Дэнни спал глубоко и безмятежно, и, судя по счастливой улыбке, блуждающей на его губах, снилось ему что-то очень хорошее.

Эрика убаюкала его так быстро, нежно и с удовольствием, как только Создатель мог убаюкать своё Творение.

Зейн не пошёл с ними, чтобы даже случайно не перебить, остался ждать на балконе.

Ночь была в разгаре, и теперь они сидели на полу, прислонившись к парапету, переплетаясь руками и ногами так тесно, что невозможным казалось когда-нибудь друг от друга отделиться.

Приятный лёгкий аромат подогретого с травмами вина смешивался с осенней прохладой, и Эрика пила мало, не желая слишком быстро захмелеть.

— Мне жаль, что всё так. Правда жаль. Я представляю, чего тебе стоило сказать об этом.

— Со мной всё в порядке.

— Кроме твоей способность разделить с кем-то кровь.

— Ну, значит, мы имеем дело с первым случаем вампирской импотенции в Новейшей истории.

— Заткнись.

Зейн рассмеялся, подал ей бокал, и она взял, задержав его руку.

Они почему-то обходились одним на двоих, и возражать против такого положения вещей ей не хотелось.

— Только твой извращённый мозг мог дойти до подобного.

— Есть силы, которые не берут ни кровью, ни деньгами.

— Ты ведь не собираешься сейчас читать мне лекцию об устройстве Мироздания?

— Ни в коем случае.

От Эрики пахло солью, кровью и чем-то ещё неуловимо приятным… Ею.

Зейн прислонился к ее затылку, наслаждаясь этим запахом и тем фактом, что ее можно было обнимать вот так.

Они оба вымотались, наговорились на износ, и ещё больше устали от того облегчения, которое в этот разговор принёс Дэн. В его присутствии всё необъяснимым образом становилось проще, и отчасти именно поэтому Эрика отправила его спать — некоторые вещи не могли обсуждаться при нем, потому что слишком велико было искушение переключиться.

— Кто-нибудь ещё знает?

— Нет.

— Мердок?

— Ему, скорее всего, известно, о самом факте, но не о цене.

— Хорошо, — она приложилась к бокалу снова и поставила его рядом с собой, чтобы иметь возможность удерживать ладонь Зейна обеими руками, легко и ненавязчиво поглаживать пальцем линию жизни. — Я рассказала ему про нас. Сам не поняла, как это получилось.

Зейн застыл, на мгновение почти сливаясь с камнем.

— И что он?

— Он будет на твоей стороне, даже если выяснится, что ты жрешь младенцев.

— Я никогда не жрал младенцев.

— Хотя бы это хорошо, — она хмыкнула, чуть склонила голову, чтобы коснуться середины ладони губами.

— Эрика.

— Заткнись.

То, с какой готовностью она шла на эту близость, могло напугать или подарить ложную, лишенную каких-либо оснований надежду.

Решив для себя, что оно того в любом случае стоит, Зейн обнял ее крепче. Так, как не стал бы обнимать любовницу, но так, как можно было прижать к себе свое Творение.

Она снова не возразила, не насторожилась, не попыталась освободиться.

Перерождение Дэнни словно всколыхнуло в них обоих нечто, давно оставленное в прошлом. Этот момент можно и нужно было использовать, чтобы заговорить о запретном, произнести вслух хотя бы часть того, что в нормальном состоянии она попросту откажется слушать.

— Я правда не доверил бы его никому другому.

— Ты просто знал, на что надавить.

— Да, не без этого. Но никого другого для него я бы все равно не хотел.

Она немного развернулась, пытаясь поймать взгляд, и с некоторым удивлением обнаружила, что глаза Зейна сделались нечеловеческими, слишком черными.

— Предвидел, что я уступлю и не пошлю тебя к черту?

— Скорее, наоборот, был уверен, что ты даже приближаться к нему не позволишь.

— Мне почему-то кажется, что ему трудно будет что-то запретить. Так что ты говорил о моей крови?..

Зейн помедлил с ответом, припоминая. Потянулся за бокалом, и Эрика передала его, забавляясь этим замешательством.

— Когда?

— Ты сказал, что его опыт в сочетании с моей кровью увеличивают наши шансы на то, что волчонок превратится в мясника. Что это значит?

Он сделал еще глоток, отставил полупустой бокал с видимым облегчением.

