При желании он мог спать и ночью, и, лежа в темноте и тишине, Зейн думал, что сейчас это, возможно, было бы не самым плохим вариантом.

Эрике требовалось восстановление, и он погасил свет, чтобы не беспокоить ее даже фоном.

Погружение в сон однозначно избавило бы на несколько часов от необходимости думать обо всем и сразу.

О том, как сказать Дэнни, что им придется сменить квартиру.

О том, как быстро удастся ее найти.

О том, как станет уживаться с человеком на непривычно маленькой территории.

О том, что может сделать, не посвящая в свои намерения Смотрящую, чтобы задушить подобные проявления чужого бешенства в зачатке.

В уничтожении ее квартиры не было никакого смысла или предупреждения. Была только ярость, чистая и необузданная.

Зейн превосходно помнил это по себе.

Тому, кто это сделал, было наплевать на последствия, на то, пострадает ли сама Смотрящая, воспринятая им, с большой долей вероятности, лишь как мелкое неудобство.

Мог ли Сайфер, кем бы он ни был, знать, что Эрика слышала барабаны, под которые отплясывал мёртвый шаман?

Пытаясь поставить себя его место, Зейн приходил к выводу, что должен был знать, но опасался делать поспешные выводы.

Молодая Смотрящая, как досадная, но ничего не значащая помеха, открывала один простор для действий.

Смотрящая, неожиданно ставшая опасной, ещё и уведшая его «птенца», которого планировалось использовать — совсем другой.

Глядя в потолок собственной спальни, Зейн с лёгким раздражением, но всё больше соглашался с Лив в том, что Эрику нужно держать подальше.

Дело оставалось за малым — понять, как это преподнести.

«Ты с ним не справишься»?

«Если он по-настоящему разозлится, сможет сделать с тобой вещи, о которых ни ты, ни наводившая суеверный ужас на парней в фуражках с орлами Фрида Кровавая, даже не слышали»?

«Я запрещаю»?

Последняя мысль была опасной настолько, что развивать ее даже наедине с собой не стоило.

Зейн прикрыл глаза, проводя ладонью по покрывалу.

Несмотря на возвращение в его распоряжение «Александрии», он слишком стремительно и явно терял опоры. И для того, чтобы закончить все правильно, к новому положению вещей следовало как можно быстрее приспособиться.

Перспектива лишиться этой квартиры била по нервам сильнее, чем потеря Титула, денег и бара, и вместе с тем, он сам отстраненно удивлялся тому, насколько это казалось несущественным.

Как ни парадоксально, теряя все, он получал то, чего больше всего желал. Хотя и в несколько извращенной форме…

Смотрящую срочно требовалось чем-то занять. В идеале — Селиной. Хотела Эрика или нет, но девочка тянулась к ней так, будто именно она был для нее сосредоточением всего, что есть и только может появиться в ее таком странном посмертии.

Если кровь, которую она перелила себе в сочетании с Отречением, не выжгла в ней подобные инстинкты к донору…

Зейн попытался подсчитать, скольких вампиров, готовых принять под свою защиту и ответственность чужого «птенца», он знал. Вывод оказался в имеющейся ситуации неутешительным.

Надежду вселяло лишь то, что по натуре своей Эрика не был одиночкой, а лишившись человеческой семьи, могла просто по ассоциации расчувствоваться к нуждающейся в ней белокурой девочке.

Осталось только эти чувства грамотно подогреть.

И не рассмеяться попутно, потому что добровольно отдавать ее кому-то было… Нереально. Странно.

Больно — если бы он позволил себе прочувствовать это и осознать целиком.

Дверь в спальню приоткрылась почти неслышно, — единственным признаком, по которому Зейн это определил, стало движение петель.

Шагов Эрики он тоже не слышал, не уловил на уровне ощущений ее присутствие, — связь между ними была разорвана качественно.

И все же он открыл глаза лишь за секунду до того, как она вытянулась рядом, неожиданно тесно прижимаясь боком.

Говорить было нечего, спрашивать не о чем.

Зейн успел увидеть, как лихорадочно, непростительно взвинченно горят зеленым светом ее глаза. Пропустил между пальцами упавшую на висок прядь. И, не давая опомниться и передумать, поймал губами ее губы.

Вместо неловкого и скомканного поцелуй вышел долгим, жарким, таким неторопливым и чувственным, какие у них бывали в лучшие ночи, когда сил ни на что другое уже не оставалось.

Эрика сжала его запястье, будто собиралась оттолкнуть, но не сделала этого, и оставалось только отступить, позволить ей забрать инициативу.

Не давить, не требовать, не заставлять сомневаться в чем-либо…

Собственной сговорчивости хватило ненадолго, и спустя всего несколько секунд Зейн скользнул языком по ее губам, целуя глубже, чувственно и неторопливо, не оставляя ни малейшего шанса отстраниться.

Эрика закрыла глаза. Сквозь полуопущенные ресницы он видел, как напряженно подрагивали ее веки — она словно ждала подвоха, боялась пропустить момент, когда придет пора останавливать или защищаться.

