С начала Нового времени перспектива восприятия мира всё больше и больше расширялась как во времени, так и в пространстве; во временном, историческом плане – в процессе всё более точного, начиная с эпохи гуманизма, исследования прошлого, особенно культуры греко-римской Античности; в пространственном, географическом плане – в процессе получения всё больших, благодаря открытию новых континентов, знаний о дальних странах и морских просторах. Из прошлого, особенно у Платона, черпали идеи для представлений об идеальном обществе, а на морские дали проецировали вымышленные острова, где всё иначе и лучше, чем дома. В античной мифологии «острова блаженных» были элизиумом или раем, где души праведников после смерти вознаграждались совершенным блаженством, как можно прочитать у Платона [29]. Это представление подверглось секуляризации, были выдуманы острова с идеальным обществом. Утопическая литература об островах заполняет многие книжные полки, к тому же она широко интерпретирована. Поэтому в нашем путешествии мысли мы остановимся лишь на трех островах, на примере которых станет понятно, что моря по заданному Платоном образцу в ходе истории литературы населялись совершенно разными воображаемыми обществами. Эти острова тоже могли бы называться Новой Атлантидой. Сочинители не позволили им уйти под воду, как это сделал Платон, они должны были превратиться в лучшую, действительно совершенную Атлантиду. Они сохранились, так как вошли в основной корпус утопической литературы, а некоторые из их основных черт позднее можно даже обнаружить в социальной действительности.

Первый остров называется Тапробана, и на нем располагается государственное образование под названием «Город солнца». Монах-доминиканец Томмазо Кампанелла выдумал этот остров, когда в начале XVII века сидел в тюрьмах Неаполя за подстрекательство к восстанию [30]. И даже прежде, чем Бэкон выдумал центр технологий, этот монах снабдил своих островитян удивительными изобретениями: у них есть, например, суда с моторным приводом, и они даже могут регулировать климат. Но еще важнее для автора была абсолютно рациональная организация его идеального общества. В нем с таким совершенством преодолены бедность, коррупция, любые формы социального беспорядка, что от свободы индивида и его индивидуального счастья почти ничего не осталось.

Всё государственное устройство имеет форму пирамиды, на вершине которой стоит верховный жрец, а основание образует добровольно послушный народ: «Достойно удивления, как все, и мужчины и женщины, выступают отрядами и во всём подчиняются своему царю, не проявляя при этом (подобно нам) никакого недовольства»[45]. Ниже короля, который, кроме того, является верховным жрецом и отражением бога, то есть солнца, располагаются три младших жреца, символизирующие триединство бога, а именно: власть, мудрость и любовь, они исполняют функции министров. Им служат многочисленные чиновники, избираемые народом. Церковь и государство полностью совпадают, так что чиновники одновременно являются и священниками, которым исповедаются. Счастье отдельно взятого человека состоит в участии в общем порядке. Особенно показательна сфера полномочий министра любви в чине священника. Любовь на этом острове служит, собственно, организуемому на государственном уровне размножению. Кампанелла радикализует требования Платона к сословию стражей: частная собственность означает эгоизм, а его не должно быть. Островитяне утверждают, «что собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый свое отдельное жилище и собственных жен и детей. Отсюда возникает себялюбие»[46]. Чтобы этого избежать, Солнечное государство ввело универсальный коммунизм с общностью товаров, женщин и детей. На острове Тапробана убеждены, что после отказа от себялюбия остается только любовь к обществу, и всё дело только в ней. Даже во время акта зачатия она требует подчинения строгим правилам и контролю. Пары, подходящие для размножения, отбираются чиновниками, которые наблюдают за обнаженными мужчинами и женщинами во время занятий спортом. «Женщины статные и красивые соединяются только со статными и крепкими мужами; полные же – с худыми, а худые – с полными, дабы они хорошо и с пользою уравновешивали друг друга»[47]. После того, как избранные друг для друга переварили после приема пищи еду и помолились Богу, они под контролем смотрителя отправляются для акта зачатия на спальное ложе, где женщины любуются «прекрасными картинами, созданными известными мужами», затем небом за окном и молятся о достойном потомстве. Зачатые таким образом дети, все как один имеющие одинаковые предрасположенности и качества, воспитываются затем, конечно же, вместе, отдельно от родителей.

