Отношение античной философии к природе было совершенно отличным от отношения Дома Соломона на Новой Атлантиде, и совершенно иным было ее понимание теории. Сегодня любое мнение, размышление и гипотеза могут быть названы теориями. Теория стала обычным словом, и часто его даже используют в уничижительном смысле: «просто теория» – так называют переплетение мыслей, не имеющих никакой связи с реальностью. Однако изначально теория постигала нетленную реальность, истинно сущее, она была тщательно отделена от всех специальных знаний и простых мнений и занимала высшее место в духовно-нравственной жизни человека.

Theoria происходит от греческого слова theorein, означающего «смотреть, созерцать, наблюдать». Она была мыслящим созерцанием божественного порядка космоса, управляемого и пронизанного мировым разумом. Уже об Анаксагоре из Милета, одном из учеников Фалеса, сообщается, что он поставил себе целью жизни theoria, то есть созерцание и познание неба и порядка всего космоса. Для двух великих классиков античной философии, Платона и Аристотеля, теория была познанием целого и всеобъемлющего, заключающего в себе все распространенные в пространстве и времени вещи, тем самым теория была философией в узком смысле. Аристотель объявил теоретическую жизнь высшей и самой счастливой формой существования, возможной для человека. Благодаря теоретическому образу действий человек реализует лучшее и божественное в себе, свой разум. Тем самым он обращается к лучшему и божественному среди объектов, а именно к неизменному порядку сущего. Если у нас теории носят служебный характер и подчинены всевозможным задачам – как, например, физические теории техники, – для Аристотеля theoria была значимой сама по себе и служила лишь познанию, не будучи для чего-либо полезной. Она несла счастье, духовное удовольствие, была одной из форм добродетели, поскольку активизировала лучшие способности человека. Созерцая божественное, уже приближаешься к тому положению, которое занимает божество [1].

Чтобы понять античную theoria, картину мира, которая на самом деле всё еще была именно картиной и наглядно представляла порядок, необходимо реконструировать этот древний взгляд на мир. Море также занимало в нем свое определенное место. Аристотель различал в этой картине мира три сферы, или уровня. На самом верху находится сила, неподвижная, но приводящая всё в движение, от нее зависит весь космос; это – божество. Под ней простирается эфирная сфера созвездий, которые также обладают божественными свойствами и своей собственной вечной жизнью. Они движутся по самой совершенной из всех форм, а именно по кругу. Под луной находится земной мир, который, в свою очередь, делится на четыре уровня в соответствии с их весом: в самом низу находится самый тяжелый – земля, на самом верху – самый легкий, огонь, между ними – относительно тяжелая вода, а над ней – относительно легкий воздух. Вода, воздух и огонь – это слои, окружающие землю, шарообразная форма которой уже была познана. Аристотель так обобщает это в своей «Физике»:

Земля помещается в воде, вода – в воздухе, воздух – в эфире, эфир – в Небе, а Небо уже ни в чем другом [2].

В то время как маленький земной шар покоится в центре, земной мир окружен огромной, возвышенной небесной сферой с ее неподвижными звездами, пребывающими в вечном, неизменном порядке. Вещи земного мира под Луной, напротив, подвержены постоянному изменению, элементы переходят друг в друга, из воды возникают туман и воздух или грязь и земля. Становление и исчезновение всегда подчинены определенным ритмам, отдельные люди и народы живут, заключенные в этом чередовании возникновения и исчезновения.

В этой модели мира море является изначальным местом всякой воды. Умозрительные заключения Платона о происхождении моря из рек и водных запасов подземного мира бессмысленны, поскольку вода не может течь вверх. Положение между землей и воздухом, которое Аристотель отводит воде, объяснимо и с точки зрения нашего повседневного опыта: с одной стороны, она не столь прозрачна и подвижна, как воздух, с другой стороны, она не обладает прочностью и твердостью земли. Аристотель характеризует море так, что движения воды описывают круговорот и в них прослеживается определенный порядок. Вода испаряется, поднимается, превращается в облака и, уплотняясь в дождь или снег, падает обратно на землю. Все страхи перед катастрофами и разрушениями излишни: море не пересыхает из-за солнца и не переполняется из-за притока рек и дождей, – испарение и приток уравновешивают друг друга. Периоды изобилия воды на материке чередуются с периодами ее нехватки. Хотя суша и море не всегда пребывают в одних и тех же границах, поскольку суша также размывается водой или затопляется, в целом соотношение воды и суши остается постоянным. Существенные изменения этого соотношения на поверхности Земли происходят в течение такого длительного периода времени, что люди, чья жизнь столь кратка, не в состоянии воспринять и передать эту информацию последующим поколениям [3].

