Дэн запомнил квартиру Зейна огромной, просторной, похожей на бесконечный лабиринт.

На деле всё, конечно же, оказалось, совсем иначе.

Небольшая прихожая плавно переходила в просторную гостиную, отделённую от кухни широким столом.

На первом этаже был ещё совмещённый с библиотекой кабинет, небольшой, но функциональный тренировочный зал и ванная.

На втором — три спальни. Та, что принадлежала хозяину, прямо по коридору, двери в две гостевые располагались вдоль стен.

Роскошная элитная недвижимость, неповторимый вид на Манхеттен с двадцать четвёртого этажа.

Между кухней и гостиной обнаружился выход на балкон, куда Дэн решился сунуться лишь на минуту. Широкие каменные перила и такой же каменный выступ наверху создавали ощущение уединения и безопасности, и небо над головой было огромным и бесконечным, но холодный, унизительный, сковывающий страх гнал обратно в комнату, и бороться с ним не было ни сил, ни причин.

Несмотря на то, что обитал здесь вампир, и в частности кухня казалась совершенно нежилой, квартира в целом не имела ничего общего со склепом, была уютной и тёплой. Тихой.

Будучи доктором не по профессии, но по натуре, Лив, разумеется, не желала его отпускать.

— Зейн, нет. Дэнни всё ещё нездоров, пневмония это не шутки. Ему нужно…

— Не беспокойся. Я знаю, что делать.

Дэн слушал эти разговоры отстранённо, как будто речь шла вовсе не о нём.

Остаться с Зейном наедине хотелось до зуда в кончиках пальцев, и страшно было примерно настолько же.

Когда-то, — кажется, бесконечно давно, — тот всегда находил тему для разговора, странным образом увлекавшую Дэна целиком и полностью. Сначала это было что-то невинное, потом более серьёзные, глубокие вещи, говорить о которых с кем-то из братьев в Клане он бы не рискнул — как минимум потому, что это было чревато насмешками.

Зейн же, не зная о нём, в сущности, ничего, или делая вид, что не знает, неизменно выбирал правильно. Так, что Дэн не успел заметить, как допустил одну из величайших в своей жизни оплошностей, сочтя его кем-то непоправимо близким.

Теперь же говорить, казалось, было вовсе не о чем — не просить же прощения за три сотни, в самом деле.

Они молчали в такси, в тишине поднимались в лифте. Дэн почти не слышал собственного дыхания, глядя в пол, пока Зейн вставлял ключ в замок.

Точно так же они молчали, войдя в квартиру, и когда вампир сгреб его за плечи, прижимая к себе, не произнесли ни слова.

Сколько они стояли так, — Зейн, привалившись спиной к двери и обнимая его, он сам, не смея полноценно обнять в ответ, — Дэн не знал. Потеряв счет времени, ставший теперь абсолютно бессмысленным, он судорожно сжимал пальцами чужой рукав, и дышал так глубоко, как только получалось.

Первые два — или три? — дня он просто спал. Завернувшись в неожиданно теплое и мягкое для вампирского дома одеяло почти с головой, провалился, наконец, в безмятежный, тягучий, почти мертвенный сон, ощутив себя парадоксально в безопасности. Впервые за два года.

Сквозь этот сон он вяло думал обо всей иронии сложившегося положения: сбежать из этой самой комнаты, не прощаясь, оставив в качестве записки лишь скупое: «Спасибо» на салфетке. Скрываться от волков и копов, ошиваться в самых злачных и забытых всеми богами местах. Бродяжничать. И все лишь для того, чтобы очутиться здесь снова, но уже не имея ни намерений, ни сил на то, чтобы попытаться сбежать еще раз.

Оказалось, что быть крутым и выживать с деньгами Клана много проще, чем в одиночку, — такая неожиданность.

Сквозь этот же сон до него доносились, — или мерещились? — и приглушенные голоса из гостиной. Говорили негромко, едва ли не полушепотом, так что слышать он их, конечно же, не мог, и, понимая это, досматривал странный сон со смесью отвращения к себе за то, что подслушивает, неловкости и неожиданно живого, жгучего любопытства.

— … Как у тебя с деньгами?

— Нормально.

— Почему я не сомневался, что ты ответишь так?..

— Джон, убери. Все правда нормально. Я держал наличность в кабинете. Довольно много. Никогда, правда, не думал, что понадобится.

