Если бы Гераклита спросили, как следует действовать нравственно, он бы ответил, что нужно следовать логосу, мировому разуму, и делать общее. Но что это значит? Чего требует этот разум от нас? Что есть общее, если одни следуют исключительно своим удовольствиям, другие стремятся к политическому влиянию, а третьи хотят лишь заключать выгодные сделки? Сократ, мысли которого мы знаем лишь из произведений Платона, был разочарован древними натурфилософами, так как они не давали ответа на эти вопросы. Он считал их неспособными на самом деле разъяснить возникновение и исчезновение вещей. Когда Анаксагор говорит о мире, то это выглядит так, будто вопрос о том, почему Сократ сидит здесь на стуле, объясняется тем, что его тело состоит из костей и связок, кости связаны суставами, а связки можно натягивать и ослаблять [1]. Так Сократ иронично разоблачает не слишком большую надежность знания о природе, его неспособность что-либо привнести в решение центральных вопросов философии. Тех, кто сегодня ожидает получить решение всех проблем от физиологии мозга, это утверждение могло бы вдохновить.

Сократ был так же недоволен старыми натурфилософами, как и новыми софистами, которые предлагали за деньги свои знания, одновременно оспаривая возможность надежной истины. Поэтому Сократ хотел выяснить, что есть благо и в чем состоит действительное знание. Каждый притязал на обладание надежным знанием, но это притязание не выдерживало испытания. Ответы на поставленные вопросы Сократ ожидал получить не в исследовании природы, но в размышлении над человеком и над самим собой, посредством рефлексии. Вся философия его ученика Платона ориентируется на вопрос о благе и о знании. Эта философия не проявляет более интереса к воде и к морю. Ее внимание обращено к свету. Ее важнейшие понятия, такие как «идея» – производное от греческого слова со значением «видеть», – а также все образы для объяснения познания, заимствованы из сферы оптического. Известный пример Платона с солнцем отчетливо показывает, что вопросы о знании и о благе не могут быть отделены друг от друга. Подобно тому, как мы способны увидеть что-то определенное нашими глазами лишь потому, что есть свет, мы способны ясно познать что-то определенное потому, что мы подразумеваем идею блага и тем самым соответствие между нашей способностью познания и предметами. По этико-политическим соображениям море кажется философу Платону подозрительным, а мысль о том, что всё течет, – подрывающей любое познание.

При всём том, что свет, солнце и огонь дают ему образы, обеспечивающие наглядность мышления и познания, Платон иногда ссылается на море, а именно для того, чтобы описать нашу общую ситуацию. Море появляется как место нечистоты и замутненного познания. Чтобы обрисовать нашу душу, запачканную и исковерканную в этом мире, Платон сравнивает ее с видом морского бога, измученного дикими и глубокими водами. Хотя мы и знаем, что душа в принципе небесного происхождения и бессмертна, но видим ее всегда в состоянии, подобном богу Главку, живущему в воде. Его изначальная природа стала совершенно неузнаваема, «трудно разглядеть его древнюю природу, потому что прежние части его тела либо отломились, либо стерлись, либо изуродованы волнами, а вдобавок он еще оброс раковинами, водорослями и камешками, так что гораздо больше походит на чудовище, чем на то, чем он был по своей природе. Так и душа от несчетного множества различного зла находится в сходном состоянии, когда мы ее наблюдаем» [2]. После такого море сохраняет мало привлекательного, оно обезображивает даже божественное существо и делает его отталкивающе отвратительным.