Натурфилософ Эмпедокл учил, что море с его содержанием соли – это «пот земли», который образуется под воздействием солнечного тепла. Но Аристотель это отвергает. Море скорее имеет некоторое сходство с соленой мочой, извергаемой живыми организмами. Соль моря происходит из земли, так же, как соль мочи – из организмов животных, и в обоих случаях тяжелая, соленая вода стремится вниз. Аристотель, очевидно, понимает нашу Землю как своего рода организм, в античной философии это было распространенным представлением. Путем тщательного наблюдения он зафиксировал множество отдельных явлений моря и попытался их объяснить. Например, на вопрос о том, почему волны моря видны еще до того, как почувствуется ветер, он отвечал так: импульс, который ветер придает первой волне, разрастается и заставляет всё море колебаться одновременно, подобно струне [4].

Попытка упорядочить таким образом природу, несомненно, послужила и преодолению страха перед морем. Не дикий, непредсказуемый бог Посейдон владеет морем, как об этом говорят народные суеверия. Изменения моря следуют определенным правилам, и таким образом оно включается в великолепно организованный космос, которым повелевает божество. Сам космос с его твердой структурой непреходящ и неразрушим. Ведь то, что разрушает вещи, имеет частично внешние, частично внутренние причины. Но поскольку вне космоса ничего не существует, а его внутренний порядок настолько совершенен, что вселяет в человека мысль о направляющем боге, космос остается вечным. Поэтому все теории, допускающие падение мира, разрушение космоса, являются ложными [5]. Очевидно, что для Аристотеля теология и естествознание были всё еще тесно связанными.

В небольшом тексте «Peri kosmou» («О мире»), долгое время приписывавшемся Аристотелю, но, вероятно, возникшем гораздо позже, собраны основные идеи этого созерцательно-познавательного взгляда на природу в целом [6]. Текст имеет форму письма, и уже в первом предложении мы узнаем, что в Античности понимали под theoria: «Философия часто мне представляется, Александр, чем-то поистине божественным и чудесным: ведь из всех наук она одна возвысилась до созерцания всего мироздания и старается постигнуть истину, заключенную в нем» [7]. В форме искусно выполненной прозы воспевается божественный порядок мира, в котором и суша, и море занимают определенные места. Согласно неизвестному автору, мир, по-гречески kosmos, имеет форму шара, который вращается вокруг двух неподвижных полюсов, арктического и антарктического. Если представить, что эти полюса соединены осью, то земной шар располагается посередине между ними как «носитель жизни». Подобно тому, как толстые, мягкие оболочки обволакивают твердое ядро, вода, воздух, огонь и эфир окружают «сдавленную и обремененную землю»:

Под воздушной областью незыблемо покоятся земля и море, изобилующие растениями и животными, а также реками и источниками, одни из которых текут, извиваясь, по земле, другие же сразу впадают в море. Земля также украшена зеленью бесчисленных трав, высокими горами, дремучими лесами и городами, основанными разумным животным – человеком, а кроме того, земля представляет собой острова и материки разнообразной формы[50].

Бóльшая часть поверхности земного шара покрыта морем. Согласно представлениям того времени, известная часть суши вокруг Средиземного моря была окружена великим океаном. Вся земля, населенная людьми, состоит из островов, объясняет анонимный автор. То, что называют твердой почвой, в конечном итоге – лишь «большие острова, окруженные большими морями» [8]. Пусть наши знания о земном шаре значительно расширились с тех пор, взгляд на глобус убеждает в том, что это утверждение не было полностью ложным.

В то время как созвездия вечно бегут по своим орбитам в возвышенной размеренности, в мире, населенном людьми, мы наблюдаем резкие, внезапные изменения. Вулканы извергают потоки лавы, земля выделяет газы и нагревает воду.

