Нижний Ист-Сайд светился множеством огней неожиданно приветливо и уютно.

После увиденного в «Александрии» навеваемое им обещание спокойствия, благополучия и удовольствий представлялось почти кощунственным, но Эрика старалась на этом не зацикливаться.

Не время было оплакивать Артура или вспоминать, с каким трепетом тот осыпал поцелуями ее плечи, когда она почти снисходительно позволила это сделать.

С тем, что люди уходят подчас ошеломляюще стремительно, а большинству их мечтаний и планов не суждено реализоваться, она свыклась давно. Единственный раз, когда это вызвало в ней чудовищный, лишающий разума и воли протест, случился после смерти старшей дочери, — естественной, безболезненной, по людским меркам, достаточно поздней. Осознанной так остро, что единственным, на что она оказалась способна, стал безобразный истеричный плач, сопровождаемым молчанием Зейна.

Он молчал в ответ на все бессмысленные вопросы. Молчал вместо того, чтобы одернуть и заставить вести себя подобающе. Молчал, когда ее кровавые слезы пропитывали его одежду. Молчал так, будто понимал и чувствовал эту чудовищную, такую неожиданную для вампира, боль как собственную.

Подавленная этим открытием, — тем, что, будучи неживой, можно испытать такое горе, — Эрика впоследствии так и не решилась спросить, кого и какой ценой пережил он сам.

Ради его и собственного спокойствия она запретила себе возвращаться к этой мысли, но гибель Артура напомнила о ней так остро. Вскрывая замок на верхнем этаже здания, на которое указала Лив, Эрика невольно прокручивала её вновь и вновь.

Зейн не кричал на нее, но требовал ответа без оглядки на собственные формулировки и их последствия. Так требуют ответа за тех, кто был дорог. Так пытаются сдержаться от того, чтобы выкрикнуть бессмысленное: «Почему⁈».

Почему он? Почему сейчас, так рано?

Что не было сделано для того, чтобы это предотвратить?

Дом, адрес которого ему прислала Оливия, оказался типичным для этого района строением. Первый этаж занимала риелторская контора, в квартире на втором тепло светились окна, на третьем просматривалась художественная мастерская, пропахшая вином.

Нужная им квартира располагалась на последнем, четвёртом, этаже. Окна в ней были пыльными, и сами по себе свидетельствовали о том, что здесь давно никто не живёт.

Едва перед ними открылась дверь, все инстинкты разом завопили, что это неправда.

Зейн следовал за ней безмолвной тенью, на пару шагов позади, чтобы не смотреть в глаза.

Неуютно было говорить, неуютно молчать, и Эрика почти жалела о том, что позвала его с собой. Однако прогонять было поздно и глупо, и она предпочла сосредоточиться на деле.

Заодно и отвлечься от непрошенных воспоминаний о том, как Артур тёрся о ее ладонь, как сытый кот, улыбался счастливой мальчишеской улыбкой.

В тайне или, быть может, сам того не понимая, он надеялся встретить того, кто его обратит.

Думая об этом, Эрика всё же надеялась, что не понимал, и уж тем более, не рассчитывал в этом смысле на нее. Было бы не так обидно.

В огромной просторной квартире пахло пылью, горячим воском, полынью, кровью и гноем.

Так пахнут простоявшие несколько десятилетий запертыми склепы.

В отличие от них, квартира была обитаема, и пропитана обрядовым мороком и смертью настолько, что возникал вопрос, как при такой концентрации энергии не вылетели стекла.

Вошедший вслед за ней Зейн скользнул куда-то в сторону, быстрый и сосредоточенный.

Сегодня он напомнил ей, насколько может быть опасен при случае, а заодно и том, насколько большой это может стать проблемой.

Не будучи уверенной в том, что со спины на нее не нападут, Эрика двинулась вглубь помещения.

Широкие квадратные опоры, поднимавшиеся к потолку, оказались расписаны диковинными символами, и она достала телефон, чтобы сделать фотографии для Мердоков в надежде, что они сумеют это прочитать.

На столе, комоде и полках стояли частично прогоревшие толстые свечи, черные и белые, и на всякий случай она снял и порядок их расстановки тоже.

Пространство в центре квартиры было расчищено, и присевший на корточки Зейн сосредоточенно нюхал собственные пальцы, которыми секундой ранее провел по дощатому полу.

