В квартире Эрики было холодно и стыло. Так, будто она регулярно держала окна нараспашку, позволяя промерзнуть даже стенам.

Они не включали свет, не пытались неловко поговорить о чем-то и расслабить друг друга. Едва переступив порог и оценив обстановку, Зейн решил даже не пробовать ее целовать.

Брошенный под влиянием момента и чужого плавящего мозги и кости взгляда вопрос предполагал скорее снисходительный отказ или удар в челюсть. Он не ждал всерьез, что Эрика согласится, но та сказал «да» поразительно легко.

Едва ли она этого не ждала. В лучшем случае полагала, что он в своем нынешнем положении не посмеет…

В свою очередь, он считал себя слишком старым, чтобы в принципе чего-то не сметь.

Даже поднявшись в спальню, Эрика раздевалась сама, — быстро, сосредоточенно, не глядя на него, будто собирался не лечь с кем-то в постель, а наспех переодеться и бежать по делам.

Она скинула джемпер, потому что он мог мешать, но не стала снимать белье, — простой черный лифчик без кружева и прочих изысков. Тряхнула головой, отбрасывая назад упавшие на лицо волосы.

Зейн решился остановить ее руки над ремнем, и, едва коснувшись запястий, получил за это дикий, горящий, как у разъяренной кошки, зеленый взгляд.

— Нам сложно будет что-то сделать, если я не смогу тебя касаться.

Даже в самый первый их раз, болезненный, непредсказуемый, приправленный обреченностью и холодом, ее не требовалось успокаивать и увещевать. Сейчас же — было нужно, и в какой-то степени это было к лучшему.

После недолгих размышлений Эрика сдалась, опустила руки, позволив ему разобраться с ее джинсами. Сама же просто стояла прямо, смотрела, не моргая, и, вероятно, готовилась отразить нападение.

Доводя это напряжение до предела, Зейн, не торопясь, не провоцируя резкими движениями, зашел ей за спину, провел, наконец, губами по плечу, по россыпи мелких родинок от основания шеи вниз, как ему всегда нравилось.

Эрика откликнулась мелкой нервной дрожью.

— Давай без этого.

Голос прозвучал холодно, и Зейн едва успел спрятать улыбку, к которой объективно не было никаких предпосылок.

«Ты хорошо держалась».

Скажи он это вслух, с Эрики сталось бы выставить его за порог прямо так, швырнув одежду следом. Но держалась она действительно дьявольски хорошо, блестяще контролировала собственное тело, откликнувшееся привычно и незамедлительно.

Оставалось только порадоваться тому, что не все между ними так плохо, если она спустя век реагирует так.

Лучшее, что Зейн мог предложить ей сейчас — это подтверждение ее права командовать и принимать решения. Без угодливости мечтавших попасть в постель Смотрящей мальчиков всех видов, но с непривычной податливостью опускаясь спиной на постель.

Эрика все еще ждала подвоха. Даже нависая сверху, чувствуя его руку, ненавязчиво и мягко опустившуюся на плечо, она старалась предугадать момент, в который Зейн применит силу, попытается подмять под себя, взять больше, чем было изначально оговорено.

В ее пожелтевших глазах плясали блики уличных фонарей, и это было настолько красиво, что он не стал сдерживаться, — погладил, кончиками пальцев по загривку.

Положение было непривычным, взгляд нависшей над ним Эрики маловменяемым, и ситуация в целом, если вдуматься, опасной.

Нельзя было придумать лучшего расклада, чем имеющийся, чтобы позволить себе отпустить тормоза. Превратить неловкую попытку сбросить взаимное напряжение в кровавое месиво.

«Какая ты на самом деле? Какой ты стала?».

Ответы на некоторые вопросы можно получить только опытным путем.

Вместе с тем, слишком много вариантов того, почему она медлила, напрашивались сами собой. Никто не отменял вещей, о которых следовало предупреждать заранее.

— Я не вздрагиваю от прикосновений. И не бешусь от вида крови.

— Что? — Эрика будто отмерла, вернулась в реальность, взгляд сделался непонимающим.

— То, о чем ты, вероятно подумала. После волков. Я не собираюсь сходить с ума из-за того, что ты сверху.

По напряженным мышцам под ладонью прошла дрожь, и она склонилась ниже, с неожиданной смесью нежности и признательности провела кончиком носа по ключицам.

— Хорошо.

Она расслабилась одномоментно, наконец отпустила себя, — или ее отпустила мучительная, выматывающая неизвестность, — продолжапя не целовать, но едва касаясь губами исследовать кожу, привыкая.

И Зейн позволил себе скользнуть пальцами ниже, к лопаткам.

— Ты могла бы спросить.