Подобное наблюдается и в море: море разверзается, отступает, происходит наступление волн, иногда с последующим отливом, а бывает, что море только наступает, как, например, рассказывают о Гелике и Буре [о двух городах, оказавшихся под толщею морской]. Часто в море возникают и огненные извержения, и выходы источников, прорезаются устья рек, вырастают деревья. Возникают там и потоки, и вихри, схожие с воздушными, – некоторые посреди моря, другие же в узких проливах. Считают, что отливы и приливы в основном связаны с фазами Луны [9].

Даже то, что мы называем природными катастрофами, в рамках этой теории является процессами, которые служат структурированному порядку целого. Ведь даже если элементы спорят между собой и пребывают в беспорядочном движении, космос ни в коем случае не превращается в хаос. Природа использует конфликт противоборствующих элементов для формирования многообразного единства. Как в городе бедные и богатые, молодые и старые, слабые и сильные, неумелые и полезные объединяются в сообщество, полное напряжения, так, по мнению неизвестного философа, даже «самые непокорные первичные субстанции», а также сухое и влажное, холодное и теплое подчиняются «сходной конституции, которая поддерживает всё, что дают природа и судьба». Теоретический взгляд на природу предполагает единство, разум и порядок даже там, где мы видим лишь борьбу стихий:

Возможно, природа стремится к противоположностям, и между ними, а не однородными вещами устанавливает она согласие, подобно тому, как она соединяет мужское с женским, а не мужское с мужским. Так и установилось первоначальное согласие – из соединения противоположностей, а не однородностей.

Анонимный автор подчеркивает это, приводя цитату, приписываемую Гераклиту: «Неразрывно связаны друг с другом целое и часть, подобие и различие, созвучие и диссонанс, и из всего возникает одно, а из одного – всё» [10].

Согласно этой теории, все изменения происходят под управлением божества, владеющего всем космосом и создающего из смешения различных элементов удивительную гармонию, подобно тому, как из сочетания высоких и низких тонов, длинных и коротких нот возникает музыка. Возникновение и исчезновение отдельных вещей, рождение и смерть – всё это имеет свой смысл, поскольку божественное всемогущество пронизывает всё и подчиняет всё одной цели: «Конечная цель – сохранение всех сущностей, когда одно уступает место другому и то одерживает победу, то терпит поражение, лишь бы только целое было спасено, нетленно в вечности». Даже разрушительные процессы природы имеют свой смысл и являются частью постоянно изменяющегося мира, в котором мы живем:

И сильные землетрясения ее часто разрывали, заливали ее небывалые потоки дождя, а напор волн и их отступление неоднократно превращали сушу в море и море в сушу [11].

Но всё это не разрушает божественный порядок, а принадлежит ему, как диссонансы – музыке.

Можно видеть, что античная теория представляла собой взгляд с большой высоты на мир конечных вещей, взгляд, который обнаруживает великолепие целого и при этом может примириться с изъянами мира. Негативное в такой перспективе воспринимается с большого расстояния, и это помогает мириться с ним. В конце XVIII века поэт Жан Поль в одном из своих романов написал, что он нашел только три способа стать счастливее: нужно либо смотреть на мир со всеми его страданиями сверху, то есть с высоты птичьего полета, либо полностью уйти в свое маленькое гнездышко, но самое трудное и самое мудрое – переключаться между этими двумя перспективами [12]. Первая форма – это счастье античной theoria, взгляд на космос, в котором само слово kosmos содержит эстетическое признание, ведь оно обозначает не только «порядок», но и «украшение». В благоупорядоченном мире морю отведено его постоянное место.

Такое отношение к природе позднее отстаивала знаменитая философская школа стоиков. Мир пронизан божественным разумом, и природа распорядилась так, что предназначение человека состоит в созерцании этого чудесного произведения. Цицерон уделяет большое внимание этой точке зрения, подкрепляя обоснование божественности мира указанием на совершенство всех сфер природы. Особый акцент он делает на море:

А какова красота моря! Как прекрасен весь его вид! Какое множество разных островов в нем! А как прекрасны берега морей и рек! Сколько в них разных видов животных, из которых часть живет под водой, часть плавает и носится по его поверхности, часть прилепилась раковинами к скалам. А само море, устремляясь к земле, так плещется у берегов, что кажется, будто две стихии сливаются в одну [13].