Эрика прошла мимо и принялась без малейшего намерения скрыть свой визит осматривать ящики и тумбы.

Склянки с травами, смотанная старая веревка, мешочек с кошачьими костями и мешок побольше — с человеческими.

Кошель с потертыми и выцветшими монетами.

Рассыпав их на ладони и рассмотрев, Эрика, повинуясь собственному странному желанию, сунула одну в карман, прежде чем вернуть остальное на место.

Зейн не позвал ее по имени, привлек внимание коротким звуком, больше похожим на шипение, и она развернулась мгновенно.

Тот стоял спиной к окну, подсвеченный электрическим светом с улицы, — длинноногий, гибкий, изящный, — так, чтобы за этим светом частично скрыть в тени собственное лицо, но в руках держал дешевую мужскую рубашку в черно-зеленую клетку.

Эрика пересекла разделявшие их расстояние, чтобы забрать её и изучить тщательнее, хотя ответ на незаданный вопрос могла бы дать и так.

Рубашка принадлежала шаману Джулиану.

Странным образом им обоим не хотелось нарушать царившее к квартире молчание, как будто вместе с ним могло улетучиться нечто зловещее и важное, но и взгляда сейчас оказалось достаточно.

Наконец прямого.

Протягивая ей эту вещь, Зейн обращался сугубо по делу, отталкиваясь от того, что Эрка была единственной из них, кто так или иначе знал Джулиана живым. В его глазах больше не было ни ярости, ни жажды крови. Не было даже непонимания или затаенной злости.

Как будто собирался оставить без последствий полученную почти-пощечину.

Эрика не верила в это ни на грош.

Поняв ее без слов, Зейн отвернулся первым, направился в сторону ванной, намереваясь продолжить осмотр.

Безэмоциональный и сосредоточенный.

Эрика предпочла, не отвлекаясь, заняться спальней.

Огромная кровать под проеденным молью балдахином, завешенное большим куском пафосного чёрного бархата зеркало в пол, шкаф.

С него она и начала, с брезгливым недоумением изучая содержимое.

В спальне пахло плесенью, тленом и сексом. От этого коктейля невольно кривились губы и хотелось на свежий воздух.

Когда она вернулась в гостиную, Зейн стоял в самом центре комнаты, запрокинув голову. Руки безвольно висели вдоль тела, лицо словно застыло, но прямая, идеально ровная спина выдавала, что он не в трансе и никаким другим образом не отключился от реальности. Напротив, он словно прислушивался, очень внимательно и вдумчиво, как будто пытался распознать слышанную давным-давно, но неузнанную мелодию.

Эрика застыла на месте, не зная, что лучше предпринять. Если и он расслышал барабаны…

Зейн качнулся с пятки на носок, неспешным движением размял шею, а после посмотрел на нее вопросительно. Словно просто стоял здесь и ждал, пока она закончит.

Из квартиры они вышли всё так же в молчании, но одинаковой поспешностью. Захлопнув за собой дверь чёрного хода в подъезд, ведущую в грязный тёмный переулок, Эрика по инерции сделала несколько шагов в сторону, минуя мусорные контейнеры.

Вне всякой рациональности и логики, ей хотелось только убраться отсюда побыстрее, и вместе с тем, что-то не давало выйти на улицу, на свет, к людям.

За время, проведённое ими в квартире, прошёл небольшой, окрасивший асфальт в чёрный цвет дождь.

Он всё ещё падал с неба за воротник мелкими остаточными каплями, но не остужал внутренний жар и не вытравливал забившийся в нос затхлый запах.

Эрика остановилась, и, уперевшись ладонями в собственные бёдра, качнулась вперёд, сгибаясь пополам.

— Вот дерьмо!..

Ощущения были сродни тем, что он эа испытала в своей вампирской юности, когда, не умея ещё самостоятельно различать оттенки запахов, вопреки запрету Зейна выпила кровь страдавшей от онкологии девушки.

Той больной, отравленной кровью ее тошнило впоследствии ещё сутки, а Зейн не ругал, не читал нотаций, просто сидел рядом, придерживая его волосы, когда у нее самой уже не хватало сил.

Всё, что имел сказать по этому поводу, он озвучил после, уместив все смыслы, которые хотел донести, в единственный вопрос: «Теперь понимаешь, почему не стоило?».

Он и сейчас стоял в нескольких шагах позади, не бросаясь на помощь, но готовый помочь.

