Всякий, кто говорит о гуманности, подразумевает мысль философов естественного права о том, что человечество в конечном итоге представляет собой единство и что человек заслуживает уважения именно как человек. Это фундаментальные посылки естественного права, которые были поддержаны философией. Вслед за Гроцием она провозгласила море объединяющей средой для взаимодействия народов. Поскольку море дает возможность знакомства со всем миром, оно благоприятствует идее космополитизма и всемирного гражданства. Назовем трех философов, отстаивавших в этом смысле свободу моря, хотя в остальном они отнюдь не были согласны друг с другом. Для пользования свободным морем и взаимодействия наций Кант призывал к созданию обязательного международного права. Гердер выступал за гуманность и общечеловеческую мораль для преодоления несправедливости по отношению к народам других частей света. Гегель же полагался на реализующий себя исторически всеобщий разум, демонстрирующий себя в свободной морской торговле. Таким образом, Кант возлагал надежду на право, которое появится в будущем, Гердер – на распространение морали, а Гегель – на рациональность отношений – таковы три формы приведения желаемых целей к реальности. Эти способы аргументации слышны и в этических дебатах нашего времени.

В своей теории права Кант, как и Гроций, заявляет, что «все люди изначально находятся в совместном владении землей всего земного шара», получая затем индивидуальное право превращать ее части в частную собственность [14]. Нельзя овладеть вещами, у которых уже есть владельцы. Поэтому Кант считает несправедливым образование колоний, основывающихся на недостаточном правовом статусе коренного населения. По этой же причине нельзя присваивать предметы, выброшенные морем на берег, ведь они уже принадлежат кому-то. Также и землей, не имеющей владельца, допустимо овладевать лишь в тех границах, которые можно оборонять. «Как если бы земля говорила»:

Если вы не можете меня охранять, то вы не можете мной и распоряжаться. Сообразно с этим и следовало решить вопрос об открытом или закрытом море; например, никто не имеет права у берега, уже принадлежащего какому-то государству, в пределах досягаемости пушек удить рыбу, добывать янтарь и т. п. [15].

Поскольку на просторах огромных океанов невозможно поселиться и оборонять свои владения, открытое море свободно для всех.

Обычно столь проницательный Кант здесь попытался обосновать компромиссное решение с учетом фактических обстоятельств. Однако сложность этого решения очевидна. Поскольку оружейные технологии уже в то время активно развивались, дальность стрельбы пушек не могла задавать какой-либо точной границы, сегодня же обозначить границу таким образом просто невозможно. Его предложение, однако, оправдывается тезисом о том, что без общепризнанного международного права государства по-прежнему пребывают в естественном состоянии, что в отношениях между ними царит полный произвол, ведется открытая или скрытая война. В такой ситуации каждый «имеет право на то принуждение, только благодаря которому и становится возможным выйти из естественного состояния» [16]. Таким образом, Кант видит в своем предложении мост для перехода в будущем к всеобщему международному праву, которое будет регулировать использование морских путей. Всю историю человечества Кант рассматривает из перспективы того, что естественное состояние отношений между государствами, выраженное в кровопролитных войнах, должно постепенно трансформироваться в мирное правовое состояние.

Правовое соглашение также должно защищать визитеров из иностранных государств. С этой целью Кант призывает ввести закон о праве посещения, данное право он называет «правом всемирного гражданства» [17]. Каждому человеку должно быть позволено беспрепятственно посещать чужие страны и взаимодействовать с их жителями. Грубой несправедливостью является «поведение жителей морских берегов (например, берберов), которые грабят суда в ближайших морях и обращают в рабство моряков, потерпевших крушение у их берегов». Для обоснования права на посещение Кант использует в том числе и древнюю идею о том, что земля изначально принадлежит всем людям. Поскольку люди не могут до бесконечности расселяться по территории земного шара, они должны научиться терпеть друг друга, они должны осознать, что первоначально «никто не имеет большего права, чем другой, на существование в данном месте земли» [18]. Хотя это изначальное право и было ограничено образованием государств, но его сила всё еще в том, что любой человек вправе посещать все страны, если он делает это с мирными намерениями. Таким образом, «право всемирного гражданства» обеспечивает правовую основу для всех зарубежных путешествий и морской торговли, посредством которых человеческое сообщество доказывает свое единство:

«Необитаемые части этой поверхности – моря и пустыни – разъединяют людей, однако корабль или верблюд (корабль пустыни) позволяют им приблизиться друг к другу через эти никому не принадлежащие земли и использовать для возможного общения то право на земную поверхность, которое принадлежит всему человечеству»[49].