— Дай слово, что позвонишь мне, если что.

— Позвоню. Хотя моё слово теперь стоит не много.

Привыкать к нормальной жизни, в которой есть дом, чертова кровать и еда, оказалось непросто. Дэн сделал для себя это неожиданное и неприятное открытие спустя неделю, застыв в некоторой нерешительности у холодильника.

Зная, что можно и нужно, он всё равно не мог перебороть в себе иррациональный, бессмысленный, вороватый страх.

Этот даже не страх в полном смысле слова, а гаденькое трусливое опасение за девять месяцев стало частью его, вросло под кожу, вплавилось в мозг.

В начале он, конечно же, как и все остальные, верил, что всё это ненадолго. Что непростой, голодный и холодный период послужит унылым и жестоким, но просто этапом, за которым непременно последует шанс всё изменить.

Как подавляющему большинству, ему такой шанс не представился.

Слишком хорошо понимая, что будет, если он снова попадётся тем, кого ещё не так давно считал братьями, — хорошими или плохими, но своими — Дэн так и не смог заставить себя сунуться в какое-то более-менее приличное место. В совсем захудалых велик был шанс нарваться на нелюдей, встреч с которыми он тоже всеми силами старался избежать.

Были мелкие и нерегулярные подработки, случались моменты, когда не было вовсе ничего. Честных попыток сдержать себе же самому данное слово и не пытаться воровать хватило на несколько первых по-настоящему голодных дней.

Перебираясь между городами пешком, автостопом или без билета в салоне, а пару раз даже на крыше автобуса, он развлекал себя расстановкой приоритетов: что же в итоге оказалось унизительнее и отвратительнее, красть или рыться в мусорных баках ресторанов?

Потом стало все равно.

Какое-то время он с не меньшей серьезностью убеждал себя в том, что все наладится. Пройдет еще год, и Вальтер о нем забудет. Мысленно запишет в погибшие и успокоится, и тогда можно будет попробовать действительно начать все с начала.

В какой момент и это потеряло смысл, Дэн не заметил и не пробовал отследить.

И тем не менее он был уверен, что хотя бы относительно неплохо держался. Ровно до того момента, когда эта уверенность разбилась о его же собственную неловкость перед слишком чистым пространством чужой квартиры, в которой ему предлагалось хозяйничать без ограничений.

Не только в первый вечер, но и впоследствии они мало разговаривали, а если пытались, выходило настолько неестественно, что обоим хотелось только побыстрее прекратить. Зейн тактично ни о чем его не спрашивал, не вытягивал подробности, не требовал объяснений, и отчасти Дэн был ему едва ли не до слез за это благодарен. Вместе с тем, временами хотелось с детской обидой и требовательность вцепиться в его руку, прося, чтобы все стало по-прежнему.

Это стоило бы презрения к себе, если бы эту черту он уже не перешел весной, впервые сперев в уличном ресторанчике чужой сэндвич и кофе.

Мало-мальски наладить совместный быт им удалось за три неполных недели, — чудовищно быстро для вампира, привыкшего жить в одиночестве и ориентироваться лишь на собственные желания и нужды.

Все это время Дэн не покидал квартиру, лишь изредка днем выходил на балкон, так ни разу и не осмелившись приблизиться к перилам.

Зейн же большую часть времени проводил вне дома, но удивительным образом сумел упорядочить эту странную совместную жизнь, организовав доставку продуктов. Лекарства. Нормальную, идеально подходящую по размеру одежду, носить которую было до воя неловко. И ощущение того, что днем его жилище в полном распоряжении…

Дэн затруднялся определить, кого. В прошлый раз он был здесь гостем, и так и не успел узнать, чем все обернулось бы впоследствии.

Сейчас… Пленник? Заложник?

Ни то, ни другое определение не соответствовало его положению в полной мере.

Приняв для себя решение остановиться на чем-то среднем между первым, вторым и третьим, следы своего присутствия он старался минимизировать. С упорством параноика возвращал чашку ровно на то место, с которого ее взял. Отслеживал, чтобы даже полотенце в ванной, отданной в его распоряжение, не сушилось слишком долго, прежде чем отправится на место.

Во всем этом не было ни стыда, ни робости, ни радости. Вообще ничего.

Просто жизнь в очередной раз стала совсем другой.