Тем самым Цицерон критикует точку зрения тех, кто считает мир лишь результатом слепого случая. Он убежден в том, что такой удивительный порядок и красота свидетельствуют о божественном управлении. Эта мысль оказалась впоследствии значимой и для христианской теологии творения, и для философии Просвещения, так как каждая из них по-своему превозносила природу как восхитительнейшее творение Бога.

Аристотелевская картина мира в виде многоуровневого космоса сохраняла свою значимость на протяжении всего Средневековья. Однако два момента в ней представлялись в этот период времени проблематичными: во-первых, необходимо было прояснить, как вечный порядок, включающий в себя уровни земли, воды, воздуха и огня, соотносится с библейским рассказом о сотворении мира. Во-вторых, тезис о том, что более легкая вода находится над тяжелой землей, вступал в противоречие с опытом, согласно которому вода всегда течет вниз. Даже Данте написал собственный трактат по этому вопросу: в нем он предпринял попытку привести аристотелевскую натурфилософию к гармонии с опытом, выдвинув смелое предположение о том, что земля Южного полушария переместилась на север и теперь высится над водой [14]. Верно отмечено, что в рамках того мировоззрения вещи воспринимаются совершенно иначе, нежели в нашем. Поэтому и море трактовалось иначе.

Конечно, в случае отказа от идеи упорядочивающего божественного разума античная теория мирового целого приобретает совершенно иной характер. Так было у Демокрита и Эпикура, принимавших в качестве принципов только атомы и пустое пространство. Они были первыми представителями последовательного материализма. Демокрит жил в V веке до н. э. и уже в Античности противопоставлялся как смеющийся философ плачущему философу Гераклиту: ведь атомы Демокрита не были подвержены никаким изменениям, тогда как для Гераклита всё было преходящим. Позднее Эпикур разовьет учение Демокрита, а римский поэт и философ Лукреций изложит его в своей работе в I веке до н. э. в завершенном виде [15]. Возможно, не в последнюю очередь благодаря своей поэтической форме книга Лукреция «О природе вещей» оказалась самым известным произведением античного материализма. Многие вещи предстают здесь в совершенно ином свете, нежели во времена Аристотеля и его учеников. Космос безграничен и вечен, но наша обитаемая Земля и небесные тела могут исчезнуть так же, как и появились. Все вещи – не что иное, как случайные скопления атомов, которые встретились и соединились различными способами. В этой картине мира борьба элементов еще более драматична, чем в других традициях, поскольку здесь отсутствует идея о повелевающей руке Бога. Лишь слепая случайность не дает элементам уничтожить друг друга. Это относится и к огню и воде. Они пребывают в борьбе и грозят уничтожить друг друга. Когда у Лукреция они, подобно разъяренным людям, начинают наступать друг на друга, это, конечно, художественный прием, служащий живому поэтическому выражению:

И при борьбе, наконец, меж великими членами мира

И нечестивой войне, которая их охватила,

Разве не видишь, что сей усобице длительной может

Быть и предел положен? Например, если солнцем и жаром

Влага осушится вся и они, наконец, одолеют?

К этому вечно они стремятся, но всё понапрасну:

Столь изобильно текут и грозят, в свою очередь, волны

Сами всё затопить из пучины глубокого моря.

Тщетно! Могучие ветры, взметая морские равнины,

Воду уносят, а солнце лучами ее распускает

В твердой надежде на то, что всё иссушить они смогут

Раньше, чем влаге удастся достигнуть намеченной цели.

Так неустанно они ведут с переменным успехом

Этот усиленный бой, добиваясь упорно господства [16].

Поскольку атомы объединились в различные группы в зависимости от их веса, космос демонстрирует базовую структуру, аналогичную структуре Аристотеля: тяжелое опускается вниз, а легкое поднимается вверх. Именно так Лукреций объясняет образование моря: под воздействием солнечного тепла земля комковалась и оседала, в то время как вода поднималась вверх:

Лукреций, как и Аристотель, говорит о том, что высота уровня моря константна, неизменна. Приток и испарение воды уравновешены. Но он приводит еще одну оригинальную мысль: подобно тому, как вода с суши стекает в море, так и морская вода, отфильтрованная через песок, проникает в почву суши [18]. Этот философ явно стремится показать, что природа пребывает в состоянии равновесия, и стремится объяснить это состояние.

