Рассказ Платона об Атлантиде считается первой утопией. Этот литературный жанр, объединяющий поэзию и философию, пережил свой расцвет в начале Нового времени. Посредством вымышленного образа счастливого общественного устройства авторы могли критиковать текущие политические и социальные положения дел, не подвергаясь государственной цензуре, – по своей форме эти тексты были лишь литературной игрой и, можно допустить, не имели в виду ничего серьезного. В 1516 году была издана книга, которая дала название всему литературному жанру: «О лучшем государстве, или Новый остров Утопия» Томаса Мора. Подобно этой Утопии, все остальные государства, о которых мечтали авторы в XVI–XVIII веках, располагались на островах. Утопии о государстве были в те времена фантастической литературой о жизни на островах. Для Платона море было с моральной точки зрения сомнительным, так как морская торговля угрожала нравам, островное же расположение государства Атлантида подходило очень хорошо, чтобы растленное общество исчезло быстро и бесследно. Море и без этого вызывало ужас, оно было местом и средством исполнения приговора Божьего суда. Но в утопиях Нового времени острова получают иную функцию. Здесь можно было выводить на сцену абсолютно независимые и самостоятельные общества. Здесь море разделяло, служило искомой изоляции и защищало от врагов и чужеродных влияний. Поэтому жители острова Утопия устраняют естественный перешеек, соединяющий остров с большой землей. Кроме этого, на вымышленном острове можно в игровом ключе прекрасно сымитировать реальность. В век мореплавания, открытия новых, доселе неизвестных континентов и островов приходилось доверять многим удивительным фактам, не имея возможности их проверить. Почему же не может действительно существовать где-нибудь на далеких просторах океана идеального государства?

В 1627 году, примерно через 2000 лет после Платона, в Лондоне появилась утопия, в самом названии содержащая отсылку к нему: «Nova Atlantis», «Новая Атлантида» [23]. Автором был Фрэнсис Бэкон, который дослужился до лорда-канцлера и стал знаменит в качестве одного из первых значительных теоретиков и основателей современных опытных наук. Бэкон понимает рассказ Платона об Атлантиде как служащий делу философии продукт фантазии, он движется в той же плоскости и продолжает размышления Платона: когда он, рассказчик, хотел отправиться из Перу в Китай и Японию, но встречные ветра направили корабль в другие регионы, – ветра всегда так поступают, когда нужно отыскать утопическое общество, – он очутился на чудесном острове под названием Бенсалем. Там он узнал истину об Атлантиде Платона: в описании этого острова речь шла об Америке (здесь отдается дань Новому Свету, открытие которого изменило всю картину мира). В древние времена люди уже обладали огромными кораблями и флотами – жители острова Бенсалем имели 1500 морских судов с большим водоизмещением – и активно использовали их для длительных морских путешествий. Американцы же стали вести с помощью таких кораблей агрессивную завоевательную политику, которая, однако, полностью провалилась. И в конечном итоге они были за это наказаны, а именно – наводнениями, всемирным потопом. Лишь на горах выжили жалкие остатки американского населения. Поэтому не стоит удивляться «редкому населению Америки, а также грубости его нравов»[38]. (Когда мы читаем это у Бэкона, не стоит забывать, что это было написано в начале XVII века, когда американцы еще были индейцами.) В игру мысли вокруг острова Атлантида, таким образом, вплетаются все имеющиеся представления и новые знания.

Жители Бенсалема, согласно рассказу, поначалу очень скептично относятся к вновь прибывшим, как и ко всем чужакам, но в конечном итоге оказываются чрезвычайно дружелюбными и отзывчивыми. Постепенно становится понятно, что их помыслы и дела направлены на то, чтобы обеспечивать максимальную пользу для всего сообщества. Они делают это двумя путями: во-первых, посредством строгих моральных устоев и, во-вторых, посредством научно-технического рассудка. Их мораль определена, с одной стороны, Библией, которая попала к ним чудесным способом в виде подарка на Троицу, а с другой стороны, правилами, установленными прежде одним мудрым королем по имени Соломон. Моральные устои сохраняются и передаются прежде всего благодаря патриархальному семейному укладу, где женщина всегда должна находиться на заднем плане. Для этого очень подходит пуританская строгость половой и брачной морали. Вместе с заботой о стабильности и незыблемости нравственных принципов, о которых это общество печется всеми силами, здесь прилежно заботятся о динамичном развитии науки и техники. Для этого была учреждена огромная академия естественных наук и техники, Дом Соломона. Руководитель этого учреждения объясняет гостям, чем тут занимаются: «Целью нашего общества является познание причин и скрытых сил всех вещей и расширение власти человека над природою, покуда всё не станет для него возможным»[39].