Однако право на посещение не является правом на пребывание, правом на проживание. Когда право на посещение приводит к порабощению и разграблению чужих стран, оно превращается в страшную несправедливость. Кант самым решительным образом осуждает торговые нации Европы, превратившие «посещение» в «завоевание»: «местные жители не ставились ни во что». Всеобщее международное право должно впредь объявить такое поведение вне закона и искать способы его предотвращения.

Знаменитый ученик Канта, теолог и философ Иоганн Готфрид Гердер, считал возможность подобного права иллюзией. Он сомневался, что правительства, объединившись, создали бы международное право, которое защищало бы отдельных людей и народы. По мнению Гердера, мир между народами и свобода моря в конечном итоге могут быть достигнуты лишь благодаря растущему благоразумию и универсальной морали. Его позиция заключается в настойчивом воззвании к тому, что он называет гуманностью. Всякая нация должна признать право на существование и самобытность всякой другой нации, чтобы между ними выработалась моральная взаимосвязь. Гердер, которому мы обязаны понятием вчувствования, эмпатии, требует, чтобы мы погружали себя в ситуацию других народов и учились чувствовать себя солидарными с ними. Всякой нации должно быть всё более и более «неприятно, когда другую нацию оскорбляют и обижают»:

«Повсюду должно постепенно пробудиться чувство общности, чтобы каждая нация могла почувствовать себя на месте всякой другой. Ненавидеть будут дерзкого нарушителя чужих прав, разрушителя чужого благоденствия, наглого оскорбителя чужих нравов и убеждений, хвастливо навязывающего свои собственные преимущества народам, которые вовсе этого не желают. <…> Когда чувство это созреет, тогда незаметно возникнет союз всех просвещенных наций против каждой единичной захватнической державы».

Гердер был убежден, что на этот «мирный союз», на моральный «союз всех просвещенных наций», «можно безусловно рассчитывать скорей, чем на формальное соглашение кабинетов и двора» [19]. Он надеялся укрепить эту универсальную моральную установку с помощью своих «Писем для поощрения гуманности». Идея моральной солидарности наций определяет и его позицию в отношении свободы моря, которую Гердер формулирует в духе Гроция, но с еще большей выразительностью. В пассаже о «торговых притязаниях» говорится:

«Чувство человечности громко протестует против дерзких притязаний в торговле, когда им приносятся в жертву ни в чем не повинные притесняемые народы ради прибыли, которая им даже и не достается. Торговля должна, пусть даже она исходит не из самых благородных побуждений, объединять, а не разъединять людей; она должна познакомить их если не с осуществлением благороднейших задач, то, по меньшей мере, как детей, с их общими и личными интересам. Для этого существуют моря всего мира, ради этого дуют ветры, во имя этого текут реки. Как только какая-нибудь одна нация, в угоду своей надменной алчности, захочет закрыть море для всех остальных или завладеть ветром, немедленно, в той мере как будет расти понимание взаимных связей между народами, должно пробудиться возмущение всех остальных против поработителя свободнейшей стихии [моря], против дерзкого захватчика всех сокровищ и плодов земли» [20].

Значимость торговли для Гердера обусловливается не моральными мотивами и не возможностью приобретения самых благородных товаров, но эффектом гуманизации: люди вступают в контакт и могут следовать своим общественным и индивидуальным устремлениям. В этом взаимодействии может и должен вырабатываться моральный «альянс», чувство солидарности между нациями. Это чувство Fairness, порядочности, как мы бы сказали сегодня. Эгоистичные народы, претендующие на исключительное владение всеми благами земли и не считающиеся с интересами других, на основании этой солидарности подвергаются бойкоту и попадают в изоляцию. Сегодня свобода моря регулируется морским правом, которое выделяет три прибрежные зоны, позволяя соотнести различные интересы. Но устранены ли тем самым все споры о море или же мысли Гердера об отношениях между нациями по-прежнему актуальны?