Эрика застыла, медленно подняла голову.

— А ты бы ответил?

Слишком тонкая, отчетливо болезненная тема.

О таком не спрашивают, при столь очевидной разнице, что теперь существовала между ними. Не предлагают помощь и не становятся опорой, которую можно использовать, чтобы пережить.

Облегчение, почти радость от того, что хотя бы это с ним не случилось.

Сведенные мышцы продолжали подрагивать, и Зейн, с чего-то вдруг решивший, что можно, потянулся, поцеловал под подбородком, потом чуть ниже уха.

Эрика прикрыла глаза и не стала требовать прекратить.

Воздух в квартире постепенно нагрелся, больше не покусывал кожу, и она запретила себе думать, что так действовали ладони Зейна, незаметно и неторопливо заскользившие по спине.

Ощущений было оглушительно много, и вместе с тем, так мало, что иррационально хотелось наброситься, впиться клыками, чтобы утвердить свое право.

Зейн лежал под ней спокойный, податливый, не пытающийся ни остановить это безумие, ни что-либо в его ходе изменить, и постепенно Эрика позволил себе немного успокоиться.

Ее пальцы без спешки, исследуя хорошо знакомый и старательно забытый рельеф мышц, двинулись от плеча вниз, к бедру, и Зейн сместился так, чтобы ей было удобнее.

Он почти не двигался, словно боялся не устоять или на что-то спровоцировать, и это порождало темные, страшные мысли: «Как много он позволит сделать с собой?».

Интуиция подсказывала, что практически все. Не из пафосной попытки искупить вину или услужливости. Не ради демонстрации собственной готовности подстелиться и услужить, чтобы воспользоваться расположением смотрящей в дальнейшем.

Зейн давал ей время, пространство выбора и действий, и, запуская пальцы в его волосы, — короткие, черт возьми! — Эрика успокоился окончательно.

Никакого самоуничижения или особого плана, предусматривающего секс как инструмент. Никаких далеко идущих надежд и иллюзий. Это был не меньший акт доверия, чем вчерашний визит на крышу Всемирного Торгового Центра. Ненавязчивое предложение определиться, договориться окончательно с самой собой и сделать окончательные выводы.

Зейн коснулся ее запястья мягким поцелуем, и эта легкая, ни к чему не обязывающая, почти трогательная ласка ударила по нервам, заставила замереть у самого края в последний момент.

— Повернись.

Он подчинился сразу же, без поспешности, оговорок и возражений, ткнулся лбом в подушку, опираясь на локоть, и, полюбовавшись этой поразительной сговорчивостью, почти покорностью пару минут, Эрика, наконец, дала себе волю.

Не видя его лицо и скрыв собственное, стало проще гладить, касаться кончиками пальцев и целовать, прихватывая губами кожу на обнажённой, почти беззащитной шее чуть ниже линии роста волос.

Пройтись цепочкой этих поцелуев-укусов вниз по позвоночнику, задержаться под правой лопаткой. Задавить глухой тихий стон в горле, обводя языком родинку чуть ниже, над бедром, и поймать себя на том, что впилась пальцами слишком сильно, до моментально проступающих синяков.

Зейн прогнулся под ней, чуть неловко, но откровенно. Не пытаясь отвечать, но подставляясь, позволяя делать с собой всё, что взбредёт в голову.

Эрика почти физически чувствовала, как сходит с ума. Затуманенный разум не протестовал против порыва потереться о его бедро щекой. Подняться выше, лаская губами и кончиком языка там, где она запомнила порезы с проникающие раны, от которых теперь не осталось и следа.

Сама мысль о том, что кто-то имел над ним такую власть, чтобы калечить, порождала вязкую алую пелену, стелящуюся перед глазами.

Эрика приподнялась, сжимая его шею сзади неосознаваемым собственническим жестом. Больно, — но не до крови, — укусила теперь уже под левой лопаткой, не выпуская клыков.

Зейн дёрнулся, но не попытался ее оттолкнуть или возразить, только опустил голову ниже, приглашая, предлагая, но не настаивая.

Провести ладонью по его груди, прижимаясь сзади, было почти как откровение.

Грудь тянуло от тяжелого и темного, почти нездорового возбуждения, и соскальзывая пальцами ниже, Эрика отстранённо подумала, что просто прикончит его, если сейчас выяснится, что он только терпит…

Зейн не терпел. Его член лёг в ладонь привычно, знакомо, так, будто что-то в мире встало на место.

Тихо рыкнув за это на саму себя, она двинула рукой пару раз, добиваясь неясного, едва слышного звука, природу которого оказалось так просто определить.