На самом деле в этом мощном научно-технологическом центре с огромными, расположенными частично под землей лабораториями проводятся все мыслимые исследования и эксперименты, создаются конструкции, служащие покорению природы. Здесь производятся не только новые машины, но и новые материалы, разводятся новые животные. Удивительно, что Бэкон смог всё это себе представить. В акустических мастерских, например, изобретаются слуховые аппараты, приборы для передачи звука, новые музыкальные инструменты, новые гармонии и новые звуки, которые позволяют создавать гораздо более красивую музыку, чем известна в Европе. Здесь также конструируются подводные лодки, новые, эффективные военные орудия и даже искусственные люди для изучения процессов движения. Многое из того, что в действительности было произведено лишь намного позднее, уже есть в этом вымышленном исследовательском центре. Рабочий процесс проходит в этом учреждении так, как вскоре он был спланирован в Академиях наук: во взаимосвязи разделения труда и кооперации.

Бенсалем – это новая Атлантида, этот воображаемый остров показывает путь европейской цивилизации в современный мир, в котором мы теперь живем. Главный вопрос Платона о благе находит ответ у Бэкона: благо – это польза. Этот дух пользы показывает уже здесь определенную жесткость. А при более близком рассмотрении он и вовсе не такой гармоничный, каким его пытается выставить автор. С одной стороны, мы читаем, что Дом Соломона посвящен «изучению и наблюдению за произведениями и созданиями Господа»; в соответствии с этим его сотрудники образуют «братство», своего рода орден, и называют себя «коллегией произведений шести дней»; руководитель в пышных одеяниях имеет высокий, почетный титул и пользуется уважением епископа, – всё это, наряду с отсылками к библейскому царю Соломону, изображается как продолжение и развертывание их религии. Но с другой стороны, природа, творение Бога, является не предметом восхищения, отношение к ней не ограничивается, например, созерцанием, природу изменяют, иногда совершенно воинственным образом, чтобы поставить на службу собственным целям. В священных залах Дома Соломона млекопитающие и птицы содержатся в клетках ради «вскрытия и анатомических опытов». Почетный руководитель объясняет гостям следующее:

На них испытываем мы яды и иные средства, хирургические и лечебные. С помощью науки делаем мы некоторые виды животных крупнее, чем положено их породе, или, напротив, превращаем в карликов, задерживая их рост; делаем их плодовитее, чем свойственно им от природы, или, напротив, бесплодными; а также всячески разнообразим их природный цвет, нрав и строение тела [40].

Оказавшиеся в наши дни неоднозначными, опыты над животными были заветной мечтой Бэкона. Вне всякого сомнения, ему важно овладение природой, а не созерцательное наблюдение за ней.

Ориентация на подчинение всего собственным целям накладывает отпечаток и на отношение жителей Новой Атлантиды к другим народам: они демонстрируют ярко выраженный эгоизм коллективного субъекта. Почитаемый ими король, давший им законы 1900 лет тому назад, обязал бенсалемцев по возможности не пускать на свою землю чужаков. «Он боялся обновления и смуты во нравах» и по этой причине сильно ограничил мореплавание и торговлю. Это напоминает нам Платона, который требовал для приморских городов мудрого законодателя, чтобы предотвратить моральное разложение. Но поскольку на Бенсалеме охотно используют для собственной выгоды знания и умения других народов, постольку посылают на кораблях группы специалистов в другие страны, чтобы там – инкогнито – закупить новые знания и технические устройства. Купцам поручается, как нас информирует экскурсовод этого острова: «Запретив своим подданным плавания во все края, не подвластные его короне, государь, однако ж, постановил, чтобы каждые двенадцать лет из королевства нашего отплывало в разных направлениях два корабля; чтобы на каждом из них отправлялось по три члена Соломонова дома для ознакомления с делами тех стран, куда они направляются, в особенности с науками, искусствами, производствами и изобретениями всего мира, и для доставки нам всевозможных книг, инструментов и образцов; и чтобы привезшие их корабли возвращались, сами же они оставались в чужой земле до следующей такой поездки»[41]. Море предоставляет, таким образом, возможность получать информацию со всего света ради увеличения знания, но самим оставаться сокрытыми. В то время как Бенсалем дежит полезное знание при себе и прячется от всех, так что никто в мире не знает этого острова, в Доме Соломона знают всё о других странах и используют их знания и умения. Этот эгоизм бенсалемцы считают высшей моралью. Их торговля касается не предметов: золота, серебра и драгоценных камней, пряностей или шелка, как это бывает у других народов, – они торгуют «ради первого творения Господа: ради света», – то есть ради прояснения природных процессов в целях господства над природой.