Зейн обычно приходил незадолго до рассвета. Один раз вернулся злым и рычащим сквозь зубы, и после по его движениям Дэн наметанным глазом безошибочно определил рану, доставляющую дискомфорт.

Проследивший его взгляд Зейн уверил, что все нормально, «просто царапина», и он не счел себя вправе просить о подробностях.

Точно так же, как вампир учился сосуществовать с человеком на своей территории, Дэн незаметно встраивался в его ритм. Спать урывками, ожидая его возвращения, объективно было идиотской затеей, — в особенности для того, кто пытался выздороветь и восстановиться поскорее, — но остановиться он не мог и не желал.

Раз за разом обнаруживая его в сером утреннем свете на диване в гостиной или спускающимся вниз, едва успевал щелкнуть, закрываясь, замок, Зейн попытался с этим бороться. Потом, — по всей видимости, поняв, насколько эта потребность встречать его сильнее доводов разума, — перестал.

Единственный спокойный, серьезный и почти свободный разговор состоялся между ними, когда столь откровенно приводившие Эрику в бешенство драные нищенские кеды были, наконец, выброшены, а обещание стараться приходить пораньше дано вслух.

По большому счету, это даже разговором не было: Зейн обрисовывал ему ситуацию, Дэн слушал и кивал, внутренне радуясь тому, что, пусть и интуитивно, но до сих пор действовал правильно.

Не доставлять проблем, по возможности не попадаться Смотрящей на глаза, приходить в хоть сколько-нибудь приемлемую форму и ждать дальнейших распоряжений.

Удивительно, почти ненормально просто.

О том, как много всего теоретически могло скрываться за этим, Дэн думать себе в его присутствии запретил, — и без того хлопот было достаточно.

Единственная новость, ставшая для него подлинным и по-настоящему ошеломляющим откровением, была об их родстве. Отделаться от этой мысли, даже с учётом всех озвученных Зейном нюансов, он не мог, возвращался к ней по ночам, когда вампира не было дома, и днём, когда тот запирался в комнате, чтобы спать.

Эта почти трогательная забота, подкреплённая надёжным, по меркам самого вампира, замком, казалась почти смешной на фоне.

Бывшее Творение…

Даже звучало странно.

Дэн лучше, чем хотел бы на текущем этапе, представлял, чего любому вампиру стоило бы произнести подобное.

Чего это стоило лично Зейну.

Перечень недопустимых для него самого вещей и слов из категории «Эрика не потерпит» внушительно пополнился. И вместе с тем стал более гармоничным и понятным.

Это не делало ситуацию в целом проще, но объясняло хоть что-то.

Дэн не мог отделаться от навязчивого желания сказать Смотрящей при встрече «Спасибо». Всё то же чертово бессмысленное и никому не нужное «Спасибо», опять.

Сложные, кровавые семейные дела и разборки, в которых человеку, и в особенности, ему, не было и не могло быть места.

Их родство, даже если оно и было аннулировано свежей сторонней кровью и Отречением, всё меняло и усугубляло настолько, что стоило бы малодушно пожалеть о том, что так и не решился самостоятельно и наверняка разобраться с собственными проблемами.

На исходе четвертой недели Дэн научился не думать и об этом.

Единственным, что ему иметь не полагалось, был интернет. Без сторонней подсказки прекрасно понимая причины, компьютером в библиотеке он старался не пользоваться, отдавая предпочтение книгам.

Когда-то Зейн очень грамотно подогревал его интерес и толерантность, приглашая к себе, чтобы он мог посмотреть и подержать в руках по-настоящему старинные, даже рукописные издания.

Выбравшись из Нью-Йорка, а точнее, сбежав от него, он ещё какое-то время изводил себя предположениями о том, могло ли всё сложиться иначе, признайся он тогда?

Если бы собрался с духом и рассказал про Клан.

Если бы Зейн без лишних сложностей забрал его, как и собирался.

Или убил…

Если бы просто позволил попробовать крови, — всего на полшага, но заступить за запретную черту.

Однозначных ответов не находилось, — Дэн опасался, что память исказит реальность, и выводы окажутся невыносимыми.

Могло ли все быть по-другому?

Объективно — не могло.

Точно так же, как объективно Зейну просто незачем было возиться с ним теперь.

Тем не менее, он возился и тогда, и сейчас, и ненавязчивым доказательством тому были приятные мелочи вроде миндального мыла или лимонного суфле, время от времени появлявшегося в холодильнике

— Прекрати.