И в другом примере море служит тому, чтобы охарактеризовать плачевность нашей ситуации. Перед тем как Сократ выпил чашу с ядом, исполнив смертельный приговор афинского суда, вынесенный за то, что он отвергал богов и растлевал молодежь, он, как мы читаем у Платона, провел с учениками последнюю беседу и доказал им бессмертие души с помощью четырех остроумных аргументов. Тем самым он показал им, что не следует бояться смерти. Но в вопросе о том, куда попадают бессмертные души после телесной смерти, мышление и аргументы Сократа достигли своей границы, и он ответил на него учением, вероятно, приписанным ему, о том, что то, что мы считаем единственной реальностью, на самом деле расширяется еще на одно измерение и включает в себя некоторое более чистое и более прекрасное место далеко над нами. Ситуация человека следующая: мы обживаем лишь очень небольшую часть огромной земли в ложбине вокруг моря, «словно муравьи или лягушки вокруг болота»[37]. (Здесь имеется в виду население вокруг Средиземного моря.) И так как мы не знаем ничего иного, кроме этой ложбины, мы уподобляемся тому, кто живет на морском дне и из-за лености и слабости никогда не высовывает голову из воды. Такое существо приняло бы море над ним за небо и никогда бы не увидело прекрасную землю. Но если бы мы покинули нашу пещеру и долетели бы до края воздуха, тогда мы почувствовали бы себя рыбой, которая вынырнула из воды и увидела нашу сушу, тогда бы мы увидели настоящее небо, настоящий свет и настоящую землю. Из того более высокого и прекрасного места известный нам мир явился бы нам во всей его неприглядности:

А наша Земля, и ее камни, и все наши местности размыты и изъедены, точно морские утесы, разъеденные солью. Ничто достойное внимания в море не родится, ничто, можно сказать, не достигает совершенства, а где и есть земля – там лишь растрескавшиеся скалы, песок, нескончаемый ил и грязь – одним словом, там нет решительно ничего, что можно было бы сравнить с красотами наших мест [3].

Платон подчеркивает, что предполагаемое Сократом существование лучшего и более чистого мира недоказуемо, но верить в него – это «прекрасная отвага» [4]. Эти слова о прекрасной отваге позднее переняли христианские теологи, чтобы описать акт религиозной веры. Христианство разделяет точку зрения Платона, считавшего, что по ту сторону нашего чувственно воспринимаемого мира существует другая, более совершенная реальность. Богатые образами истории и мифы Платон использовал тогда, когда ему были необходимы иллюстрации. Рациональное мышление натолкнулось на свои границы и поэтому вновь нуждалось в обновленных формах мифа, отчетливо маркированных в рамках его философии в качестве мифа. Миф не может быть оправдан разумом, но, однако, он отвечает на открытые вопросы. Море при этом является источником образов для мрачных сторон нашего существования, в первую очередь для нашей замутненной, очень ограниченной способности к познанию.

В то описанное Платоном небесное место после смерти попадают, конечно, души только тех людей, которые вели нравственную жизнь, те, кто украшен рассудительностью, справедливостью, смелостью, благородством и правдивостью. Те, кто виновен в преступлениях, отправляются в подземный мир. Платон изображает и его, смешивая миф и природоведческую теорию. Там бурлят четыре мощных потока, среди них и Океан, все они наполнены холодной или горячей водой, частично огнем или грязью. Эти водные массы будто насосной станцией выдавливаются к нам, на нашу обитаемую землю, заполняют моря, озера и реки, а затем вновь стекают назад в подземный мир. Этим объясняется наполнение и пересыхание озер и рек. Но подземный мир – это не только источник воды, но и место наказания за преступления. Плохие души попадают в реки, где они несут наказание в зависимости от их вины [5]. В аду Платона в первую очередь сыро. Подпитываемое из глубины море тесно связано с подземным миром – местом наказания. Вплоть до начала Нового времени народные верования населяли море страшными чудовищами или даже дьяволом. Это не будет воспринято впоследствии ни одним философом, но у самого Платона море имеет ужасный и отвратительный характер.

В известном повествовании об острове Атлантида море также проявляет себя как место и средство исполнения наказания, поэтому оно скорее ужасно, чем великолепно. Диалоги Платона «Тимей» и «Критий» – единственные источники, из которых известно об овеянной сказаниями Атлантиде, погрузившейся в морскую пучину [6]. В них говорится, что египетские жрецы предсказали расцвет и закат этого острова, а афинский политик-реформатор Солон, причисленный к семи мудрецам, донес это до греков. Чтобы прояснить философское намерение Платона, предлагаем краткий пересказ, не всегда соответствующий языку Платона.