— Я все же отношусь к категории Старейших, если помнишь. И могу отличить просто кровь от крови, обладающей большим… потенциалом. Кем бы ни был твой донор, ты сделала хороший выбор, Мистрис Эрика.

— Ты не хочешь узнать, кто это был? — отогнав малодушную мысль о том, чтобы выпить еще, она повернулась, одарила его шальной и мимолетной улыбкой. — Я думала, это будет первое, о чем ты меня спросишь.

— И ты бы ответила?

Зейн вскинул бровь, копируя ее жест, и так легко оказалось потянуться, коснуться этой брови губами.

— Разумеется, нет.

— Тогда какой смысл спрашивать? — он удержал ее за затылок, интуитивно понимая, что именно сейчас это сделать можно.

Прислонился к ее лбу своим, закрывая, наконец, глаза.

— Я так по тебе скучаю. И ни о чем не имею права и не собираюсь тебя спрашивать. Но это до сих пор странно. Даже до конца не верится, что всерьез: ты Смотрящая над большим городом, сама чья-то Мистрис, которой я больше не нужен. А я схожу по тебе с ума.

Эрика молчала. Не уворачивалась из-под руки, не приказывала заткнуться, не напоминала о том, что не желает ни о чем вспоминать. Просто молчала и смотрела из-под ресниц, продолжая держать за запястье.

Минуты тянулись, складывались в какую-то проклятую счастливую бесконечность, в которой Зейн, сидя так, хотел бы задержаться.

Уговаривать себя, объяснять себе же, что все так, как оно есть, удерживаться в рамках, радуясь тому, что она просто есть, — все это было хорошо в десятки обычных ночей до и сотни после.

Сегодня образовавшаяся сотню лет назад внутри пустота напомнила о себе с новой силой, потянула так отчаянно, что не осталось, кажется, вовсе ничего, что он не сделал бы ради возможности это мгновение задержать.

— Я понимаю, как много ты сделала, чтобы защитить меня здесь здесь и сейчас. Нас с ним обоих. Понимаю, чем ты рискуешь, оставляя при себе Дэнни. Знаю, что ты не этого хотела.

— Почему? — Эрика перебила будто невпопад, все еще не двигаясь, словно тоже отчаянно цеплялась за эти минуты. — На какого черта ты это сделал? Был уверен, что я сяду на следующий корабль?

Она, наконец, спросила прямо. Спросила именно о том, о чем клялась себе не заговаривать, как бы все ни повернулось.

Это оказалось хуже, чем общая постель или общий дом. Далеко за гранью любых, даже самых широких пределов.

Зейн разомкнул губы, собираясь ответить. Сбился, на долю секунды прикусил нижнюю, прежде чем попробовать еще раз.

Эрика мысленно дала себе слово досчитать до пяти, а после…

— Я вернулся через восемь дней. Когда я понял, что сделал, и что произошло, мы были далеко в море. Слишком далеко, чтобы добраться вплавь. Потребовалось время на то, чтобы найти идущий в Каир корабль, повлиять на капитана, внушить ему идею о том, чтобы сбиться с курса. Мне нужна была возможность перебраться с одного борта на другой. Я очень спешил. Но тебя уже не было. Тебя нигде не было.

Его голос все-таки дрогнул, пальцы в волосах Эрики сжались так сильно, будто это могло хоть что-то исправить.

Боли та не почувствовала.

В голове шумело, зрение плыло, и с отстраненным удивлением она услышала, что смеется, — тихо, зло, неприятно.

— Эрика?

Собственное имя, произнесенное полувопросительно, с тревогой, с искренним страхом за ее рассудок, донеслось до слуха будто сквозь толщу воды.

— Мы разминулись на четыре дня.

Вырываясь из этого затапливающего рассудок бреда, она рывком поднялась, в очередной раз за вечер оперлась ладонями о парапет, свешиваясь вниз.

— Эрика.

Зейн вскочил следом, и она тряхнула головой, прося не продолжать.

— Хватит, пожалуйста. Достаточно на сегодня.

На сегодня, на завтра, на вчера. Навсегда.

В те ночи, когда она ждала, до судорог боясь пропустить момент, в который чуть насмешливый знакомый голос прозвучит где-то в глубине сознания, — «Ты как? Успокоилась?» — ее Мастер не мог связаться с ней, потому что был чертовски занят. Зачаровывал капитана ржавеющего корабля.

Все это не имело никакого смысла и ничего не могло изменить.