Философ Гегель, однако, подобную проповедь гуманности не ставил ни во что. Противопоставление философами своих моральных требований действительности он находил бессмысленным; морализаторство бессильно и, кроме того, излишне. Убежденный в том, что в человеческой истории в конечном итоге побеждает разум, он объявляет задачей философии «сорвать розу на кресте современности», что означает выработать разумную базовую структуру социальной действительности, несмотря на все ее пороки, и тем самым усилить ее. Его учение о праве – как обычно это формулируют – это теория нравственного бытия, а не морального долженствования. Что касается свободы моря, то он не проявляет к ней особого интереса; она, по всей видимости, представлялась ему вполне гарантированной. Из его размышлений о вступлении во владение, о формировании частной собственности становится ясно, что он разделял точку зрения Канта. Ведь и то, что находится в тесной связи с тем, чем я обладаю, как, например, «море, омывающее мое владение», я могу считать своим, если я могу защитить его с помощью технических средств [21]. Требование Канта о создании международного права Гегель рассматривал, однако, с большим скептицизмом. В случае серьезных конфликтов интересов суверенные государства, невзирая на все соглашения и договоренности, будут вновь вступать в войны.

Однако в вопрос о морской торговле Гегель привнес совершенно новые идеи. Ему представлялось недостаточным искать ее причины в морали или в природных условиях, как это было ранее. Обычно в качестве мотивов выхода в открытое море назывались стремление к приключениям и погоня за прибылью. Для философа и математика Блеза Паскаля мореплавание было просто неумной игрой с опасностью. В его афоризмах можно прочесть, что «все человеческие несчастья имеют один корень: неумение спокойно оставаться у себя в комнате. Если бы человек достаточно состоятельный умел жить в свое удовольствие у себя в доме, он не двинулся бы с места ради морского путешествия или осады крепости» [22]. Руссо, напротив, объяснял морскую торговлю в качестве типичной формы хозяйственной деятельности государств, которые в силу своего географического положения могут с ее помощью достичь наилучшего процветания и поэтому не боятся рисков:

Если вы занимаете протяженные и удобные берега? Тогда пустите в море корабли, развивайте торговлю и мореходство; это будет краткое, но блестящее существование. Если море омывает у ваших берегов лишь почти неприступные скалы? Тогда оставайтесь варварами и питайтесь рыбой; так вы будете жить спокойнее, лучше, быть может, и, уж наверное, счастливее [23].

Здесь мы отчетливо видим приверженность Руссо простой, естественной жизни, но вместе с ней и его убеждение в том, что морская торговля служит развитию цивилизации и образованию.

Этот пункт, как и товарообмен, Гегель помещает в центр своих рассуждений. Морская торговля основывается не только на частных интересах или национальном характере. В современную эпоху она становится элементом индустриализации. Гегель ясно дает это понять в контексте своей теории «буржуазного общества». Оно является социальной сферой, в которой производятся и потребляются товары. В то время как семью и государство скрепляет сознание общности, в буржуазном обществе преобладают эгоизм и конкуренция. Это неизбежно порождает социальное неравенство: с одной стороны, огромное богатство, с другой – крайняя нищета, которая для многих несет с собой и нравственную гибель. Современный принцип индивидуальной свободы, который здесь полностью раскрывается, демонстрирует свою оборотную сторону, свои социальные издержки. Это буржуазное общество благодаря своей внутренней динамике расширяется подобно лавине и распространяется по всему миру. Ему нужно всё больше и больше сырья для своих потребностей, становящихся всё более разнообразными, нужны ему и рынки для сбыта собственных излишков. Морская торговля является важным элементом этой динамики; она продолжает форсировать расширение буржуазного общества.