Как известно из произведений Гомера, боги Древней Греции были порой задиристы. Чтобы при дележе территорий не вцепляться друг другу в волосы каждый раз заново, они решили по жребию поделить землю под собой. Богине Афине и богу Гефесту выпала изначальная земля афинян, пра-Афины. Посейдон получил большой остров Атлантиду по ту сторону Геркулесовых столбов, то есть за пределами Средиземного моря, позади Гибралтара. Обе области великолепно развивались, так как боги заботились о благодатной природе на плодородной почве – тогда очень большая часть афинской земли еще не была обеднена и измельчена эрозией – и постоянно вели людей в нужном направлении. Боги руководили людьми, воздействуя на души, с помощью убеждений, как правят кораблем с помощью рулевого весла [7]. Так как на афинской земле правили богиня Афина и бог Гефест, их подданные отличались любовью к мудрости и искусству, а также мужеством, и заботились о добром, справедливом устройстве государства. Оно заключалось в том, что каждый гражданин делал свое. Одни возделывали землю, занимались ремеслом, другие отвечали за ведение войны. Эта последняя группа жила в собственном, отделенном районе; здесь не было частной собственности и царило равноправие полов: мужчины и женщины жили, не заключая брачных союзов, и выполняли одни и те же задания, так как праафиняне были исключительно трудолюбивы и справедливо управляли своим отечеством, да и всей Элладой. «Такими они были, и таким образом они справедливо управляли своей страной и Элладой; во всей Европе и Азии не было людей более знаменитых и прославленных за красоту тела и за многостороннюю добродетель души» [8].

На острове Атлантида Посейдон сначала заботился о хорошем правлении. Ему повезло – что для бога не редкость – встретить на острове одинокую, юную, осиротевшую девушку и сразу же влюбиться в нее. Чтобы жить с ней в уюте и держать всевозможных нарушителей спокойствия подальше, он лично приложил руку и сформировал из холма, на котором познакомился с девушкой, своего рода крепость. Он возвел три вала и два рва с водой вокруг чудесного места и целенаправленно зачал с совсем юной Клейто, которая по нашим представлениям была еще несовершеннолетней, пять пар братьев-близнецов. Так он получил для своего острова, который он поделил на десять регионов, десять владык, несущих в себе его божественное семя и способных передать его дальше. Своего старшего сына он назвал Атлас и сделал его королем. Его именем стал называться и остров, и Атлантический океан. Позднее все правители острова получали королевский титул.

Под династией наследников Атласа Атлантида завоевывала всё больше власти и богатства, она расширила территорию своего господства на многие другие острова, даже через Средиземное море вплоть до Италии и Египта. Во всех цивилизационных и культурных делах жители Атлантиды проявляли удивительные способности. Они были технически подкованны и создавали себе все мыслимые удобства; они занимались разработкой месторождений, формированием ландшафтов, строили оросительные системы, порты и дворцы, мосты, ворота, стены, сооружали различные купальни, соединяли крупные защитные рвы на острове каналами для проезда кораблей к морю; кроме этого, они были мастерами сельского хозяйства, садоводства и животноводства, у них даже были слоны; с экономической точки зрения они были разумно активны, вели широкую торговлю и приобретали благодаря ей многие новые товары; они занимались спортом, и у них был ипподром; у них был развит эстетический вкус, они, например, подбирали при строительстве стен камни подходящего цвета; с военной точки зрения у них было мощное войско, вооруженное наилучшим способом, каждый из десяти районов предоставлял 10 000 боевых колесниц, и у них был государственный военный флот. С политической точки зрения они были умны и справедливы: каждый из десяти владык осуществлял на своей территории свой собственный суд. А отношения между десятью областями определялись законами, утвержденными богом Посейдоном. Этому богу построили огромный храм с пышной отделкой и обстановкой, расположен он был в священном месте, окруженном золотой стеной [9].

