Эрика так и не выпустила Дэна из рук.

Она прижимала его к себе в машине. Инстинктивно загородила плечом, поднимаясь по лестнице почти бегом, не здороваясь и ни на кого не глядя.

Зейн последовал за ней, но дверь в комнату захлопнулась практически перед самым его лицом.

Он не решился настаивать.

Эрика пребывала в состоянии естественного для сложившейся ситуации психоза, и лучшее, что можно было сделать для нее и для Дэнни, — оставить в покое.

Привезший их Ганс собрался уезжать сразу же, но в итоге уехал вместе с Мердоком.

Способная перемещаться во влажном воздухе даже быстрее вампира Дана догнала стрелявшего.

Зейн слышал это краем уха. Слышал как тот цедил сквозь зубы полное порождённое какой-то нездоровой ненавистью: «За предательство». Знал, что Эрика убила на месте, — быстро, беспощадно, но болезненно…

Они все остались, несмотря на то, что стрелок, по сути, был человеком Ганса. Никто не выразил недовольства, не высказал ни одного упрёка.

Возможно, — но маловероятно, — в самом деле так боялись Смотрящую.

Возможно, были шокированы тем, что отбившийся волк осмелился выстрелить возле «Александрии», да ещё и в присутствии Айзека.

Так или иначе, был изувеченный человеческий труп, с которым ещё предстояло разбираться.

Не ему.

Стоя под душем, он не думал ни об этом, ни о том, чем всё это грозило обернуться завтра.

Лив оказалась на работе, Кэт с потрясающим пониманием предпочла держаться подальше и не трогать и его тоже.

Злости не было.

Ни злости, ни потребности сделать что-то, ни предвкушения, с которым он ждал пробуждения Фредерики в своё время.

Только отупение и пустота, занявшая место в голове и под сердцем.

В коридоре не стали оставлять свет, и за это он мысленно сказал спасибо, сползая по стене на пол у двери в спальню Дэна.

Всё было закончено бесповоротно. Навсегда.

Территория вампира и его перерождающегося Творения была неприкосновенна. Всё ещё непоправимо мёртвый Дэн принадлежал Эрике, был кровью от крови ее, и вторгаться к ним было… Бессмысленно.

Опираясь на собственный единственный опыт создания себе подобной, Зейн чётко знал, что разорвал бы любого, кто посмел бы приблизиться. Не защищаясь от реальной опасности, а просто потому, что никто больше не был нужен.

Прямо сейчас они центрировались друг на друге, мир становился для них общим, разделённым на двоих. Как кровь.

И любой третий был лишним.

Селина подошла неслышной тенью, села рядом, тесно прижавшись плечом к его плечу, но ничего не сказала.

Она чувствовала и боялась.

Ярость Эрики, смерть Дэнни, его собственную растерянность и тупое опустошение, спасающее от осознания того, что лишился этого человека безвозвратно.

«Ты сломал ему жизнь».

Не было смысла корить себя за то, не оказался рядом, не защитил, не спас.

Волков учили закрываться от нелюдей, и Дэнни в первое время неплохо закрывался от него.

Можно было не услышать, как не услышал Айзек.

Можно было не успеть.

Надо было наплевать на всё и запереть дома, не отпуская от себя ни на шаг.

Зачем?..

Этим вопросом пережимало горло. Он лишал разума и последней воли, заставлял опускать голову на собственные сложенные руки, чтобы не думать, не чувствовать, не вспоминать.

Его отравленная безумием кровь могла убить того, с кем он ею поделился. Фредерика спала, а он метался по комнате, то расхаживая от стены до стены, то застывая.

Она могла проснуться невменяемой. Могла не проснуться вовсе.

Зейн не хотел помнить, что чувствовал при мысли о том, что ее придётся упокоить собственными руками.

Отрекшись от него, Эрика, очевидно, отказалась и от этой испорченной, дурной крови.

Значит, теперь можно было утешать себя тем, что она в самом деле выбрала осмотрительно и правильно.