Тогда, в переулке, ее убивала неизвестность, неопределённость того, как на ее действия отреагируют. Сейчас же Зейну было столь очевидно хорошо, что он не менее очевидно опасался сорваться, развернуться, сделать нечто, одно незначительное движение… То самое, которое всё испортит.

Эрика обвела языком выступающую косточку у основания согнутой шеи, и, взяв его за плечо, — слишком резко, не давая ни себе, ни Зейну времени передумать, — развернула к себе лицом.

Взгляд у него был шальной и пьяный, зрачки расширены, радужка потемнела до черноты.

Она замерла ненадолго, любуясь делом рук своих.

Зейн потянулся, снова положил ладони ей на спину, и, наконец, привлек ближе, приглашая. Пока не настаивая.

Что-то в этом движении было… Неузнанное, неназванное, слишком тонкое, чтобы определить, но Эрика подалась вперед и оседлала его бедра. Прижалась, почти ложась на него, и лишь в последний момент подавила еще один стон.

Зейн тут же обхватил ее за талию, привлекая еще ближе, ладони опустились на бедра спокойно, не сжимая.

Просто прикосновение. Даже не ласка.

Она закрыла и открыла глаза, с трудом заставляя себя не спешить.

Ее — или их обоих? — потряхивало от нетерпения, от того, как сильно, оказывается, этого хотелось. Не просто прижаться к нему, вплавиться кожей, лишить свободы настолько, чтобы не осталось сомнений в том, что он подчинился и не помыслить о том, чтобы куда-нибудь деться снова.

Эрика опустила голову, покусывая его плечо и мочку уха легко и возбуждающе.

Откинуться назад. приподняться, обрести опору, перенеся вес на колени оказалось почти так же сложно, как не издать ни звука.

Точно так же, как Зейну не хотелось ее отпускать. Он то ли боялся одуматься и остановиться, то ли ждал от нее чего-то…

Эрика отлично знала — чего.

Кровавого насилия и ослепительной боли. Всего того, что можно было бы сделать без труда и угрызений совести. Того же, что сам сделал с ней когда-то на едва прикрытом дорожным плащом сене в трухлявой полуразвалившейся конюшне… Точно так же — в середине октября.

Она заставила себя очнуться, убрать отчетливо обозначившиеся клыки.

И не сходить с ума окончательно от понимания того, насколько полно они сейчас поменялись ролями.

Она сама в ту ночь понятия не имела о том, что ее ждет. Однако, дожидаясь вскользь, играючи и беззаботно назначенного свидания, успела примириться с тем, что это, — чем бы оно ни было, — стоит того, чтобы умереть после.

Зейн о том, что с ним может случиться, превосходно знал. Знал, и все равно соглашался получить ее этим единственно возможным для них способом.

Она заставила себя притормозить. Смирить то темное и рокочущее, что поднималось со дна души, туманило остатки разума.

Только один раз — для того, чтобы проверить и убедиться, что легко сможет отказаться от этого.

Это не пойдет… Не должно пойти на второй круг того же…

В глазах плыло и темнело от желания обладать им, стереть последнее разделявшее их…

Мысли путались, и ни одну из них Эрика так и не смогла довести до конца.

Она приподнялась, и лишь немного опустила, сдвинула такие же простые, без кружева и прочих излишеств, трусики, не желая обнажаться перед ним даже так, как это было, казалось бы неизбежно.

Оперлась ладонью на его так удобно поднятое колено, и опустилась сверху одним движением, — наказывая то ли его, то ли себя за все это сумасбродство.

Зейн замер. Не дернулся, не попытался надавить на ее бедра, не дернулся навстречу. Не из благородного терпения, разумеется, а потому что Эрика на нем глухо и коротко рыкнула. Тут же прикусила губу, гася этот звук.

Она застыла, заставила себя оставаться неподвижной, разглядывая его лицо и отказываясь верить самой себе.

Слишком много ощущений, чтобы легко стало обмануться.

Зейн продолжал смотреть. Его глаза сделались настолько черными, что зрачок утонул в этой темноте.

Он тоже помнил.

Как никто другой хорошо знал, как мало ей в свое время понадобилось, чтобы из благочестивой матери семейства превратиться в женщину, готовую делать для него все. Без стыда, сомнений, оглядки на прошлое.

Сколько раз это уже было — не перечислить, не сосчитать…

Тогда, — бесконечно давно, — их желание, их потребность друг в друге почти не поддавалось контролю. Сколько их осталось позади, постелей, диванов и ковров, на которые она сама толкала его, дрожа от нетерпения и готовая умолять, чтобы он просто позволил, — так же опуститься сверху и скулить сквозь зубы от нетерпения, если не разрешат начать двигаться сразу. Сколько раз она почти теряла себя в этом удовольствии, — быть с ним так, что ближе и откровеннее уже невозможно.