Платон очень точно описал это островное государство с его разнообразными богатствами. Он привел множество количественных данных о размерах острова и о его застройке, сообщил некоторую информацию о расположении Атлантиды: область по ту сторону Гибралтара, где затонул остров, сейчас, как он говорит, нельзя пересечь на корабле из-за плоского илистого дна. Это стало толчком к исследованию Атлантиды, породившему уже более 20 000 публикаций и, вероятно, еще не завершенному [10]. Вопросы о том, где и когда этот остров пропал в море и существовал ли он когда-нибудь вообще, продолжают бередить сознание и породят еще не одно исследование. Совершенно неоспоримо следующее: во-первых, геологический факт того, что в описанном Платоном регионе морское дно не плоско и судоходно; во-вторых, исторический факт того, что античные города действительно исчезали из-за землетрясений и потопов, например Гелике в 373 году до н. э., то есть во времена Платона, и что вследствие вулканизма разрушались целые острова, как, например, остров Тера, сегодняшний Санторин, относящийся к Кикладским островам. Настолько же уверенно мы можем говорить и о цели повествования у Платона: оно является частью философии государства. Поэтому мы знаем с достаточной определенностью, что Платон едва ли стал бы приветствовать новое исследование Атлантиды. Он стремился донести не историческую истину, но философскую. Он ведь был не историком или археологом, а философом. Он не намеревался сказать: я слышал об одном исключительно интересном острове, который затонул в море 9000 лет назад, проверьте, не найдутся ли еще его остатки на морском дне! Его послание к афинянам его времени звучит коротко и резко: коррумпированные государства обречены на погибель. Прилагайте усилия, чтобы построить справедливое государство, пока еще не поздно! Это непосредственно следует из контекста описания Атлантиды и способа его построения.

До того как Платон написал об Атлантиде, он сочинил собственное большое произведение о государстве, чтобы объяснить, что такое справедливость и что такое благо. Разговор о благе остался бы абстрактным и пустым, если его не наполнить содержанием. Поэтому Платон показывает, как справедливость становится воплощением всех добродетелей в справедливом государстве и как благо выражается в разумно структурированном обществе. Платон делает это путем изображения идеального государства, которого никогда не существовало, но которое дает наглядную модель справедливости. В диалоге «Тимей» поставлен вопрос, как подобное идеальное государство будет развиваться и утверждаться на фоне других государств. Повествование о пра-Афинах и Атлантиде дает ответ на этот вопрос: разумно организованные государства во всех отношениях превосходят все прочие, но только до тех пор, пока правитель и сограждане ведут нравственную жизнь и морально не вырождаются.

Хребет или связующая основа общества Атлантиды заключалась, собственно, не в ее удивительных цивилизационных достижениях. Ее стабильность и ее сила коренились, согласно Платону, в божественных законах. Каждый правитель мог принимать решения, какие считал верными, но в основе этих решений лежало личное чувство справедливости. Законы, которые дал Посейдон десяти правителям для регулирования отношений между собой, были неизменны, они были выгравированы на железе и хранились в храме Посейдона. Сначала правители были достойны своего божественного праотца. Они проявляли мудрость, были милостивы и, хотя были богаты, ценностью полагали не богатство, но исключительно добродетель:

Они не пьянели от роскоши, не теряли власти над собой и здравого рассудка под воздействием богатства, но, храня трезвость ума, отчетливо видели, что и это всё обязано своим возрастанием общему согласию в соединении с добродетелью, но когда становится предметом забот и оказывается в чести, то и само оно идет прахом и вместе с ним гибнет добродетель [11].