Значит, Дэнни следующей ночью будет в порядке.

Он знал, что не будет.

Дэн успел умереть до того, как получил достаточно, и процессы, происходившие с ним теперь, не укладывались ни в какие нормы.

Непростительно оттянутое начало, чересчур болезненное и нервное состояние Эрики.

Зейн поднял лицо и потер его ладонями, вяло и отстранённо продумывая, что станет делать, если волчонок очнётся не таким.

С Эрикой он сам сотворил достаточно, не упросив, но вынудив сделать то, чего она ни при каких обстоятельствах и ни с кем не желала.

Она не сможет… Не должна иметь дело с последствиями, если они окажутся непоправимыми.

О том, насколько непоправимо все кончено между ними, Зейн не думал вовсе, лишь отметил про себя почти равнодушно.

Став Мастером, он сам никого другого не видел и не желал.

Было плевать, велит Эрика убраться из города к чёрту, ударит, не захочет говорить и знать.

Сейчас это было второстепенно.

Часы на руке, на которые он не смотрел, отсчитывали время — ровно до следующего заката — на то, чтобы взять себя в руки, собраться и попрощаться с ними обоими как должно. Тихо, не отвлекая, не перетягивая направленное исключительно друг на друга внимание на себя.

Селина сжалась под боком в комок, не прося поддержки, но не решаясь остаться с этой бурей чувств, о которых её никто никогда не предупреждал, наедине.

Зейн поднял руку, как не свою, обнял её и привлёк ближе. Девочка почти застонала, прижимаясь к нему. Вцепилась в рукав, пытаясь спастись от того, что творилось у неё внутри.

То ли внезапно очнувшись, то ли проваливаясь в это сумасшествие еще глубже, Зейн в порыве неожиданной и странной нежности погладил её по голове, утешая.

Она во всех смыслах была слишком молода, чтобы остаться в одиночестве.

Непрекращающаяся жажда, боль чужой смерти и перерождения, страх, сила, с которой она не понимала, что делать.

Запредельно много для почти ребёнка.

Она тянулась так неосмотрительно, потому что Эрика сказала, что доверяет ему, и он в последний момент остановил себя от того, чтобы оскалиться, давая волю собственным надежно, как ему казалось, задавленными чувствам.

Не здесь, не сейчас, не при посторонних.

Посторонними теперь были они — все трое.

При условии, разумеется, что имея родного «птенца», Эрика захочет и сможет ее оставить.

Дверь приоткрылась, и Селина вскинулась, выскальзывая из-под его руки.

Зейн поднял голову спустя секунду, не решаясь увидеть лицо Эрики.

Дэн мог умереть окончательно. Неправильно начавшийся процесс перерождения мог прерваться, и вовсе не было исключено, что…

Эрика молча стояла в проеме, глядя на них потемневшими глазами. Она тоже изменилась, но эти перемены были временными, от них не должно было остаться никакого следа к закату.

Лишь на мгновение задержавшись взглядом на Селине, она уставилась на Зейна — жутко, без выражения, то ли с ненавистью, то ли с немым вопросом, — а после открыла дверь шире, приглашая войти.

Лишь добрая воля, ничего кроме. У нее не было на это объективных причин.

Зейн медленно поднялся и еще на секунду задержался, давая передумать, опомниться, осознать, что подпускает к своему беспомощному Творению чужого.

Эрика отступила на шаг, подтверждая свое приглашение, и он боком скользнул в комнату, все еще не веря до конца и слишком поздно вспомнив о том, что нужно оглянуться, что-то сказать…

Селина застыла у двери, неловко прижав руки к груди, не смея, но желая хотя бы на мгновение заглянуть внутрь.

— Заходи, — голос Эрики прозвучал надтреснуто, вымученно.

Она так чудовищно устала. Ей полагалось спать рядом с Дэном, восстанавливаться, чтобы вечером быть в силах для него.

Селина сделала два нерешительных шага, входя так, будто Смотрящая могла вытолкнуть ее обратно в коридор, а потом Эрика заперла дверь, повернула замок, отгораживая себя от людей снаружи.

