вчувствованием, и возможным это сделало именно научное знание. Для Аристотеля божественным было неподвижное звездное небо, для Гегеля – скорее море. Первый восхищался равномерным круговым движением, второй – кишащей жизнью. Однако и Гегель видит Землю как живой организм.

Как и естествознание того времени в целом, так и Окен и Гегель были убеждены в так называемом generatio aequivoca, то есть они полагали, что неорганическая природа и особенно море самопроизвольно порождают организмы из студенистой слизи; ею, согласно Гегелю, море заполнено сверху донизу. Эта концепция схожим образом формулировалась уже в античной философии. Она была экспериментально опровергнута в XVII веке флорентийским врачом и натуралистом Франческо Реди [39], но окончательно потеряла значение только в 1862 году благодаря французскому химику Луи Пастеру. Точно же объяснить переход от неорганической природы к органической и сегодня не представляется возможным. Но тот факт, что море, скрытое от наших глаз, наполнено жизнью, был подтвержден последующими научными исследованиями, и в этом отношении современные естественные науки ни в коем случае не превратили природу в мертвую материю, как нам это пытается внушить знаменитый доклад Карла Лёвита.

И восхищенный взгляд на мир как целое отнюдь не стал невозможным благодаря современным опытным наукам. Самый известный пример сочетания эмпирического исследования, философского духа и восхищения природой являет Александр фон Гумбольдт со своим в равной мере объемным и великолепным трудом «Космос», вышедшим в пяти томах с 1845 по 1862 год. Высокообразованный, в том числе и в гуманитарном знании, естествоиспытатель, давая своему труду название «Космос», явно ссылался на мышление греческой Античности, для которого природа была достойным восхищения порядком, он совершенно сознательно придал современным естественным наукам роль аристотелевской theoria. Одностороннее и неполное естествознание разрушает волшебство и очарование природы. Истинное естествознание – это «мыслящее созерцание», оно видит всё в широких взаимосвязях, в многообразии явлений постигает их единство и необходимость; оно представляет собой «величественное созерцание устройства мироздания» [40]. Как античная теория не забывала о таких природных катастрофах, как извержения вулканов и наводнения, так и Гумбольдт пишет, что даже ужасы природы «могут стать источником наслаждения», если понимать смысл процессов.

Его работа нацелена на «мировоззрение», как он неоднократно говорит, – но не в смысле субъективного убеждения о правильной жизни, а в смысле обобщения всех знаний, которые Гумбольдт смог собрать благодаря протяженным экспедициям и изучению научно-исследовательской литературы о природе. Такое мировоззрение, как мыслящее созерцание, соединяет выявленные факты с идеями и является делом не одного только рассудка, но и силы воображения и чувства. Оно даже доставляет удовольствие, как Гумбольдт неоднократно заверяет, и связано с переживанием возвышенности природных явлений: астроном, например, может показать, что космос гораздо больше, чем можно себе представить, благодаря чему усиливается «волшебство безграничного». Научное наблюдение, таким образом, ни в коем случае не притупляет живое переживание красоты и величия природы, как опасаются некоторые, нет: согласно Гумбольдту, оно способствует наслаждению природой, которое есть у каждого, поднимая его на более высокую ступень, где соединяются чувство и разум.

Именно осмысление моря Гумбольдтом дает нам лучший пример такого доступа к природе. Гораздо точнее, чем Окен и Гегель, Гумбольдт подтверждает гигантское изобилие растений и животных и тем самым «всеоживленность океана»: ему известны, например, мерцающие животные, которые «обращают каждую волну в светящуюся полосу» [41]. Он соединяет эти обширные знания об отдельных организмах с взглядом на целое, на безграничную даль моря, и признается в «особенном пристрастии к морю», которому он обязан разнообразием впечатлений. Это пишет ученый, который очень хорошо излагает факты и которому важны их взаимосвязь, значимость и влияние на наше переживание. Наука, философия и эстетика оказываются тесно связаны, так что «физическое описание мира» иногда даже приобретает поэтический характер. Перечислив многие крохотные живые существа, населяющие море, Гумбольдт продолжает:

Обилие этих маленьких животных и живой материи, доставляемой их скорым разрушением, так огромно, что морская вода вся становится питательной жидкостью для множества других морских тварей. Если богатство оживленных форм, несметное множество разнообразнейших микроскопических и отчасти уже весьма развитых организмов приятно занимают фантазию, то на нее действует гораздо сильнее, прибавлю, гораздо торжественнее картина беспредельного и неизмеримого, представляемая каждым мореплаванием. Зрелище открытого моря невольно порождает величественный образ бесконечного в душе того, кто, пробудившись к духовной самостоятельности, любит созидать в себе свой собственный мир. На открытом море взор особенно привлекается далеким горизонтом, где в неопределенном, как бы туманном очертании сливаются вода и воздух и перед мореходцем встают и сменяются звезды. Вечная игра изменений природы примешивает к этим ощущениям, как и вообще ко всем человеческим радостям, дуновение какого-то грустного неопределенного желания [42].

Удивительно читать у ученого-естествоиспытателя, что только духовный мир внутри человека раскрывает характер внешней природы. И всё же за его мыслью можно следовать. Возвышенность океана не является научным фактом. Она открывается лишь тому, кто уже имеет понятие о бесконечности. Возможно, Гумбольдт имел в виду теорию возвышенного Канта, позже мы ей тоже займемся. В целом для Гумбольдта ключ к природе лежал внутри человеческого духа. Ведь и идеи, придающие единство природным явлениям, не были для него ощутимыми, измеримыми фактами, но лежали в их основе. Гумбольдт был убежден в родстве между нашим разумом и природой. Он подразумевает это родство, когда пишет, что «возвышенное назначение человека – завладеть духом природы, скрытым под покровом явлений» [43]. Нечто подобное уже говорил Окен. Нам это представление может показаться странным, но в период около 1800 года почти все гуманистически образованные люди были убеждены, что подобное может быть познано только подобным. Гёте облек эту мудрость античной философии в поэтическую форму:

Гумбольдт неоднократно ссылался на Гёте; у них было одинаковое отношение к природе. Следствием этого отношения является то, что природные явления предстают перед познающим духом человека не как мертвые объекты, а как то, что в своих основаниях с человеком сходно. Такая мысль должна способствовать скорее уважению к природе, а не ее эксплуатации. Тот, кто рассматривает море как источник жизни, будет стремиться его сохранить, а не уничтожить. Гумбольдт рекомендовал изучение естественных наук в том числе и ради их пользы для общества, и разрушения природы в результате такого изучения он не опасался. Его «Космос» оказал большое влияние и был переведен на многие языки. Его восхищение природой и морем по сей день разделяют многие ученые. Поэтому следует подумать, прежде чем, подобно Лёвиту, называть научный прогресс просто гибелью. Однако опровергнут ли тем самым тезис Лёвита о фатальности прогресса?