Пусть в конечном счете всё и основано на случайности, атомы у Лукреция тем не менее строят законосообразный порядок. Включаться в этот порядок нужно с умом, потому что так или иначе ты являешься его частью. Теперь дело философии заключается не в созерцании божественного ради божественного. Ее цель скорее – наставление о жизни, даже терапия. Она призвана избавить человека от страха, страха перед смертью и богами. Процесс возникновения и исчезновения протекает в соответствии с естественными законами. Таким образом, мир не является чудесным творением под божественным руководством, но в нем можно научиться жить без страха.

Сегодня с научной точки зрения этот текст с его космологией серьезно воспринимать можно не в большей мере, нежели текст Аристотеля. Тем не менее он не утрачивает своего очарования, в том числе и для Альберта Эйнштейна: он полагал, что это произведение привлекает в первую очередь тех, кто среди современников и их взглядов чувствует себя своего рода «зрителем» [19]. Это очень точная формулировка: theoria и есть созерцание целого трезвым, лишенным иллюзий, но не пессимистичным взглядом. Уже обращение к богине Венере в начале произведения выдает то, что для Лукреция мир по-прежнему великолепен и способен пробуждать радость жизни, прежде всего радость познания. Богиня любви Венера – здесь как поэтическое олицетворение природы – дарует жизнь, властвуя над сушей и морем:

Можно задаться вопросом, насколько хорошо образ богини, дарующей жизнь и приносящей радость, сочетается с всепроникающей волей случая. Однако воспевание природы не мешает Лукрецию демонстрировать ее грубую мощь, обрушиваемую на человека через такие катастрофы, как извержения вулканов, наводнения, болезни типа чумы. Такого рода опытом Лукреций объясняет возникновение религии, в которой эти беды приписываются воле могущественных богов. Опасности моря – это именно то, что заставляет людей в страхе обращаться за помощью к богам, разумеется, тщетно, потому что у Эпикура и Лукреция богов не заботят ни мир, ни люди:

Боги оставляют человека без помощи, однако его культура создает ему некоторое облегчение и порой способна смягчать злодеяния природы. Но Лукреций скептичен и к цивилизации. В начале своего развития люди были скромнее и сильнее. Технические и культурные достижения всегда несут в себе новые опасности и в конечном итоге приводят к намного более серьезным коллизиям с силой природы – это очень современная мысль. Для первобытного человека море редко представляло угрозу, хотя в остальном ему приходилось претерпевать немало ужасных мучений:

Лукреций считал, что счастье человека заключается в свободе от страданий. Человек не нуждается в роскоши; для счастливой жизни достаточно иметь пищу и одежду. Но большинство людей ищет счастья в удовлетворении своей жажды власти и денег, и это приводит их к гибели, особенно когда они ради этого пускаются в рискованные морские путешествия и развязывают войны:

Величайшее счастье для человека и у Лукреция сокрыто в философии, теоретическом отношении к миру. Ведь теория учит нас распознавать естественные причины всех изменений и прозревать устройство мира. Для Лукреция это восхитительное, даже ошеломляющее переживание, когда вся природа открывается перед человеческим духом и позволяет себя познать:

Вызывает удивление уверенность Лукреция в том, что всё уже познано. Если же вычитывать из его строф лишь изумление оттого, что мир вообще оказывается познаваемым для человеческого духа, то можно обнаружить параллели и у современных физиков. Вернер Гейзенберг писал о своем нечаянном открытии принципа квантовой механики:

В первый момент я до глубины души испугался. У меня было ощущение, что я гляжу сквозь поверхность атомных явлений на лежащее глубоко под нею основание поразительной внутренней красоты, и у меня почти кружилась голова от мысли, что я могу теперь проследить всю полноту математических структур, которые там, в глубине, развернула передо мной природа [25].

Согласно Лукрецию, философская теория дает чувство защищенности, отстранения от всех несчастий других людей, стремящихся к авторитету, богатству и господству и становящихся несчастными. В качестве примера он приводит опыт жителей побережья, и это, пожалуй, самые цитируемые строки всего произведения:

Но еще приятнее этого наблюдения уверенность в том, что с помощью философии удалось освободиться от опасности бессмысленного устремления. В конечном итоге достаточно избавиться от физической боли, чтобы получить возможность полностью посвятить себя познанию мира. Тем не менее убежденность в том, что теоретик мира способен посреди потока всех вещей беспрепятственно продолжать стоять на твердом берегу, в современной философии должна была уйти. Об этом речь пойдет позже.