Поэтому для Гегеля риск морских путешествий более не является вопросом индивидуальной морали или географического положения государств и проживающих в них наций; сам принцип современного, буржуазного общества подталкивает индивидов идти на этот риск: промышленность нуждается в море и морской торговле так же, как семья нуждается в земле для своего существования. Мы видим, что, по мнению Гегеля, в человеческой истории действуют силы, которые не могут быть сведены к решениям индивидов. Отдельные люди следуют своим интересам и «жажде наживы», а за их спинами обнаруживается «индустрия» в качестве определяющего фактора. Именно она управляет людьми и подвергает их опасности гибели [24]. Гегель повсеместно признается представителем немецкого идеализма, а кто-то даже называет его философом романтизма. Однако молодой Карл Маркс подвергает тщательному критическому анализу теорию буржуазного общества Гегеля именно потому, что Гегель был в достаточной степени реалистом, способным обозначить новые социальные проблемы и их причины.

В некотором смысле вслед за Гегелем философ культуры Георг Зиммель позже напишет об анонимной силе, что побуждает к морской торговле; но для него эта сила – деньги. Если изначально деньги служили индивидуальной свободе, более легкому обмену товарами, то в ходе истории они обрели самостоятельность, освободились от воли и интересов индивидов и стали силой, доминирующей над людьми. Для Зиммеля деньги и море имеют некоторое сходство: они уничтожают традиционные социальные порядки, так как ни денежный оборот, ни морская торговля не принимают во внимание сословных различий. Люди всех классов могут вступать во взаимодействие и достигать торговых договоренностей. Для аристократии же эта новая форма коммуникации, пришедшая с буржуазией, была эгалитаристским уравниванием в правах, и поэтому она была вынуждена отказаться от получения денег таким способом:

«Древние аристократии Египта и Индии с отвращением отвергали морское судоходство и считали его несовместимым с чистотой каст. Море, как и деньги, является посредником, это средство обмена, ставшее географическим, совершенно бесцветное само по себе, и поэтому, как и деньги, оно может служить сближению всего самого разнородного. Морские перевозки и денежное обращение тесно связаны исторически, они могут привести к ограничению и нивелированию обособленности и выраженной замкнутости аристократии, чего и следует опасаться последней. По этой причине в лучшие для аристократии времена венецианской знати было запрещено заниматься какой-либо собственной торговлей» [25].

Тем самым Зиммель утверждает морскую торговлю как дело буржуазного общества, как деятельность, однозначно служащую социальному сословию буржуазии, которая путем торговли разрушает сословные различия. Зиммель отчетливо показывает, что идеи равенства и единения, получившие распространение благодаря новоевропейскому естественному праву, также были посягательством на сословное общество. Если деньги и морские перевозки способствовали равенству, то они же помогали подорвать и отменить особое положение аристократии.

Для Гегеля морская торговля сочетает в себе, наряду с приобретением товаров, еще два иных преимущества. Осуществляя товарооборот, торговые партнеры обнаруживают необходимость в заключении договоров ради собственной пользы, то есть во вступлении в юридически регулируемые отношения. Это ограничивает неопределенность и произвол. К юридическим соглашениям приводит не добрая воля, а экономическая смекалка. Если Кант надеялся, что политические правители договорятся об определенных правовых отношениях, то Гегель, оптимистичный реалист, видит, что торговля уже всё более и более задействует нормы права. Это хороший пример того, что Гегель называет «хитростью разума»: индивиды, преследуя свои частные интересы, невольно вызывают к жизни нечто, что оказывается более важным и разумным, чем их мелкие цели.

Однако для Гегеля море служит прежде всего росту образования, поскольку оно, как и реки, не разделяет людей, но объединяет их: «А в какой мере росту образования способствует связь с морем, станет очевидным, если сравнить мастерство и прилежание мореходных народов и народов, которые отказывались от мореходства и которые, как, например, египтяне, индусы, погрязали в тупом, ужасном и постыдном суеверии, и если вспомнить о том, что все великие, полные устремлений народы рвались к морю» [26].