Зейн потянулся, обнял ее за плечи и привлек к себе, молча утешая, помогая пережить все то, что творилось сейчас у нее в душе.

Он не просил прощения, не укорял, не пытался что-то объяснить, и Эрика была ему за это благодарна.

Это единственно возможное и правильно участие, помноженное на единственно же верный ответ на вопрос, от которого ни одному их них не стало легче, доломали что-то окончательно.

Она развернулась, слепо ткнулась лбом ему в висок, одновременно расстегивая три верхние пуговицы на своей рубашке. Предложила столь недвусмысленно и откровенно, что пальцы Зейна у нее в волосах дрогнули снова.

— Ты отдаешь себе отчет?..

— Отдаю.

Обмен кровью с тем, от кого отреклась однажды, грозил не просто физическими страданиями. Весь непростой и болезненный обряд отправлялся к черту. Такие конструкции не подлежали восстановлению, попытка поставить блок повторно могла закончиться если не упокоением, то непоправимыми изменениями в уме и психике.

Зейн не торопился принимать предложение, продолжал стоять и гладить, заставляя себя не обращать внимания на то, как пальцы Эрики с судорожным нетерпением сжались на воротнике его джемпера.

— Давай. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» оказалось хуже всего. Сильнее всех доводов разума и соображений безопасности.

Он будто со стороны услышал собственный похожий на всхлип стон, с которым опустил клыки в плоть Эрики, вспарывая кожу, припадая к вене.

Она застонала в ответ едва слышно, — возбужденно, болезненно и счастливо. И секунду спустя кусила в ответ, больно и голодно. Впилась так, как ни в коем случае не подобало впиваться в своего Мастера.

Ее кровь разлилась по телу огнем, — рокочущим, страшным, сметающим все искусственно выстроенные преграды. Зейн не чувствовал этого, когда пил ее больным, или просто Эрика не давала в таких количествах.

Эта кровь смешивалась с его собственной, бурлила и пела, заставляя по-новому, особенно остро почувствовать каждый дюйм своего и чужого тела.

Эрика прижималаст с каждой секундой все крепче, словно пыталась вплавиться в него, забраться под кожу, проникнуть в самые потаенные глубины сознания, где ей было самое место.

Зейн не заметил, как вцепился в ее плечо когтями, не желая отпускать.

Барьеры между ними рушились так болезненно, быстро и ярко, что уже не понять было, не отличить ее мысли и чувства от собственных.

Он оторвался первым, запрокинул голову, слизывая последние капли этой драгоценной, ни с чем несравнимой и неповторимой на вкус крови с клыков. Не мешая своему Творению брать еще и еще, он смотрел на пляшущее где-то очень высоко небо, пока голова не начала кружиться, а Эрика не насытилась и не замерла, держась за него так, будто боялась упасть.

Зейн не двигался, продолжая прижимать ее к себе со смесью трепетного волнения и парализующего страха. Проверяя, все ли прошло как надо, нащупывая тончайшие грани самых сокровенных чувств.

Эрика был вся как на ладони, — измученная, захлебывающаяся беспомощной и безотносительной яростью. Истосковавшаяся не меньше, чем он сам.

Все та же, только злее и старше на целый век.

Ни намека на кого-то чужого. Ни малейшего следа посторонней крови.

Зейн перехватил ее за шею сзади удобнее, чтобы заставить посмотреть себе в глаза. Здесь и сейчас ложь про переливание казалась настолько очевидной, что хотелось рассмеяться над самим собой. Над тем, что всерьез в нее поверил.

Эрика заупрямилась, снова прислонилась к его виску.

Ее трясло, и Зейн обнял крепче, улавливая и притупляя зарождающуюся в ее теле боль на подступах. До того, как она сама успевала ощутить ее в полной мере.

— Волчонок такой же твой, как и мой. В нем твоя кровь. И во мне тоже, — она улыбнулась шально и пьяно, зачем-то тратя силы на то, чтобы сказать это вслух.

Коснулась непривычно ласковым поцелуем уголка губ.

— Я бы никогда и ни на кого тебя не променяла. Хотя ты и редкостный мудак по-прежнему.

Слова и мысли путались, превращаясь в их общий бессвязный бред, сливаясь в оглушительную какофонию.

Не переставая обнимать, Зейн потяну ее внутрь, в спальню, чтобы удобнее было для начала успокоить и погрузить в сон, — так же, как она сама успокаивала Дэнни немногим ранее, — а уже после начать разбираться во всем этом.