И аристотелевская, и эпикурейская теория содержат ранние формы научного подхода к миру, поскольку философия и наука тогда еще не были разделены. Пусть научные результаты представляются весьма несовершенными, однако их значение становится очевидным, если рассматривать эти теории в контексте мышления того времени. Как уже упоминалось, в древние времена люди полагали, что море находится во власти богов, поэтому часто относились к нему с благоговейным трепетом и страхом перед его огромной, непредсказуемой силой. Соответственно, мореплавание могло пониматься и как божественный дар, и как проявление человеческого самомнения, святотатство, ведь море, с одной стороны, несло корабли к месту назначения, с другой – обрекало их порой на гибель. Философия объективировала отношение человека к морю, уча тому, что оно состоит из одного из четырех элементов – воды, что оно вписывается в порядок природы и что его населяют не боги и демоны, а рыбы и растения. Уже Аристотель собрал много знаний о живых существах моря и даже препарировал рыб с целью исследования.

Это, разумеется, не устраняло рисков, связанных с мореплаванием. Но отношение к его опасностям изменилось. Необходимость в жертвах богам уступила место необходимости в мужестве и знаниях. Добродетель храбрости, как объясняет Аристотель, наиболее ярко проявляется на войне, однако и борьба с болезнью, и столкновение с морской стихией также требуют мужества. Как и все добродетели, мужество у него – это середина между двумя крайностями, а именно между безрассудством и трусостью. В человеке отчаянно смелом благодаря его безрассудству слишком много уверенности и надежды, в человеке чрезмерно трусливом – слишком мало. Поэтому ни тот ни другой не справляются с реальной угрозой. Человек мужественный делает то, что необходимо, независимо от того, насколько велика опасность: опытный солдат знает, как правильно защитить себя и атаковать врага, опытный моряк знает, как противостоять морским опасностям. Оба в гораздо меньшей степени подвержены страху, чем те, кто наблюдают за ними или сопровождают их и не имеют представления о том, как вести себя в подобных ситуациях. Но страх присущ человеку, это правильное чувство. Тем, кто не испытывает никакого страха перед такими ужасными событиями, как морские бури или извержения вулканов, нельзя восхищаться как человеком мужественным, ибо он безумен [27].

Аристотель был политическим мыслителем, и для него все этические действия происходили в полисе, в городе-государстве. Полис нуждался в мореплавании для торговли и обороны, важны были умелые моряки. Однако другая философия, философия Эпикура, сторонилась политики, поэтому у Лукреция прочитывается иное отношение к морю, в частности, он советует не идти на ненужный риск из тщеславия или корыстолюбия и по возможности воздерживаться от мореплавания. Части разбитых кораблей, которые море выбрасывало на берега, наставляли, «Чтобы от козней, и сил, и обманов коварного моря / Прочь убегали они и ему бы не верили» [28]. По народным представлениям, море и вовсе было местом обитания зла, а позднее, в Средневековье, – дьявола, хотя давало и более просвещенным умам повод для предостережений. Как уже говорилось, такие предостережения формулировал Платон, а в I веке н. э. писатель Плутарх утверждал, что море чуждо человеческой природе, более того, оно ей откровенно враждебно и противно. Малоизвестный философ Секундус Безмолвный выразил свое предостережение еще более наглядно, нежели Лукреций: каждый корабль есть заранее изготовленная могила, открытая ловушка, ожидание смерти [29]. Таким образом, на протяжении истории мореплавание, с одной стороны, всегда считалось необходимым и, будучи выражением человеческой отваги, вызывало восхищение, с другой стороны, его всегда сторонились и опасались [30].

В глубинах культурного сознания сохранились мифические боязнь и страх, отраженные во многих пословицах всех европейских народов [31]. Технический прогресс ослабил их, но не смог искоренить. Когда в 1912 году «Титаник» затонул в море, это не могло не быть истолковано как наказание за человеческую гордыню, пусть даже само это происшествие и обличило человека как наибольший источник риска в техническом мире. Согласно древней мифологии, титаны восстали против богов-олимпийцев и в наказание были низвергнуты в Тартар, подземный мир.

Однако старые формы созерцания природы сохранили свое философское значение не только благодаря просветительской работе и преодолению мифических страхов.