Религия, право и мораль – для нас отдельные, самостоятельные сферы – в обществе того времени были еще неразрывно связаны между собой. Это обнаруживают многочисленные культовые обряды, которые сопровождают общие совещания и вынесение правителями приговоров. Моральный уклад жителей Атлантиды покоился на старинном наследии их божественной природы. Его деградация, превращение в конечном итоге в «позорный образ», стала началом конца Атлантиды.

Результат этого, согласно повествованию Платона, был следующим: Зевс, «управляющий законами бог всех богов», решил, что жители Атлантиды должны искупить свой грех. Он созвал всех богов на собрание и «сказал им:…». Этими словами заканчивается диалог «Критий». Он остался незавершенным. Но так как Платон уже описал конец Атлантиды в другом месте, мы можем легко себе представить эту речь Зевса. В переводе на современный язык она могла бы звучать следующим образом: «Уважаемые олимпийцы, дорогие коллеги! Короли и граждане Атлантиды, за которых отвечает наш коллега Посейдон, демонстрируют нестерпимое моральное разложение. Они полностью отвергли то лучшее, что у них было, – их добродетель. Они просто не могут более выносить собственное счастье, они извращены. Они считают счастливыми тех, кто ничего не смыслит в счастье, они наслаждаются плодами несправедливости и власти [12]. В них не осталось ни следа божественности. Поэтому мы приняли решение наказать этих людей и вернуть их к разуму. Я предлагаю соблазнить жителей Атлантиды к дальнейшему развитию империализма, а затем, несмотря на их мощную военную машину, заставить потерпеть позорное поражение от менее сильного войска афинян [13]. Кто хочет взять слово?» Так как все молчали, включая Посейдона, который сам уже давно сердился на людей в Атлантиде, то можно предположить, что Зевс ужесточил свое заявление и наверняка продолжил так: «Если моральное состояние жителей Атлантиды не изменится к лучшему, то однажды нам придется затопить в море весь остров».

К сожалению, две самостоятельные части рассказа об Атлантиде у Платона не соотнесены друг с другом настолько, чтобы их можно было рассматривать в качестве одного повествования, отсюда возникает проблема интерпретации. В более кратком изложении написано, что афиняне победили в войне напавшую великодержавную Атлантиду, однако позднее и афинское войско было уничтожено землетрясением и наводнением, а Атлантида ушла под воду [14]. В расширенной, но, к сожалению, незавершенной версии, которая кончается приговором Зевса Атлантиде, напротив, уже не идет речи о победе афинян и их гибели в морских волнах. Первая история показывает превосходство более достойных с нравственной точки зрения афинян, вторая история – наказание погрязшей в коррупции Атлантиды. Чтобы из этого возникла единая взаимосвязанная история, нужно что-то додумать. Так как мы знаем из Платона, что боги уже не раз уничтожали людей с помощью потопов и «очищали» землю, нам приходится и гибель афинского войска воспринимать как наказание. И поэтому Зевс, вероятно, продолжил свою речь следующим образом: «Если же афиняне возгордятся своей победой над Атлантидой и забудут свою добродетель, то тогда и они будут наказаны уничтожением своего войска». И по слову этому случилось: в течение двадцати четырех часов утонули и афинское войско, и остров Атлантида.

Морально-философская выручка от повествования Платона об Атлантиде весьма скромна, возникает вопрос: зачем вообще для этого понадобилось так много слов. По этой причине многие считают ядро повествования об Атлантиде историческим сообщением. Следует, однако, назвать дидактические причины для такого способа изображения. Автор знал, что движение исключительно в мире понятий чистого рассудка утомляет дух, что сила воображения также стремится быть задействованной. У Платона мы находим и по другим темам очень подробные, наглядно-образные истории. Он, вне всякого сомнения, стремился изменить поведение своих читателей, подвигнув их к нравственной деятельности, а реальные примеры или как минимум запоминающиеся образы часто воздействуют на принятие решений быстрее, нежели сухие нравоучения. Поместив идеальные государства в прошлое и сделав всё для обеспечения достоверности своего сообщения, Платон показал своим афинским согражданам в IV веке до н. э., что разумные государства вполне возможны, что они, в конце концов, уже существовали и что необходимо считаться с гибелью государств, когда в них прогрессирует моральная коррупция. Когда он говорит, что праафиняне 9000 лет назад достигли нравственного общественного устройства, то он тем самым только подчеркивает свою мысль о том, что идея справедливости всегда и во все времена присуща человеческому духу. Коротко упомянутое деление пра-афинского общества на различные профессиональные сословия подробно изложено в его главном произведении о философии государства и представлено в виде правильной нормы для организации общего хозяйства.