Больше, чем страсть.

Страшнее, чем безумие.

Иногда, — когда они оба были в подходящем настроении, — Зейн действительно заставлял ее просить, даже умолять. Ловить губами его пальцы и метаться от невозможности получить желаемое, и не испытывать за это ни малейшего стыда после.

Точно так же, как его пресловутую гордость не ранил ни один отданный ею коротко и резко приказ.

Теплый свет лампы на Аляске.

Пляска теней в лучшем номере роскошной гостиницы в Дублине.

Ее отрывистое: «На колени».

Ощущение изгиба его плеча под ступней, и собственный предательский короткий стон, сорвавшийся, когда он ласкал губами пальцы ее ног, — и правда так старательно, будто от этого зависела его Вечность.

Она брала все, что хотела и смаковала на кончике языка привкус его крови из прокушенной вены на внутренней стороне бедра, и не было этому ни конца, ни края…

Точно так же, как конца и края не было безумию сейчас.

Мир отдалился, и хотя Эрика клялась себе, что будет контролировать каждый взмах его ресниц, все почти полетело к черту.

Зейн, — так привычно, — придержал ее за бедро, помогая найти баланс.

Они никогда, даже в самом начале, не обсуждали напрямую вслух, но он знал совершенно точно, — благодаря опыту и чутью, — что был единственным мужчиной, способным заставить ее хотеть так отчаянно. Единственным, на кого она могла бы вот так наброситься сама.

Знал и даже не пробовал интересоваться, кто и как у нее был после.

Лежавшие на его бедре пальцы сжались слишком сильно, до боли.

Эрика снова моргнула, отгоняя это наваждение. Или безуспешно пытаясь примириться с реальностью, — стало уже самой не понять.

Подавшись вперед, она почти прижалась к нему грудью, уперлась ладонью в матрас, перенося вес, и начала двигаться.

Медленно. Плавно.

Так, чтобы прочувствовать каждое его движение в себе.

Чтобы наблюдать близко-близко за тем, как дрогнул его взгляд.

Она никогда не спрашивала, сколько женщин у него было за полтысячи лет, да и считал ли он вообще.

Не интересовалась, сколькие из них по-настоящему имели для него значение, и кем они были.

Достаточно было того, что в их общей постели он позволял забываться ей и забывался сам, не смущаясь быть растерянным, нелепым, даже смешным.

Ощущения, — такие знакомые, такие забытые, — нарастали, накрывая волной.

Задавленное и строго дозированное пламя прокатилось по всем нервам и мышцам, и поймав момент, Зейн все так же, не отводя взгляда, осторожно вскинул бедра, двинулся ей навстречу.

Не вспомнив ни в одном из известных ей языков достойного ситуации ругательства, Эрика резко откинулась подался назад.

Сорвавшийся все-таки стон потонул в ответном почти что рыке, и Зейн сжал ее бедро крепче.

Она помнила, как сильно ему нравилось так, — быстро, резко, ритмично, за всеми гранями вымышленных приличий. Чтобы не просто двигалась на нем, а сама насаживалась на него часто и требовательно. До потери ориентации в пространстве, до хрипа…

Стоило только выпрямиться, сменить позу, — в такой сделать то, что он хотел было практически нереально, — и все это вдруг оказалось выше любых человеческих и не только сил.

Не отводя взгляда, она погладила напряженный живот ладонью, — сильно, настойчиво, собственнически, — и Зейн отозвался на это прикосновение, короткой дрожью.

Он тоже помнил.

Тоже до тумана в голове хотел.

Хотел бы сжать ее крепче, придержать, задать ритм самостоятельно, заставляя умирать от самой мысли о том, что ее власть над ним номинальна, и желаемое она получит только по его воле.

И все же он продолжал лежать под ней, вероятно, отсчитывая секунды, но больше не пытаясь двигаться.

Эрика быстро облизнула губы, и качнула бедрами слишком медленно. Подавилась очередным злым стоном, и начала двигаться, не сбиваясь, не останавливаясь, постепенно подбирая лучший для обоих ритм.

Мучительно медленно.

До смешного неловко.

Остро до поднявшихся дубом волосков на шее сзади.

Она хотела продлить этот момент, продержаться подольше, — помучить его, насладиться тем, как кожа нагревается при соприкосновении, и кровь кипит, не оставляя ни сомнений, ни обид, ни принципов.

Не смогла.

Уже на самой грани она успела почувствовать, как раскрытые ладони Зейна прошлись по ее бокам. Он не коснулся ее груди, лишь скользнул под ткань белья самыми кончиками пальцев, поглаживая ребра, и она провалилась за эту грань вслед за ним, хватая губами ненужный ей воздух.