Роман Бэкона о государстве не был завершен. Всё, что мы узнаем о его социальном устройстве, исчерпывается указаниями на монархию и патриархию. Государством правит король, в семьях – отец семейства, а в Академии заботится о порядке святой «отец Дома Соломона». Сообщается, что жители острова «ведут радостный и свободный образ жизни», но их поведение напоминает скорее военную муштру. Когда отца Дома Соломона на носилках несут по городу, все стоят навытяжку. «На улицах всюду соблюдался образцовый порядок; ни одна армия так не держит строй, как стояли здесь люди; и даже зрители в окнах не толпились, а как бы занимали отведенные им места»[42].

Знания, полученные в Доме Соломона, никоим образом не передаются другим жителям острова, многое остается засекреченным. Мы ни слова не находим о школах и университетах. Почти во всех утопических государствах того времени царит едва ли не устрашающий порядок, который не может быть нарушен. Но в Новой Атлантиде Бэкона государственный общественный порядок приходится сочетать с динамически развивающимися науками. В связи с этим проводимые исследования скрыты от социального мира. Сограждане верят, что всё происходит к лучшему для них, они относятся к Дому Соломона как к почитаемому монастырю, за высокими стенами которого проводятся религиозные обряды. Чем более сегодня в нашем обществе исследовательская деятельность осуществляется в духе Новой Атлантиды, тем менее мы разделяем свободу науки и свободу общества.

Как бы ни оценивалось социальное устройство Новой Атлантиды, Бэкон абсолютно верно осознал два момента. Во-первых, широкий научно-технический прогресс возможен лишь при таком общественном порядке, который разрешает и поощряет свободные исследования. У естественных наук есть предпосылки, которые самими этими науками не могут быть созданы и обоснованы. Во-вторых, наука и техника могут таить в себе опасности, поэтому сегодня, например, пытаются как минимум контролировать распространение ядерных технологий.

История Платона об Атлантиде дополняет его философию государства и имеет свое исходное основание в вопросе о благе. Новая Атлантида Бэкона имеет основание в вопросе об истинном знании и находится в тесной взаимосвязи с его научной философией. В 1620 году вышло самое масштабное его произведение «Instauratio Magna», «Великое возрождение наук». В центр произведения помещена работа, само название которой претендует, подобно его утопии о государстве, на то, чтобы заменить собой философию Античности. Тексты Аристотеля по логике объединяются с помощью понятия «органон», «инструмент», так как логика необходима правильному мышлению в качестве инструмента. Ему Бэкон противопоставляет «Новый Органон» [24] и подвергает в нем острой критике всё образование своей эпохи. Цепляться за изучение древних философов, за схоластическое спекулирование и дедуцирование, пробираться ощупью в области познания отдельных явлений – всё это объявляется бессмысленным. Ведь «подлинная цель науки есть обогащение человеческого рода новыми силами и изобретениями»[43]. Это значит овладевать властью над природой. Истинность той или иной философии распознается по ее плодам, изобретениям. Этот путь состоит в искоренении всех предрассудков и в планомерном накоплении данных, извлеченных из наблюдения и эксперимента. Эти данные должны быть интерпретированы, то есть шаг за шагом должны быть выявлены их внутренние основания, их общие законы. С их помощью становятся возможными дальнейшие плодотворные эксперименты и, прежде всего, изобретения. Каждый шаг должен осуществляться под методическим контролем, и вообще исследовательская работа должна производиться абсолютно точно, «будто посредством машин». Многое из того, что Бэкон теоретически разъясняет в «Новом Органоне», он наметил или образно показал в утопии «Новая Атлантида». Там уже были специалисты по истолкованию природы, там уже устанавливали скульптурные памятники великим изобретателям и первооткрывателям, ведь лишь им, а не политическим лидерам, главам церквей или поэтам следовало служить образцами для подражания.

Лишь в подчинении природе лежит путь к победе над ней, так звучит ключевой тезис Бэкона; в латинском оригинале: natura non nisi parendo vincitur. Это можно объяснить на примере любого парусного судна. То, что легче воды, плавает на ее поверхности, поэтому должен применяться соответствующий материал или должно создаваться пустое пространство внутри судна; ветер оказывает наибольшее давление на большие поверхности, на малые – меньшее, в соответствии с этим управляют парусами и т. д. Зная законы природы, которые не позволяют себя изменить, можно поставить их себе на службу. Поэтому в другом основополагающем тезисе сказано, что знание и человеческая возможность совпадают, на латыни: scientia et potentia humana in idem coincidant. Платон и Аристотель отчетливо различали философскую теорию и техническое изготовление, в том числе и в социальном плане, философ как гражданин, располагавший достаточным для theoria досугом, был отделен от ремесленника. Бэкон отказывается от этого разделения. Знание способно продвигаться вперед лишь за счет использования инструментов, как технических, таких, как подзорная труба, так и духовных, таких, как учение о методе, и только таким способом оно может помочь в решении жизненных задач. Поэтому философу следует по возможности экспериментировать самому, ему нужно отказаться от своей созерцательной позиции, от удовольствия участвовать в остроумных словесных поединках, стать техником и изобретателем. Бэкон сам так жил и действовал: он настолько интенсивно экспериментировал с замороженным мясом курицы, что подхватил тяжелую форму гриппа, которая и привела его к преждевременной кончине.