Даже без ментальной связи он не мог не чувствовать, что Смотрящей не по себе, но не приближался без ее на то позволения, и от этого копившаяся внутри злость прорвалась, сметая все выставленные для неё преграды.

— Мне просто любопытно, — Эрика развернуласт, облизывая губы, прежде чем продолжить. — Как ты это просмотрел? Бывший Мастер, блять, заботливый Смотрящий.

Обвинение было заведомо несправедливым, брошенным больше из мести за его правоту в «Александрии», за его молчание после.

И Зейн, черт бы его побрал, это прекрасно понимал, несколько томительных секунд глядя на мокрый асфальт, прежде чем посмотреть на нее в ответ.

— Ты хочешь сказать мне что-то, что не договорила в баре?

Ни малейшего вызова, ни единого признака взаимной злости.

Эрика не хотела, но не удивилась бы, если бы именно сейчас получила ответную оплеуху, — в четверть силы, но так, чтобы стало обидно и вспомнила что разница… Возможно, она даже не стала бы уворачиваться, чтобы дать самой себе ещё один повод.

Мотивы, по которым даже не попытался увернуться от ее удара Зейн, по-прежнему оставались настолько неясными, что хотелось врезать ему ещё раз — исключительно для того, чтобы добиться хотя бы намёка.

— А если и так? Продолжение тоже никоим образом не ранит твою гордость?

Гордость, для которой бессмысленная гибель Артура, публично разбитое в наказание младшим вампиром лицо и безрезультатный визит на место проведения обряда должны были стать убийственными. Даже каждое из этих событий, взятое в отдельности. Однако он держался так, будто ничего неожиданного и из ряда вон выходящего, помимо изуродованного трупа посреди «Александрии», не произошло.

Он должен был рвать и метать оттого, что некто посмел покуситься на человека, за которого он в той или иной степени нёс ответственности. Потому что всё тот же некто осквернил несанкционированной и запредельно жестоко пролитой кровью его любимое и дорогое детище. В конце концов, потому что никто и никогда не смел поднимать на него руку, будь то его бывшее или нет Творение или Смотрящий над любой, даже самой обширной и сложной территорией.

И всё же он смотрел на Эрику чуть недоуменно, с немым, выводящим из себя вопросом: «Что ещё я, по-твоему, не понял?».

Как будто разрывался между желанием уйти, которое не мог осуществить без разрешения, и не менее острой необходимостью сказать что-то ободряющее… Утешить, поддержать.

Это фальшивое насквозь сочувствие даже в перспективе своей разрывало разум, заставляя рычать уже от собственного лицемерия.

Ничего фальшивого в этом не было.

Искреннее раскаяние, вина и неловкость от того, что, поддавшись эмоциям, создал ситуацию, ставшую проблематичной для обоих.

Во всём этом показном смирении и невозмутимости, в каждом движении, в каждом взгляде сквозило холодное, неописуемое в своей силе бешенство. От безвыходности, от собственной беспомощности, от невозможности реализовать потребность в обоснованном и неограниченно жестоком кровопролитии.

От разочарования, наконец, — вынужденный оглядываться на многих, но рассчитывать только на себя, он предоставил право действовать сменившей его Смотрящей. И получил изувеченное тело своего протеже именно там, где подобного не могло случиться по определению.

Собственная разрушенная репутация, разрушенная репутация «Александрии», если, — когда, — о произошедшем станет известно…

Вместо всего этого он виртуозно изображал холодность, чтобы не выйти за рамки, не потянуться утешать Эрику, чьи эмоции слишком хорошо умел читать по мимике, ритму движений и походки, взглядам.

Она не понимала, не видел в этом логики, и всё равно не сомневалась в собственной правоте.

Тем временем Зейн бросил взгляд по сторонам, удостоверять, что их не подслушивают, и только после сноваповернулся к ней.

— То есть в этом первопричина? Тебе так важно ранить мою гордость?

Серьезный, заданный с известной долей иронии вопрос, вполне способный сойти за издевку.

Эрика моргнула, когда на лицо упали несколько крупных капель дождя, и опомнилась, убрал обозначающиеся за губами клыки.

— На твою гордость мне плевать. Равно как и на тебя и твои проблемы. Не смей, блять, создавать их мне, — она почти зарычала, так, что тембр голоса к ее собственному удивлению стал откровенно нечеловеческим.