Те свидетельства об отношении к морю, которым Платон позволяет промелькнуть в его повествовании об Атлантиде, очень точно подходят к тому, что мы читаем в других его диалогах. В рассказе об Атлантиде сказано, что небольшое войско праафинян победило в войне мощную морскую державу Атлантиды. Соответственно, и в диалоге о государстве его идеальное государство располагает для защиты армией и из мужчин, и из женщин, однако в нем ничего не сказано о военном флоте, а это означает, что его идеальное государство, в отличие от Атлантиды, захватнической политики не ведет. Возможности моря осознанно не берутся в расчет. Возможно, определенную роль здесь сыграл и опыт долгой Пелопоннесской войны с 431 до 404 года до н. э., когда сухопутное государство Спарта сокрушило морскую державу Афин.

Гибель Атлантиды хорошо вписывается в сказание о потопе, подхватываемое Платоном. Зевс, как рассказывается в античной мифологии, наказал людей, наслав на них потоп за их отвратительное поведение. В этом потопе выжили только Девкалион и его жена Пирра, так как Прометею удалось своевременно предупредить своего сына Девкалиона, и тот построил ковчег, корабль, чтобы спастись. Платон использует эту историю, чтобы наглядно показать нам развитие культуры. Новое поколение людей после потопа было вынуждено всё начать сначала, включая все изобретения и социальные учреждения. И очень скоро у людей снова появилось всё необходимое для жизни, но они не были богаты. Из этого Платон делает морально-философский вывод: «Самые благородные нравы, пожалуй, возникают в таком общежитии, где рядом не обитают богатство и бедность. Ведь там не будет места ни наглости, ни несправедливости, ни ревности, ни зависти» [15]. Наказание потопом создает для Платона новый шанс построить морально лучшее общество.

Сама близость моря представляла для Платона опасность общественному устройству. В его позднем произведении о философии государства под названием «Законы» приведены более подробные основания. Текст содержит обсуждение плана основания государства на острове Крит, и в этой связи Сократ говорит, что было бы правильно, если бы новое государство было расположено подальше от моря:

Следовательно, это государство может исцелиться и обрести добродетель. Ведь если бы оно было приморским, с прекрасными гаванями и в то же время не производило всего необходимого, но испытывало бы во многом недостаток, то при такой природе ему понадобились бы великий спаситель и божественные законодатели, чтобы воспрепятствовать развитию всевозможных дурных наклонностей. Однако восемьдесят стадий служат некоторым утешением. Правда, оно расположено к морю ближе, чем должно, поскольку, по твоим словам, у него есть прекрасные гавани, однако удовольствуемся хоть этим. Близость моря хотя и дарует каждый день усладу, но на деле это горчайшее соседство. Море наполняет страну стремлением нажиться с помощью крупной и мелкой торговли, вселяет в души лицемерные и лживые привычки, и граждане становятся недоверчивыми и враждебными как друг по отношению к другу, так и к остальным людям [16].

Следовательно, побережье для Платона – это сомнительное с моральной точки зрения место для города, потому что море вместе с преимуществами облегчения торговли и заработка подтачивает моральные устои и превращает граждан в эгоистичных дельцов, которые теряют из виду справедливость и общее благо. В этом суждении наверняка есть критика Афин того времени.