— Почему?

Он потрясающе талантливо изображал непонимание, зная, что у Дэна язык не повернётся сказать в ответ нечто насквозь лицемерное в духе: «Я этого не заслуживаю».

Следуя такой логике, нужно бы просто уйти, раствориться однажды днём, как уже сделал это однажды.

Но у новой Смотрящей были свои, одной ей понятные требования. Зная об ответственности, которую вместе с помянутыми хлопотами приобрёл Зейн, делать этого было нельзя ни в коем случае.

Замкнутый круг, выпавшее в качестве пресловутого счастливого шанса зеро — истинная цена собственной жизни.

В этой застывшей полуреальности поразительно быстро отступали и болезнь, и моральное и физическое истощение, и в одно прекрасное или не очень утро Дэн поймал на себя на желании вернуться к тренировкам. Выбирая для него одежду, Зейн предусмотрел даже это, и от чувства щемящей, неуместной никоим образом благодарности хотелось разбить костяшки пальцев в кровь.

Любой вред, причиненный в том числе себе, был по определению запрещен, и Дэн отыгрывался, напрягая больше, чем следовало отвыкшие от нагрузок мышцы.

К вечеру тело болело как после хорошей драки, и от этого голова была блаженно пустой.

Прежде чем прийти в гостиную, он натянул джинсы и водолазку, морщась от этой боли и наслаждаясь ею. Зейна в такое время не должно было быть дома, но, имея даже потенциальный риск столкнуться, Дэн предпочитал одеваться глухо, так, чтобы не было заметно даже небольшой полоски шрама или тонкого следа.

Как выяснилось, именно в этот вечер такая предосторожность оказалась очень к месту.

Зейн стоял у стола в кухне, прижимая плечом телефон, и махнул ему рукой в знак приветствия, едва он появился в дверях.

— Да? Я не услышал звонка, извини.

Дэн застал в дверях, сомневаясь, стоит ли уйти, но его очевидно приглашали, а отказываться не хотелось.

Хотелось побыть рядом. В идеале — почувствовать себя достаточно свободно, чтобы заговорить непринуждённо и естественно. Как будто в пределах этих стен можно спрятаться ото всего, что уже случилось и ещё случится в относительно скором времени.

Глупость, малодушие и самообман, но предаться ему хотелось слишком сильно, и Дэн приблизился, остановился у стол, ожидая, пока Зейн закончит разговор.

Тот вопросительно поднял бровь в ответ на его неловкость и кивком указал на заварочный чайник, пахнущий травами и ещё чём-то дурманяще вкусным.

— Ничего срочного, просто хотела узнать о твоих планах на вечер, — голос Лив в трубке слегка сбился, как будто она говорила в спешке и на ходу.

— Особенно никаких. Я нужен?

— Я собиралась печь пироги. Бери Дэнни и приезжай.

— Ты же знаешь, что меня такие вещи не слишком интересуют, — Зейн перехватил телефон и прислонился к столу бедром, неотрывно наблюдая за тем, как Дэн пьёт мелкими глотками.

— Тебя, быть может, и нет, а его наверняка, — судя по тембру, она, наконец, остановилась и перевела дыхание. — Он человек, и ты не можешь держать его взаперти, изредка выпуская подышать на балкон.

— Не скажу, что в сложившихся обстоятельствах это самый плохой вариант.

Дэн не слышал, о чем она говорила, но по выражению лица Зейна безошибочно определил, что речь шла о нём и замер, не донеся кружку до рта.

В глазах был настолько выразительный вопрос и такое очевидное напряжение, что Зейн коротко качнул головой, давая понять, что всё нормально.

— Об этом поговорим лично, наедине, — Лив едва заметно выделила интонацией последнее слово, и он моментально переключился, сосредоточившись на ней.

Она приглашала не просто так, и хотя о чём-то по-настоящему серьёзном сказала бы прямым текстом, неприятное предчувствие протянуло знакомым холодом вдоль позвоночника.

— Я не уверен, что это хорошая идея. Особенно для Дэнни.

— Если ты не хочешь сталкиваться с Эрикой, она предупредила, что раньше одиннадцати не появится, — Лив не смутилась, не удивилась, ответила так, будто говорить о подобном было самой естественной вещью на свете. — Приезжайте. Я хочу тебя увидеть.