Не стоит перенимать это суждение о египтянах и индусах. В этой книге изначально утверждалась неслучайность расположения колыбели философии у моря, и Гегель подтверждает это приведенной цитатой. При установлении связей между нациями море способствует и росту образования, оно служит обмену не только товарами, но и мыслями, знаниями. Благодаря образованию человек расширяет репертуар своих взглядов и специальных знаний, приобретенных в кругу семьи и в профессии, и учится рассматривать свою позицию из чужой перспективы. Он дистанцируется от старых привычек мышления и изменяется за счет столкновения с тем, что ему чуждо. Море благоприятствует этому процессу образования, этому процессу дистанцирования и изменения. Поэтому образование для Гегеля относится к «принципу моря» [27].

Когда этот философ описывает море в качестве катализатора образования, разговор о свободе морей приобретает новое значение и подразумевает «выход за пределы ограниченного»; как говорит Гегель в другом месте: освобождение от преград, которые несет с собой буржуазная жизнь. Вряд ли кто-то пережил и описал это освобождение с помощью моря так ярко, как это сделал Гердер, который в 1769 году отправился в свое первое большое морское путешествие, благодаря чему ему удалось освободиться от гнетущих служебных обязанностей и многих проблем в Риге. Тысячи вопросов и мыслей роились в его голове во время плавания, прежде всего вопросы о его задачах и предназначении. Он строил новые философские и педагогические планы и объяснял свое плодотворное состояние духа дистанцией, которую дало ему море, вожделенным отрывом от своего налаженного буржуазного существования в качестве священнослужителя и учителя:

Так размышляешь, попав из одной обстановки в другую, и что только не взбредет на ум, в каких далеких сферах не витают думы, когда находишься на корабле, несущемся между небом и морем! Всё здесь окрыляет мысли и открывает им безбрежный простор. Полощущийся на ветру парус, непрестанно покачивающийся корабль, раскатистый шум волн, мчащиеся облака, далекий, бесконечный горизонт! На суше ты пригвожден к одной точке и ограничен узким кругом одной определенной ситуации.

Профессия с ее однообразием занятий и всевозможными повседневными делами ограничивает и притупляет: «Какими мелочными, ограниченными становятся жизнь, честь, уважение, желание, страх, ненависть, отвращение, любовь, дружба, жажда знаний, занятия, склонности, каким ограниченным и скудным становится, наконец, сам дух!» [28] Когда вырываешься из этой тюрьмы привычного и отправляешься в море, вдыхаешь свободный воздух и обретаешь новое отношение к миру. Образование требует оставлять привычные пути, и именно к этому побуждает нас морское путешествие: оставить позади привычное, оставить твердую землю и даже потерять ее из виду. В дневнике путешествия у Гердера свобода моря предстает как свобода мысли и чувствования и тем самым – как значимое основание образования, приобретения опыта и усвоения нового.

Как уже говорилось, Гегель очень четко сформулировал, что с буржуазным обществом, с его промышленным производством и экономикой, возникает и социальное неравенство. Сегодня мы видим, что конкуренция за экономическую власть ведет не только к обнищанию людей, но и к оскудению, истощению ресурсов природы. Практически каждое государство, граничащее с морем, расширяет промышленную эксплуатацию ресурсов моря настолько, насколько это возможно, как вдаль, так и вглубь. Овладение морем и лишение его свободы сегодня осуществляются совершенно иначе, нежели Гуго Гроций мог это себе представить. Несмотря на морское право, возникли новые имущественные споры, например, Китай и несколько соседних государств находятся в состоянии неразрешенного конфликта по поводу прав собственности на море. Общее достояние человечества сейчас фактически всё больше превращается в собственность отдельных государств. «Растаскивание общего наследия» – таков подзаголовок книги, занимающей критическую позицию по этому вопросу [29]. Чрезмерная эксплуатация рыбных ресурсов и утилизация отходов в океане, морские буровые установки и рифы, разрушенные и загрязненные в результате испытаний ядерного оружия, становятся характерной чертой овладения морем. Гроций сказал, что использование морских путей не должно приводить к причинению кому-либо вреда. Но военная и промышленная эксплуатация моря занята именно этим. Загрязнение лишь усиливается, нанося вред в том числе и будущим поколениям. Нации сегодня объединяет не только свободное море, принадлежащее всем, но и грязь, которая находится в нем.