Однако эта критика прибрежных городов не бесспорна. Аристотель, ученик Платона, многое критиковал в воззрениях своего учителя и в том числе и о расположении городов рядом с морем высказывался совершенно иначе [17]. Море дает городу-государству два больших преимущества. Во-первых, благодаря торговле с удаленными регионами оно лучше покрывает потребности граждан. Отсутствующие товары можно легко импортировать, а собственный избыток – не менее легко продать другим. Торговля важна, а море является самым быстрым и удобным путем торговли. Этот аргумент позднее, к началу Нового времени, вновь приобретет большую актуальность. Во-вторых, государство обладает более надежной защитой, если у него есть военный флот, так как оно может поражать врага как на суше, так и на воде, и это увеличивает шансы на победу. К недостаткам государства, расположенного у моря, относятся люди, воспитанные по чужим законам, разрушающие нравственные устои в городе. Другим недостатком является ускорение прироста населения вследствие оживленной торговли. Эти недостатки преодолимы. Порты не должны находиться в городской черте, они должны быть отделены обеспечивающими безопасность сооружениями и контролироваться. Видно, что Аристотель серьезно относился к сомнениям Платона.

Если Платон в своем сочинении о государстве лишь кратко упомянул морскую торговлю, то для Аристотеля люди, связанные с морем, – военные моряки, торговцы, корабельщики, рыбаки – составляют отдельную важную группу населения, относящуюся к государственному общежитию подобно крестьянам и ремесленникам [18]. О политическом значении моря Аристотель говорит, когда речь идет об острове Крит, как будто намеренно созданном природой для господства над греками. Этот остров территориально царит над всем морем, все греки живут вокруг него [19]. Аристотель как прагматичный политик не мог представить себе хороший, сильный город-государство без легкого выхода к морю. Эту точку зрения позднее разделяли многие. В XV веке, в эпоху Возрождения, Франческо ди Джорджио Мартини нарисовал идеальный город, эта картина наглядно выражает это представление. Взгляд зрителя, направляемый колоннами и двумя дорожными полосами, устремляется сквозь них к гавани, где у причала видны корабли [20].

Римлянин Цицерон скорее склонялся к точке зрения Платона. Он восхвалял мудрость короля Ромула, мифического основателя Рима, за то, что тот основал столицу Римской империи не на морском побережье, а у реки Тибр, которая обеспечивала доступ и к морю, и к внутренним территориям. Цицерон вслед за Аристотелем приветствует морскую торговлю, благодаря которой завозятся разнообразные товары и развиваются знания о навигации, позволяющие укротить и шторм, и море. Однако с еще большей силой он вместе с Платоном подчеркивает опасности, исходящие от моря для портового города: риск внезапного нападения врага здесь куда больше, нежели внутри страны. Образ жизни граждан вследствие воздействия чужаков с их представлениями о ценностях нестабилен; «жители этих городов уже не чувствуют привязанности к насиженному месту; нет, крылатые надежды и помыслы увлекают их вдаль от дома, и даже тогда, когда они сами остаются на родине, в душе они всё же удаляются прочь и странствуют». Соблазны богатого ассортимента товаров поощряют привычку к роскоши, которая вредит обществу; «да и само приятное расположение города таит в себе много разорительных и склоняющих к праздности соблазнов, побуждающих людей удовлетворять свои страсти». Морские города Коринф и Карфаген пали, потому что там пренебрегли развитием земледелия и обороны в пользу мореплавания и торговли [21].

Можно только удивляться тому, насколько критично образованный Цицерон судит о тоске по дальним странам, вызываемой морем, ведь сам он очень любил смотреть на морские дали. Но Платон согласился бы с ним. Он не любил море и не считал его ни полезным, ни красивым, видя в нем соблазн к моральному падению. Море не могло служить благу. Его лично связывал с морем негативный опыт. Есть сообщения о том, что во время поездки из Сицилии в Афины на его корабль напали пираты и Платона продали в рабство [22]. И пусть он вскоре освободился, это событие лишь подкрепило его предубеждение против моря.