Титульная страница произведения Бэкона о возрождении наук открывает взгляду вид на море: на переднем плане между двух столбов – столбов Геркулеса – виден корабль под парусами, приближающийся к берегу, на горизонте плывет еще один корабль [25]. Подзаголовок гласит: multi pertransibunt et augebitur scientia – «многие проплывут сквозь них, и знания приумножатся». Это многозначное высказывание. В буквальном смысле предложение говорит о том, что морские путешествия поступательно расширяют наши знания о мире. Но важнее переносный смысл: научное исследование во всех областях разведает, подобно морским путешествиям, весь мир целиком и всегда будет способствовать получению новых результатов. Корабли в море – это образы новоевропейских наук, для которых нет границ, есть лишь открытый горизонт, отодвигаемый ими всё дальше. Своим трудом об обновлении науки Бэкон стремился продемонстрировать, как должно проводиться такое исследование. Намерение в высшей степени амбициозное, ведь с помощью науки нужно изменить мир. Поэтому столбы на изображении маркируют и смену эпох. В Античности Геркулесовы столбы в Гибралтарском проливе долгое время служили границей средиземного мореплавания [26]. Но теперь корабли выходят в океан и обходят весь земной шар. С покорения океана и открытия Америки началось новое время. Историки не были первыми, кто, оглядываясь назад, заговорил о смене эпох, переломе, о Новом времени, очень рано появилось осознание жизни в эпоху перемен, и Бэкон с помощью своей философии стремился на рубеже 1600 года этот перелом подтолкнуть. Это подчеркивают сами названия его книг «Новый Органон» и «Новая Атлантида».

Новое, открытие Нового Света, можно было понимать и как осуществление старых предсказаний, конструируя таким образом взаимосвязь с мышлением Античности. Первым, кто вышел за пределы Гибралтара, в соответствии с античной мифологией, был Геракл, тем более что сам этот пролив рассматривался как его творение. Своей великой силой он отделил Африку от Европы и связал Средиземное море с Атлантическим океаном. Если мысленно остаться в русле этого мифа, то со времен Геракла ворота в океан были открыты и для человека, хотя у греков океан был еще предоставлен богам. Это направление мысли сформулировал философ Сенека в I веке н. э. В его трагедии «Медея» хор восхваляет расширение морских путей, которое позволяло бы попадать в самые отдаленные уголки земли: чтобы индусы пили воду из Аракса в Армении, а персы – из Рейна и Эльбы. И далее говорится о том, что будут обнаружены огромные территории, такие новые земли, что остров Туле на севере Англии перестанет считаться самым краем известной земли [27]. Возможно, к этому пророчеству Сенеку подтолкнул миф об Атлантиде. Ведь если прежде океан поглотил большую страну, то почему он не может скрывать в себе новую или позволить ей возникнуть? Сенека писал: «Когда мира предел разомкнет Океан, // Широко простор распахнется земной»[44], – это можно прочесть как маленькую историю творения, как создание новой суши океаном. Для Колумба это пророчество стало мотивом его путешествия [28], впоследствии оно было соотнесено с открытием Америки. Тем самым была, с одной стороны, подтверждена мудрость древних философов, а с другой – новое и неожиданное было помещено в рамки традиции.

По существу, Бэкон превратил философию в теорию науки, которая стремится не к познанию основ мироздания, но к демонстрации наукам их целей и правильных путей, методов. Она отводит взгляд от поиска изначальных первооснов всех вещей и начинает поиск общих законов природы, так как лишь они полезны для нашего самоутверждения. И сегодня философия – это часто лишь теория науки. Вопрос о целях всё более и более уступает место вопросам методологии. В порядке критики следует помнить, что предпринятое Бэконом сужение философии до теории науки было продолжено. Новые ориентиры, которые Бэкон дал философскому мышлению, в последующем подвергались резким нападкам. Большую роль при этом играли вопросы о смысле и последствиях науки, которых тяжело избежать, равно как и вопросов о благе и счастье. Но об этом ниже.