Убийственное искушение для новообращенного, нельзя было…

Зейн застыл над кроватью, оборвав эту мысль на середине.

Все было не так.

Все было настолько чудовищно не так, что он не смог повернуться, не решался сказать об этом Эрике.

Она наверняка и сама прекрасно понимала.

Дэн был мертв. Окончательно, непоправимо, абсолютно по-человечески мертв. Как и у любого другого покойника, его лицо заострилось, сделалось равнодушным, лишь чуть испорченным болью, горечью и виной, прочувствованными в последние секунды жизни.

Эрика смыла кровь и сменила на нем одежду, но это ничего не исправляло и не скрадывало.

Зейн сделал еще один шаг, вопреки здравому смыслу, всем законам и элементарной вежливости, не спрашивая, может ли подойти так близко. Каким-то образом он понимал, что Эрика ждет от него ответа. Не доверяя собственному восприятию, не отваживаясь на попытки связно и трезво мыслить через гул в собственной голове, она ждала ответа от Старейшего: все закончилось или еще есть надежда?

Извращенно радуясь тому, что может сделать для нее хотя бы это, он опустился на колени, не прикасаясь, но внимательно вглядываясь в невозмутимое лицо Дэна.

Фредерика в часы перехода оставалась спокойна. Она словно спала, черты не выглядели безжизненными, пока менялось ее тело и перестраивалось сознание.

Дэнни же отсутствовал, как будто провалился так глубоко, что не мог найти дорогу обратно.

Зейн прикрыл глаза, прислушиваясь.

Беспомощный испуг ощутившей, но не понявшей до конца их опасений Селины.

Нервные шаги Кэт в саду.

Все не то…

Уловить хоть что-то даже ему было трудно, и все же…

Что-то было. Слабый, едва различимый, но отголосок чего-то — того самого, что на фоне собственной измученности Эрика не чувствовала.

— Он проснется, — он отчитался коротко, медля перед тем, как подняться.

Эрика боялась. Отчаянно и неконтролируемо боялась — так же, как боялся бы на ее месте любой.

Связь, порожденная разделенной кровью, не поддавалась логике, не имела конкретного смысла. Даже того малого количества, что она успела дать Дэнни, оказалось достаточно, чтобы она крепла с каждой секундой, рождая в ней новые восхитительные и пугающие ощущения.

Едва ли она прямо сейчас понимала, что это только начало.

Если не понимала, значит еще не ненавидела так сильно, как следовало бы…

Зейн чуть склонил голову набок, продолжая разглядывать Дэна.

Понимание того, что он не будет нормальным, если проснется, крепло с каждой секундой.

Следовало выйти за допустимые пределы всех возможных рисков, привести Эрику в чувства, вынудить рассказать, чью кровь она себе перелила — зная первоисточник, можно будет попробовать выяснить, подстраховаться, обратиться, в конце концов, если все окажется немыслимо плохо…

Он не должен был уйти так.

Обманываясь сам и обманывая их обоих, Зейн знал, что время волчонка на исходе.

Слишком спокойно, слишком стремительно он взрослел. Слишком счастливым выглядел и слишком безмятежно им улыбался. Его жизнь неумолимо заканчивалась, и не исключено, что на каком-то недоступном уровне восприятия он это знал, стремясь держаться к мертвым ближе, чем к живым…

Ты не должен был уйти так.

Он заставил себя подняться — тяжело, медленно, некрасиво, — и убраться к окну.

Сидеть на полу было безопаснее, как будто эта иллюзорная опора могла уберечь от какой-то бессмысленной и опасной для всех глупости.

Селина бесшумно расположилась между ним и Дэном, будто у неё подгибались ноги.

Она кусала губы, не решаясь ничего сказать или о чём-то спросить, хотя была любопытна по натуре.

И всё же она пришла не из исследовательского интереса, а потому что ей было важно. Потому что не могла не прийти.

