Ничего серьёзного или судьбоносного не случилось ни на следующий день, ни через два, ни через три.

Напротив, наступило затишье, которого Зейн не ожидал. С одной стороны, оно настораживало, с другой, — воспринималось как долгожданное спокойное время. Почти что отпуск, самый насыщенный, интересный и сладкий со времён Аляски.

Все воды вокруг Нью-Йорка очистились от гримолков окончательно.

Он проводил с Селиной минимум по часу каждый вечер, объясняя ей вещи, которые она должна была услышать от своего Мастера, но открывала для себя впервые. Сначала она воспринимала эти занятия настороженно, скорее терпела их лишь потому, что так пожелала Эрика, но очень быстро ее интерес стал искренним.

«Александрия» после ухода Джина замерла, застыла то ли в оцепенении и трауре, то ли в предвкушении. Сам Зейн затруднялся ответить, чего из этого в нём самом было больше.

Его подарком к её предстоящей, пусть и символической свадьбе стали номера портного и ювелира и просьба ни в чем себе не отказывать.

Подарком Эрики, а вернее, их общим, — двадцать процентов в бизнесе.

О том, что она стала совладелицей «Александрии», Джине было решено не сообщать заранее, и ради того, чтобы увидеть выражение ее лица в этот момент, заглянуть на вечеринку он был обязан.

— Тебе не жаль? — Эрика поинтересовалась, запечатывая узкий подарочный конверт, в котором лежали все необходимые бумаги.

Она сделала это вполне искренне, но жаль ему и правда не было.

Дэнни в своё время был лицом и своего рода достопримечательностью бара. Джина стала его сердцем. Скорость этих перемен завораживала даже Зейна, но сопротивляться им он не чувствовал ни желания, ни смысла.

— Главное, не скажи, что это для того, чтобы ей всегда было куда вернуться.

— Не думал, что даже в твоих глазах я настолько мудак.

Эрика только выразительно фыркнула в ответ и сама потянулась за поцелуем.

Она ни о чем не говорила прямо, но создавалось впечатление, будто все обязательные дела Смотрящая свела к минимум — ради возможности как можно реже выбираться из ставшей окончательно общей постели.

Следовавшие одна за другой ночи стабильно приносили сюрпризы.

Сначала Зейн обнаружил на столе в кухне коробку с лимонным суфле, которое не покупал.

Каким образом вытащила из Дэнни правду о таких предпочтениях, Эрика отвечать категорически отказалась, а при попытке выпытать он сам быстро забыл, в чем вообще заключался вопрос.

Спать Дэна они отправляли к себе. Это правило было строгим и не подлежало обсуждению — невзирая ни на какой опыт и навыки, Зейн отказывался рисковать, оставляя его в зоне доступа для двух спящих и потенциально неподконтрольных вампиров.

Вторую, не менее важную, но ни разу не озвученную причину Эрика, кажется, тоже поняла. И приняла без возражений. Мальчику ни к чему было видеть их мёртвыми даже после всего, что он успел повидать.

Однако вторым, и ещё более впечатляющим, чем суфле, сюрпризом оказалось то, как глубоко и чувственно тихий обычно Дэн умеет стонать, получая обещанный укус и шрам на внутренней стороне бедра.

Зейн с нескрываемым удовольствием понаблюдал за процессом и нашел, что это зрелище дорогого стоило.

Дэн не играл, не пытался что-то изобразить или подстроиться. Он в самом деле получал удовольствие от происходящего, терялся в нем и им захлебывался.

Эрику эта его страсть к играм с кровью будто вовсе не беспокоила. Она улыбалась шально и красиво, подогревала пульсировавшее между ними безумие еще больше. Поразмыслив над этим как следует, Зейн счел, что теперь его очередь идти на компромисс.

Они оба помнили, при каких обстоятельствах волчонок впервые попробовал кровь. Сам же Дэн воспоминаний о той ночи никоим образом не демонстрировал, и не было понятно стоит ли, и, если да, то в каком ключе ее обсуждать.

Между собой они трахались как одержимые, сдерживаясь лишь в той мере, в которой это было необходимо, чтобы не перепугать до смерти человека с его по определению менее устойчивой психикой.

В первые пару раз Дэнни еще замирал столбиком, таращился на них так, словно увидел нечто, не поддающееся рациональным объяснениям и не укладывающееся при этом ни в какую мифологию. С третьего — начал привыкать.

Не пытаясь вторгнуться к ним, он смотрел потемневшими глазами, словно пытался найти для себя какие-то ответы, хотя Зейн и сомневался о том, что сами вопросы были сформулированы.

Весь этот распорядок оказался настолько нормальным, что меньше чем за неделю сделался привычным. Для приличия он позволил себе пару раз удивиться тому, как легко, проведя сотню лет в одиночестве, встроил их в свой уклад, а сам встроился в чужой. На место застывшей и уютной тишины в квартире пришло обилие звуков и запахов. Где-то постоянно хлопали двери, лилась вода, раздавались голоса и шаги.

Вся эти в прямом смысле полу-живая суета, как ни странно, не раздражала, а разные ритмы жизни, как выяснилось, добавляли ей особого очарования.

Вопрос о том, как долго все это может продолжаться, еще не зрел в воздухе, но в собственной голове игнорировать его становилось сложнее с каждым часом.

Дэнни не просто вписывался в их образ существования, он к нему привыкал. Его не смущала ни кровь в холодильнике, ни прохладная по вечерам кожа Эрики, ни то, что их в его жизни оказалось сразу двое.