Кампанелла нарисовал впечатляющую картину политического устройства, каковое в силу исторического опыта мы не стремимся воспроизводить и не имеем права его желать, так как остров Тапробана заставляет вспомнить поздние тоталитарные государства. Кампанелла предвидит изобретение не только самолетов и кораблей с моторным двигателем, но и таких учреждений, как «Лебенсборн»[48]. Так как церковь и государство, политика и религия полностью совпадают, на этом острове невозможны ни индивидуальная совесть, ни частное право индивида на фоне государства.

«Блаженные острова», которые писатель и библиотекарь Вильгельм Гейнзе в 1787 году расположил в Средиземном море, можно читать в качестве гедонистического контрапункта к «Городу солнца», притом что и Гейнзе был вдохновлен Платоном [31]. Из утопии сразу можно вычленить, против чего она направлена, и у Гейнзе это не социальная, но скорее духовно-культурная нищета. Центр романа – не упорядоченное государственное устройство, а гениальный художник Ардингелло, который после долгих скитаний основывает своего рода государство. Здесь главенствует не рациональное планирование, но сила воображения, и речь идет не о технических изобретениях, но прежде всего об искусстве, не о послушании и порядке, но о наслаждении жизнью и чувственных радостях. Поэтому тут нет организованного государством производства потомства, а сообщество женщин служит свободной любви. «Настоящее (а не воображаемое и вымышленное) блаженство во все времена состоит из неразделимого триединства: энергии для наслаждения, предмета наслаждения и самого наслаждения». Эта утопия направлена против бюргерской чопорности, эстетической банальщины и духовной узости, против всей прозы просвещенного государства всеобщего благосостояния, и она посвящена тому, что вскоре будет названо «эмансипацией плоти». Здесь уже видны параллели с Ницше и его нападками на буржуазную культуру, так как герой Гейнзе Ардингелло – это человек действия, который утверждает волю к жизни и, не оглядываясь на общественные конвенции, сам решает, что для него имеет смысл и приносит пользу в жизни. Соглашаясь с историком искусства Иоганном Винкельманом в том, что классическое греческое искусство обязано своим появлением южному солнцу и свободной жизни, здесь восхваляют не только любовь как стихию жизни, но и войну, и возвращаются к языческим божествам греческой Античности, возводя для них новые храмы.

Эта утопия тоже задевает нерв модернизма. Многие из тех, кто в позднейшее время отвернулся от буржуазной морали и пропагандировал альтернативный способ общежития – например, в 1900-х годах колония художников на Монте Верита (на Горе Истины) на берегу Лаго-Маджоре, равно как и хиппи движения 68 года, – стремились к жизни, подобной описанной в «Блаженных островах» Гейнзе. Однако того, как осуществить мечту об обществе с неограниченным чувственным счастьем, как сделать его устойчивым, Гейнзе уже не мог и не хотел прояснить. О социальной философии речь для него не шла, в форме романа он, критикуя свое время, развивал мечту об эстетической, ничем не обремененной жизни. Вся книга – литература для образованных ценителей античного искусства и солнечного юга. Прежде чем в конце произведения на нескольких скупых страницах читатель узнает хоть что-то об общественном бытии на греческих островах Патмос и Наксос, он прочтет несколько сотен страниц, наполненных разговорами о художниках и художественных произведениях, а также об античной философии, из которой в качестве ядра дистиллируется почитание творящей природы. Восхищение искусством греческой Античности на рубеже 1800 года часто вело к программам реформы культуры – но не государственного устройства.