Зейн отметил это краем сознания, трусливо цепляясь таким образом за реальность.

Эрика получила ответ, и кажется, на этом у нее закончились силы.

Она сидела, привалившись спиной к двери и вытянув ноги, смотрела на свое Творение бессмысленными горящими глазами и, кажется, начинала понимать.

Наблюдать за ней в такой момент было бесчестно, как подсматривать за чужой страстью в замочную скважину, и Зейн разглядывал пол, бессмысленно отмечая узоры на темном дереве.

Дом Мердоков был пропитан магией, творимой поколениями, оседавшей на стенах, в каждой крошечной щели. Быть может, это как-то поможет. Быть может, уникальные щиты Лив, которые даже он не смог повторить в точности, сделают свое дело, в качестве побочного своего эффекта удержат разум в зверским образом измененном теле…

Кэт могла знать.

— Не смей приближаться к нему, если что-то окажется не так.

Он не сразу понял, что Эрика заговорила, настолько странно прозвучал ее голос.

Селина вздрогнула, — ее испуг ощущался кожей, — и Зейн поднял голову, посмотрел в ответ с заторможенным, но искренним удивлением.

Она не поменяла позы, даже головы не повернула, но не была похож на себя прежнюю.

Если бы не знал точно, сколько ей лет, Зейн счел бы, что перед ним некто очень старый. Почти такой же, как он сам.

Такая сила передается лишь с кровью, и, ощущая ее, хотелось только встать и уйти, не видеть ее никогда больше.

Такую силу не получают просто так, в рамках необременительного романа, за деньги или услугу, уговорив, запугав или отобрав в бою.

Тот, кто ею поделился, был важен…

Она была для него важна…

А еще важнее было знание о том, что столь древняя кровь всегда мудрее. Даже в малом количестве ее могло хватить для маленького локального чуда.

Так или иначе, даже если Дэн очнется нежизнеспособным, Эрика не была намерена его отдавать, и эта слепая безотчетная любовь Создателя, успевшая родиться быстрее положенного, грозила стать проблемой.

Попытавшись несколько раз, они так и не успели сцепиться всерьез, но даже не зная, ее пределов, Зейн понимал, что справится с ней, если придется.

Всего лишь гибель одного «птенца», — такая, в сущности, малость на фоне безграничных возможностей Вечности…

Он снова уставился в пол, давая понять, что услышал и принял к сведению. Не объясняя, что не станет обсуждать это, пока нет конкретного и неоспоримого повода.

— Ты его отдашь?

Пока они не разорвали друг друга раньше времени, нужно было держаться так, будто нет никаких сомнений в том, что все завершится благополучно. Так, будто есть все основания планировать будущее, решать, как быть с ним дальше.

Эрика не желала больше никакого кровного родства, прямо говорила о том, что не имеет намерения когда-либо создавать себе подобных.

Ее собственный возраст и так кровь, что, как выяснилось, была в ней, не оставляли возможностей бросаться словами.

Она не хотела обзаводиться семьей, не собиралась отвечать за кого-то.

Быть может, что-то кому-то пообещала, потому что разделять такую кровь было чревато. Слишком редко, слишком ценно, чересчур непредсказуемо.

Это давало иррациональную, подлую, но неистребимую надежду на то, что Дэнни ей не нужен. Что, дождавшись благополучного пробуждения, она использует наилучший для себя и для него момент, чтобы отказаться, отречься до того, как связь между ними сформируется окончательно.

Сделав то, о чем попросили, оставит волчонка ему.

— Заткнись! — Эрика не ответила, а глухо зарычала, подаваясь вперед. — Я запрещаю.

Она была слишком измотана, но всё равно готова была броситься, если придётся, и Зейн отступил, коротким кивком дал знать, что понял.

Глухая и тёмная отупляющая безнадёжность была единственным доступным чувством, и он позволил ей взять верх надо всем прочим, чтобы переждать день.

Сквозь это притупившее все остальные чувство он отстранённо осознал рассвет, услышал тихие и быстрые шаги Лив в коридоре.