Не сказав и не сделав, в сущности, вообще ничего, Зейн в считанные минуты довёл ее до состояния, допустимого лишь в бою за выживание с равным, и даже понимая это, останавливаться Эрика не могла и не хотела.

Она развернулась, наконец, всем корпусом, ттак, что теперь они стояли лицом к лицу. Не слишком близко, но на расстоянии достаточном для атаки.

Мелькнула мысль, что это могло бы стать выходом. Хорошая драка, в результате которой они, окровавленные и разорванные, расползутся по своим углам осознавать случившееся и оценивать ущерб, но сбросят взаимное недовольство и напряжение.

Единственная проблема состояла в том, что Эрику, — и зрелище, открывшееся ей в «Александрии» было тому подтверждением, — начинало колотить от вида и запаха его крови. И дрожь эта не имела ничего общего с жаждой обладания или инстинктом завоевания.

Если эту драку и начинать, то начинать её придётся первой, и она вовсе не была уверена, что это не превратится в паскудное, лишающее желания впоследствии смотреть на себя в зеркало, избиение. На ее рык Зейн почти не отреагировал, хотя и продолжал смотреть с неподдельным, приправленным удивлением интересом.

— Я принесу тебе публичные извинения при первом же удобном случае. Если хочешь, встану на колени.

Мгновение спустя, когда Эрика поняла и поверила, что и это тоже всерьёз, небо, только что находившееся над головой и выплескивавшее на них холодные и всё более частые капли дождя, куда-то сместилось.

Чувствуя, как земля уходит из под ног, она словно со стороны увидела собственные побелевшие от напряжения пальцы, до скрипа ткани сжавшиеся на воротнике чужого пальто. Увидела кирпичную кладку, к которой с немыслимой скоростью приближалась спина и затылок Зейна.

Тот всё же успел сгруппироваться, и основной удар, когда Эрика впечатала его о стену, пришёлся на плечи.

Они почти растворились в тени ниши, образовавшейся под навесом пожарной лестницы. Своеобразный козырёк закрывал Зейна от усиливающегося дождя и лишал обзора, вынуждая смотреть только в сверкающие от ярости янтарные глаза напротив.

Он лишь полыхнул потемневшим взглядом в ответ, но не оттолкнул, не потянулся навстречу, вопреки ожиданиям. Ничего не сказал, ни пока Эрика изучала его лицо, ни когда она опустилась на колени.

Не опустилась даже, упала, не обратив внимания на прошедшую по телу короткую волну закономерной при таком падении боли. Почти ничего перед собой не видя, она действовала ощупью, по наитию сунула руку под край водолазки, задержала ладонь на животе.

Оказавшийся перед лицом широкий кожаный ремень не поддавался одной левой, и, рыча от нетерпения, она подцепила его зубами, а вслед за ним, до синяков вцепившись освободившейся рукой в бедро, — «собачку» замка и край белья.

Не чувствуя ни хлещущих по затылку колючих ледяных струй, ни того, как отвратительно промокают собственное пальто и джинсы на коленях, она взял в рот сразу глубоко, пропустила в горло, и то ли застонав, то ли зарычав в последний раз, начала двигаться. Резко, часто, в навсегда забытом, но мгновенно вспомнившемся ритме, который Зейну всегда нравился, и от которого она сама получала запредельное, на грани в принципе возможного удовольствие.

В своё время она распробовала и научилась этому очень быстро, хотя никто ее не торопил.

Голова взрывалась от шума дождя, барабанного боя, рокота собственной крови, короткого полунасмешливого «Рика», брошенного ей однажды в том самом кабинете.

У Зейна был красивый член, ровный, в меру длинный, во всех смыслах идеальный лично для нее.

Эрика перехватила его у основания, и, дурея от обилия ощущений, накрыла губами головку, легко и дразня лаская, прежде чем жадно провести языком по всей длине и снова пропустить в горло до самого основания.

Зейн ничем ей не помогал, не издавал ни звука, не толкался в ее рот, как будто за всё и сразу наказывая.

Эрика отдалённо услышала собственный голодный захлебывающийся стон, и чуть приподнялась, судорожно цепляясь за его бёдра, чтобы насадиться на этот член крепче.

Она почти давилась в отчаянной спешке, срывалась с ритма, сходила с ума от того, как этого было мало.

Собственное тяжёлое, болезненное возбуждение проходило фоном, было неважным в погоне за тем, чтобы получить от него хоть что-то в ответ.