Будь на его месте кто угодно другой, Зейн искал бы в этом подвох и неискренность. И непременно нашел бы, — просто потому, что у людей подобное не было принято. Потому что будь людьми они оба, все происходящее можно было бы назвать распущенностью, бессмыслицей. Трусостью, наконец.

По юности или по какой-то природной, — человеческой, — неистребленной даже Кланом и его садистом-Вожаком наивности волчонку полагалось верить, что можно выбрать для себя кого-то, с кем сложится пара навсегда. Верить и инстинктивно пытаться отделаться от лишнего третьего. Или искать пути к собственному отступлению.

Многократно напомнив себе о том, что не ему упрекать Дэнни в этой наивности, даже если бы она в самом деле обнаружилась, Зейн все равно с мучительной дотошностью искал что-то в его взгляде.

Искал и не находил.

Предложенная расстановка казалась самому волчонку абсолютно естественной, едва ли не единственно возможной, и непонятно было, стоит этому порадоваться или нужно незамедлительно принимать какие-то меры.

Размышления об этом он решил отложить до лучших времен.

Днями Дэн сидел над каталогами, то работая, то увеличивая и с нескрываемым восхищением рассматривая снимки. Он любил холодное оружие, прекрасно в нем разбирался, и наверняка по возможности обладать им скучал. И всё же принял отсутствие таковой как неизбежную плату за то, чтобы жить там и с теми, с кем ему хотелось.

Оставляя за скобками все условные нормы людского общества, Зейн предпочел обратить внимание на то, что он стал чаще улыбаться. Невесело, чуть неестественно, как человек, который от этого отвык, но искренне.

То, как он менялся в целом, не было непоправимой деформацией личности или надломом. Он просто успокаивался и взрослел — буквально на глазах, с каждым часом. Тот процесс, которому он сам собирался посвятить годы, проходил в ускоренном режиме, а Дэн этого, казалось, вовсе не замечал.

При напоминании о дне рождения он смутился совершенно не наиграно:

— Я не думал, что ты помнишь.

Эрика прокомментировала эту фразу настолько красноречивым смешком, что на нее пришлось посмотреть быстро и выразительно, заработав тем самым еще один, но уже в свой адрес.

— Я должен пойти ненадолго ради Джины. Но сразу после полуночи вернусь.

— Всё в порядке. Мне будет, чем заняться.

Спорить дальше и убеждать не имело смысла. Это был один из тех моментов, что заставляли буквально разбивать себе лоб о суровую реальность.

Судя по враз потемневшему взгляду Смотрящей, она тоже что-то по этому поводу ощущала.

Дэн не считал этот день праздником, а себя не мнил в праве на него. Более того, ему не приходило в голову рассчитывать на Эрику и неловко было посвящать её в подобное.

Хуже всего оказалось то, что по последнему пункту Зейн был с ним согласен.

Что бы ни творилось за закрытой дверью спальни, его положение не изменилось, а расположение Смотрящей…

Слишком много было факторов, от которых оно могло зависеть. По-прежнему велико было давление, под которым ей пока удавалось балансировать.

Ни одна из проблем и потенциальных опасностей никуда не делись, и затягивать Эрику во всё это было недальновидно и жестоко.

Если бы она сама при этом целиком и полностью отвечала за то, что творила…

Зейн не мог за это поручиться, как не мог и признаться себе, какой вариант его самого устроил бы больше. Хладнокровный цинизм или непростительная беспечность? Третьего он, как ни старался отыскать, не видел.

Как оказалось, они могли вполне мирно и ко взаимному удовольствию уживаться на одной территории, и даже в трогательном согласии учить её юного любовника доставлять ей настоящее удовольствие, но не доверять друг другу при этом.

Когда Мердок заявил, что Селине стоит пойти на вечеринку, и заверил, что они смогут обеспечить её стабильность на несколько часов, Эрика сочла риск неоправданным.

От необходимости спорить с ней Зейна снова избавил Джон.

Сайфер мог появиться в «Александрии» ради неё.

План был рискованным, в чем-то глупым и заведомо опасным, но Селина согласилась, и Зейн счел, что попробовать стоит.

Девочка разрывалась между их занятиями и выбором костюма, и он решил оставить её в покое хотя бы на время. Расслабившись и поверив, что непосредственной опасности нет, — либо оценив в полной мере свой статус воспитанницы Смотрящей, — она будто становилась наконец ребёнком, каким не успела побыть, и хотела думать о нарядах и чудесах.

Рассказывать ей о том, что чудеса эти на деле зачастую оборачиваются удушливой гнилью, смертью и замогильно тоскливым безвременьем, Зейн не спешил.

Он не чувствовал к ней той нежности, что обуревала Эрику, но для себя решил, что у неё так не будет никогда.

Не будучи больше стесненным в средствах, он выбрал для Дэнни телефон. Не вызывающе дорогой, но такой, что первым делом тот отказался такой подарок принимать.

Он всё ещё жил на условных чемоданах. Так, будто запрещал себе привыкать, напоминая себе же, что это ненадолго.

Зейн решил, что после Самайна поговорит об этом для начала с Эрикой. Рано или поздно Смотрящей всё равно придётся что-то решить, и чем дольше это решение откладывалось, тем более лицемерным прежде всего для Дэнни становился предложенный образ жизни. Хотя сам он вряд ли об этом задумывался, прекрасно понимая, что любая конкретика может прийти лишь на смену его иллюзорному счастью.

В том, что он чувствовал себя счастливым, Зейн был уверен, и само по себе это составляло одну большую дополнительную и незапланированную его личную проблему.