Джеймс Гаррингтон, наоборот, с помощью своей утопии 1656 года стремился улучшить государство. Его остров Океана – это не утопический, но реально существующий и даже очень большой остров, так как речь здесь идет об Англии. И у него не обнаруживается связного повествования, лишь аргументы и основоположения: книга «Океана» содержит проект конституции, представляющий в тридцати параграфах принципы идеального республиканского государства. Произведение возникло в то время, когда английский король был казнен и правил лорд-протектор Кромвель, которому и была посвящена эта книга. Новый политический порядок должен был устранить причины гражданских войн [32]. Проект Гаррингтона указывает направление, в котором позднее и пошли демократические общества. Здесь предлагается формула разделения властей, противодействующая злоупотреблениям: избирательное право расширяется, правда, пока еще оно распространяется не на всех граждан, но всё же на большее количество, чем ранее это можно было себе представить; политические решения принимают избираемые народом представители; из понимания того, что собственность и власть взаимосвязаны, следует программа для постепенного улучшения распределения собственности.

Эта книга произвела в Англии сенсацию. Уже не в Англии, а в некоторых новых государствах Северной Америки она повлияла на конституции. Кант также ценил Гаррингтона, в одном месте он назвал его «остроумным сочинителем» [33]. Основное положение Гаррингтона о том, что править должны не люди, а законы, полностью соответствует его собственной философии. Кант ценил лишь те из политических утопий, которые поддерживают основное право на свободу. Это мудрая позиция, и о ней нельзя забывать. Гаррингтон не нагружает государство задачей сделать всех граждан счастливыми, но лишь делает набросок структурных условий, при которых индивид мог бы быть счастлив, а это первоочередная гарантия его свободы. Однако Эрнст Блох, известнейший мыслитель-утопист XX века, увидел в «Океане» лишь рефлекс зарождающегося капитализма и восхищался утопиями, отменяющими собственность. Но как возможна индивидуальная свобода совсем без собственности и без ее закрепления в конституции, – этого марксистский мыслитель по-настоящему объяснить не смог. По поводу общей и частной собственности древнее естественное право высказывалось гораздо точнее и убедительнее. Вскоре мы это увидим.

Подведем предварительные итоги этого рассуждения небольшим обзором взаимосвязей между утопией и действительностью. В начале Нового времени благодаря морским путешествиям люди постоянно узнавали о новых землях и островах в морях нашей планеты и придумывали всё новые острова с идеальными обществами. Расстояние, отделяющее эти вымышленные острова от действительности, очень разное. Кампанелла вправе был считать свой город солнца принципиально реализуемым, потому что структура государства в нем – это часть его философской системы; только вот автор не показывает, где и как можно было бы организовать такое государство. Гейнзе в отличие от него написал лишь поэтическую фантазию, над осуществлением которой сам наверняка никогда не задумывался, свое идеальное общество он расположил в конечном итоге в прошлом, в XVI веке. У Гаррингтона же утопия вплотную примыкает к реальности, требующей преобразований. В дальнейшем это стало типичным приемом утопического мышления. Вскоре оно перестало довольствоваться вымышленными островами, стало стремиться служить будущему, проектировать его и исследовать. И Гаррингтон демонстрирует тут некоторое чувство реальности.

Он это делает с учетом растущей мощи Англии. С гордостью он пишет, что Венеция ограничена морем, но не Океана: «Море определяет закон роста для Венеции, но рост Океана определяет закон для моря» [34]. Имеется в виду, что город Венеция едва ли сможет разрастись дальше, так как этому препятствует море. Но очень хорошо растет Британская колониальная империя, и Англия намеревается стать господствующей морской державой. В XVIII веке в Англии возникла песня с припевом «Rule, Britannia! Britannia, rule the waves!» («Правь, Британия, владычица морей!»). Вплоть до сегодняшнего дня она считается вторым национальным гимном Англии. В XIX веке Англия, бесспорно, стала самой мощной морской державой, а Commonwealth (Содружество наций) заняло примерно такую же позицию в мире, какую Платон приписывал воображаемой Атлантиде. В этом месте возникает вопрос, а может ли море, подобно суше, попасть под чье-то господство, стать чьим-то владением, превратиться в чью-то собственность.