Проведя по стволу губами, но не желая его выпускать, она сделала рваное глотательное движение, посылая волну вибрации, легонько задела зубами и тут же скользнула языком, не размыкая губ.

«Ещё, ещё, ещё, ещё» отбивалось в виске ритмом заливающего затылок и спину дождя.

Ладонь Зейна легла на ее голову почти невесомо. Не направляя, не принуждая, но одобряя и придерживая, помогая не сорваться.

Вот так стало проще и правильнее.

Эрика мгновенно подобрала нужный темп, — абсолютно сумасшедший, захватывающий, заставляющий смолкнуть и барабан, и отдалённо доносившиеся до нее отзвуки окружающей действительности.

Тело вспомнило, и агонизирующий разум наконец прояснился достаточно, чтобы провалиться за знакомую горячую и нежную густую пелену.

Она упивалась процессом. Не растягивала его, но и не торопилась, двигалась чётко, умело, сосредоточенно, как это было всегда — весь мир катился к чёрту, пока она отсасывала Зейну, и никаких иных вариантов предусмотрено не было.

Ей даже не нужно было отвлекаться или поднимать взгляд, чтобы понять, почувствовать, как характерно напряглись под руками мышцы. Его пальцы инстинктивно сжались в волосах, не давая отстраниться, хотя Эрика об этом и не помышляла.

Волна удовольствия прокатилась по телу, выжигая нервы и мозг, сметая последние остатки сознания и спутанных мыслей.

Она только сильнее стиснула и без того уже измятую ткань толком не спущенных с его бёдер брюк, и сделала ещё несколько движений. Сжала горло, гарантированно выбрасывая за край.

Сквозь окутавшую сознание плотную пылающую дымку донёсся едва уловимый шорох — Зейн откинулся затылком на шершавый кирпич, пытаясь прийти в себя.

Не спеша и ещё не будучи способной выплыть из этого безумия, Эрика снова запустила ладони ему под одежду, теперь уже вылизывая медленно, испепеляюще чувственно.

Казалось, это длилось часами, — ощущение тонкой чувствительной кожи под губами и языком, тяжесть забытой на затылке ладони, бьющий в спину ледяной холод и обжигающе горячий воздух между ними.

Длилось, и так же внезапно, как и накатило, схлынуло, оставив промокшей и дезориентированной стоять на коленях во взбитой дождём городской пыли.

Первым ее ощущением была поднимающаяся изнутри дрожь осознания, отвращения к себе и дикой капризной жажды.

Недостаточно. Этого было…

Эрика не дала себе или просто не смогла додумать эту мысль, сидя на земле неподвижно и пялясь на его ботинки.

Беспомощность и злость растаяли, оставив после себя звенящую пустоту в голове и теле. Чувство мучительной обескураживающей недосказанности в первую очередь с самой собой.

Взгляд Зейна почти обжигал, но посмотреть в ответ Эрика, неспособная ручаться за то, что именно он увидит сейчас в ее глазах, не решалась.

Тонкие и сильные пальцы соскользнули с затылка на висок, задержались там на долю секунды, а после спустились к подбородку, неожиданно мягко, но при этом настойчиво вынуждая поднять лицо.

Не подчиниться было немыслимо, и встречаясь взглядом, она не хотела, да, к счастью, и не могла еще думать о том, как выглядит сейчас, — мокрая, жалкая, с характерно припухшими губами и следами его спермы на них.

Что там видел или думал Зейн, по его лицу было не понять, но подушечка большого пальцы соскользнула на уголок губ и дальше. Так, что её оказалось удобно обхватить, облизывая и осторожно всасывая, и тут же выпустить.

Эрика смотрела, не пытаясь закрыть глаза или отвернуться, и даже не пробуя хоть что-то соображать.

— Кончила?

В этом было столько неподдельной искренней заботы, что от неё пережимало ребра.

Вопрос прозвучал глухо, придушено, через усилие сосредоточенно, как будто это он стоял на коленях под дождём посреди улицы. Без тени удивления или намёка на насмешку.

Зейн просто спросил, и это запустило время, заставило услышать, как шумит ночной Нью-Йорк, как остервенело колотит дождь по металлической пожарной лестнице, под которой они стояли.

Эрика отпрянула, и, ловя льющуюся с неба воду губами, не прощая и не подтверждая очевидного, растворилась в темноте, предоставив ему самому разбираться с собственными мыслями.