Новость о том, что действовавшая в Нью-Йорке группа уничтожена, и о том, как именно это произошло Дэнни принял на удивление спокойно.

Сообщая их с максимально возможной в их ситуации деликатностью, Зейн тем не менее ожидал какой-то эмоциональной реакции, но тот лишь попросил посмотреть фотографии, если это возможно.

Глядя на снимки, он лишь немного побледнел. Спустя несколько бесконечных секунд рука легла на горло и пальцы чуть сжались, очевидно, унимая начавший предательски зашкаливать пульс, который Зейн слышал оглушающе четко.

Его немота выглядела так, будто мучительная смерть бывших братьев пугала его меньше того факта, что это сделала Эрика.

Зейн не произносил этого вслух, но все было очевидно настолько, что не верилось самому.

Случись подобное не с ним, но во время его правления, он сам сделал бы нечто похожее — предельно жестокое, показательное, очень наглядное. Мотивы новой Смотрящей могли быть, — должны были быть, — схожими. Однако, когда Дэнни под благовидным предлогом вышел из комнаты, он, всматриваясь в присланные Мердоком фото, вынужден был признать, что дело было не только в этом.

У одного из убитых, — рыжего крепкого коротышки, захваченного азартом настолько, что не смог с первого раза найти подходящие для вырывания клыков клещи, и пришлось попробовать парочку более мелких, — остались открытыми глаза. Мертвые, невидящие, затянутые пеленой и ввалившиеся, они даже на снимке выражали ужас. Что бы он ни увидел и не понял непосредственно перед смертью, такое не переживают, а если и переживают, то сходят с ума. Страх был чудовищным, запредельным, из тех, что заставлял людей седеть и скулить, умоляя всех реальных и выдуманных богов о том, чтобы происходящее прекратилось.

Волков растерзали показательно, в назидание, но личного в этом было столько, что Зейн не мог перестать размышлять о том, о чем не подумал, или, по крайней мере, не сказал вслух Дэнни: любопытно было бы взглянуть на тела.

Задача эта была по определению невыполнимой, — если их не нашли, значит, находить уже, по большому счету, нечего, — но интуиция вкупе с опытом подсказывали, что охотники умерли не быстро. И ад для них, вероятно, начался скорее, чем они в самых смелых своих опасениях могли предположить.

Разыскать группу волков в незнакомом городе, провернуть все так, чтобы никто ничего не узнал…

Зейн поймал себя на кривой, почти мечтательной улыбке.

Пожалуй, увидев эти фотографии в первый раз, он ошибся, сочтя, что в этом не было ничего от искусства.

Избавившись от руки шамана, он занялся рутинной зачисткой порта и незаметным патрулированием парка, предпочитая не беспокоить Смотрящую, пока та сам не выйдет на связь.

Эрика осталась злой и растерянной, вынужденной признать его правоту, но и не отказала однозначно.

Понимая, что они теряют время, Зейн точно так же понимал, что торопить нельзя.

Он и без того пересек черту, позволил себе больше, чем можно было допустить со Смотрящей. Тем более той, кто имеет к тебе длиннющий личный счет.

Нужно было время, чтобы сгладить, нивелировать, позволить инциденту превратиться не более чем в досадную, допущенную исключительно по многолетней привычке случайность. Ни в коем случае не провокация, открытое неподчинение или намерение к бунту.

Лучшим способом продемонстрировать это было выполнять свои обязательства молча и хорошо, чем Зейн и занимался, тратя остатки ночей на то, чтобы незаметно для человеческих глаз скользить по крышам, осматривая город.

Один раз он видел внизу машину Мердока и курившую, полусидя на капоте, Лив. Они тоже искали, и искали нечто более конкретное, чем он сам, но Зейн не сомневался, что почувствует, если найдет первым.

Эрика слышала то, чего не слышал он. Более того, она была напуган, а для того, чтобы напугать Эрику нужно было здорово постараться. После секундного страха она имела обыкновение злиться, уходить в откровенную агрессию и готовность убивать прежде, чем выдастся возможность задать вопросы.

Если даже на кухне у Мердоков этот страх плескался в ней, лишая возможности рассказывать свободно и связно, значит, он пробрал до костей, сковал волю, просочился в кровь.

То, что было способно напугать так, не должно было соприкасаться со Смотрящей впредь. Просто потому, что Зейн помнил о своей, пусть молчаливо, но признанной ею правоте — Эрикой нельзя было рисковать так сильно и необдуманно.

Однако, Мердоки не звонили, и его собственные «прогулки» не приносили хоть сколько-нибудь интересных плодов, если не считать пару притонов, с которыми он разобрался быстро и тихо, так, чтобы до Смотрящей не донеслись даже слухи.

Сама Эрика объявилась спустя двое суток коротким сообщением без приветствия и пояснений: «В 21:00 в „Александрии“».

Приглашение было одновременно ожидаемым и внезапным. В самой формулировке отчетливо читалось намерение расставить последние точки над «i», а значит, спокойным и неторопливым разговор быть не обещал.