Чтобы ограничить ущерб, наносимый морю, были разработаны правовые нормы и учреждены конференции по морскому праву. Гроций считается человеком, заложившим основы современного морского права. Однако обоснование права было существенно изменено. Все положения современного морского права являются обязательными только в том случае, если нации открыто и единогласно их признают и придают им таким образом правовой характер. Гроций, однако, мыслил совершенно иначе, с позиций предмета, моря. Его центральным аргументом был не консенсус народов или подтверждение того, что в этом консенсусе отражено мнение большинства. Cвою основную мысль он формулировал так: «Море не может стать собственностью какого-либо человека, потому что природа не только допускает, но и предписывает, чтобы оно было общим владением» [30]. Природа предписывает – для Гроция это подразумевает и волю Бога, который создал мир так, что море может быть только общей собственностью. Оно не позволяет завладеть собой отдельным нациям и тем самым служит всем.

Но реальность была и остается иной. В трагедии Гёте «Фауст» Мефистофель высмеивает свободу моря, потому что она лишь дает «свободному духу» возможность бесцеремонно продвигать свои интересы:

Сегодня в дискуссиях о борьбе с чрезмерным рыбным промыслом и загрязнением звучит, что свобода морей искушает нации присваивать себе как можно больше этой общей собственности и тем самым ее уничтожать. Поэтому проблемы могут быть решены только путем соглашений и совместных действий [32]. У Гроция море требовало кооперации народов посредством морской торговли. Сегодня море с еще большей силой требует сотрудничества народов для своей защиты. Всё больше и больше мировые океаны указывают на необходимость мирно сотрудничающего человечества.

В то же время от моря явно ожидают чего-то еще, отличного от сугубо экономической выгоды. В начале этой главы не было сказано, что море упоминается и в другом словаре специальной философской лексики. В «Словаре по биоэтике» 2000 года мы находим статью «Загрязнение моря» [33]. Этика всегда была основной дисциплиной философии, ответственной за разграничение добра и зла, и сегодня экологическая этика, или биоэтика, по-прежнему располагается в институтах философии. Эта статья, однако, написана иначе, ее состав не определяется философскими мыслями: в первой части приведена информация о вредных веществах, которые загрязняют море: ртуть, кадмий, свинец, олово, радиоактивность, хлорированные углеводороды, разлагаемые органические вещества, которые производят сероводород, фосфор, азот. А во второй части мы узнаем о мерах, применяемых в рамках морского права и направленных на сокращение загрязнения морской среды. Такая статья не может быть написана философом, она – дело рук химиков, биологов и юристов. Продемонстрированный ущерб настолько очевиден, что никто не в силах его оправдать, и поэтому не нужен долгий поиск аргументов в пользу необходимости норм, которые помогут его ограничить. Трудность в таких случаях, в отличие от ситуации Гроция, состоит не в обосновании, а в осуществлении права. Основанием и мерилом правового регулирования является исключительно непосредственный ущерб, наносимый посредством загрязнения здоровью и питанию людей. Тем не менее в данной статье можно обнаружить еще одно живое ожидание, связанное с морем. Мы читаем, что у населения Германии вызвала шок информация о том, что «и морские просторы, символ первобытной природы» оказались сильно загрязнены вредными веществами [34]. В глубине души мы всё еще ожидаем и требуем существования первобытной природы. Природа должна не только приносить пользу, но и иметь свое очарование, возможно, даже свое достоинство, или, по крайней мере, сохранять свой характер, а не просто быть объектом владения и использования. Но как это убеждение может быть осмысленно обосновано? Каким образом его реализовать? Какова теоретическая основа для правильного отношения к морю, которое покрывает почти три четверти нашей земли и от которого мы зависим? В этих вопросах вряд ли следует брать за образец отношение Фрэнсиса Бэкона к природе, сегодня его подход к исследованию и действию и так является всеобщим. Полная победа над природой легко оборачивается поражением победителей.