Зейн не торопился. Немного отстранившись, поцеловал снова, потом еще раз и еще, провел кончиком языка от уголка губ, дразня и увлекая. Успокаивая поцелуями так же, как успокаивал в прошлом, когда все прочие способы бывали уже исчерпаны.

Насколько бы чужими они ни стали теперь, она все еще отзывалась. Медленнее, все еще держась настороженно, но постепенно расслаблялась. Почти что судорожный захват на запястье сменился невесомым ласковым поглаживанием.

Поощряя, он погладил свободной рукой ее волосы, несильно потянул, пропустил между пальцами. Медленно и бережно, чтобы не спугнуть, провел ладонью по рёбрам, когда Эрика отпустила его руку, окончательно доверяясь.

От застарелой, ставшей уже такой естественной и привычной тоски, от нежности к ней пережимало горло.

Не встречая сопротивления, Зейн осыпал короткими невесомыми поцелуями лоб, веки, кончик носа, заставляя морщиться, снова и снова возвращаясь к губам.

Эрика плавилась в его руках, откликалась немного невпопад, не глядя, но всё же она пришла. Наверняка, не с меньшими опасениям, чем сам Зейн в прошлый раз напрашивался в ее постель.

За это доверие хотелось отплатить сторицей, и он провёл губами по линии ее подбородка, вверх по скуле, обвёл языком ушную раковину, попутно прикусив мочку, и наконец поцеловал за ухом.

Эрика дрогнула, вцепилась в его плечо и распахнула дурные, лихорадочно блестящие и абсолютно бессмысленные глаза.

Это был запрещённый приём, выходящий за все и без того нечеткие грани дозволенного, — слишкое интимное, болезненно знакомое прикосновение к самому чувствительному месту, от которого закипала кровь и притуплялись инстинкты.

Она смотрела так, будто была удивлена тем, что он помнит, и Зейн потянулся первым, чтобы снова поцеловать в губы, прижаться наконец всем телом, глотая собственный стон.

— Подожди, — Эрика уперлась ему в плечо, мягко удерживая, но не отстраняя. — Мы уже не остановимся, если ты на меня ляжешь…

Ее шепот казался почти нереальным.

Она так отчаянно, из последних сил оберегала свой с трудом обретенный баланс, что возразить или выразить недовольство значило бы предать это доверие дважды.

— По-моему, предполагая, что мы сейчас на что-то способны, ты нам обоим льстишь, — Зейн фыркнул искренне весело, но не двинулся, остался лежать рядом, все еще обнимая, почти не отрываясь от ее губ, но не пытаясь сократить последние дюймы между ними.

Эрика тихо, недоверчиво и нервно рассмеялась в тон, опуская голову.

Не давая ей прийти в себя окончательно, Зейн склонился, снова целуя за ухом, поглаживая по затылку и открытой шее сзади, вызывая очередную неконтролируемую дрожь.

Она так и не расслабилась до конца, но уже была спокойнее, чем в тот момент, когда ложилась рядом. И оставалось только, отчаянно сдерживая себя, ненавязчиво ласкать кончиками пальцев, приучая к мысли, что это безопасно, и против ее воли ничего не произойдет.

Она всегда хорошо считывала его настроение по прикосновениям. Даже теперь, не имея возможности опереться на взаимную сверхчувствительность.

Эрика снова подтолкнула в плечо, заставляя лечь на спину, и склонилась над ним, опираясь на руку.

Зейн тут же потянулся, чтобы поцеловать ещё раз, и получил незамедлительный ответ, такой же нетерпеливый, почти болезненный.

Падая обратно на подушку, он провел кончиками пальцев по ее лицу, безотчетно доказывая самому себе, что все происходящее ему не снится.

— Я не стану лишать тебя дома, — Эрика все еще смотрела пристально, нависая над ним, и от возбуждения вкупе с несколькими приятными открытиями в ее глазах появились янтарные точки. — Это ведь твой дом. Здесь все под тебя заточено. Хотя это и странно.

— Я надеялся, что он будет общим, — Зейн погладил ее волосы, и тут же сжал пальцы в них чуть сильнее. — Я помню, что ты ничего не хочешь об этом слышать. Но, выбирая квартиру, я думал о том, что тебе бы она понравилась.

— Мне нравится, — после секундного раздумья, едва не испортившего все, Эрика снова расслабилась под рукой, осталась на месте. — Но это не должно значить, что придется уйти тебе. Тем более, тащить куда-то мелкого.

— Он знает, что ты так его называешь?

— Если только от тебя.

Зейн так и не понял, кто из них улыбнулся первым, но с губ Эрики эту улыбку снял кончиком языка… Потянул ее ближе, почти укладывая себе на грудь.

— Значит, останешься?

— Жилье не проблема, — словно продолжая его прикосновение, она сама склонилась ниже, целуя его под ухом. — Ты уверен, что мы не вцепимся друг в другу в глотки в первую же ночь?

Ладонь Зейна вернулась на затылок, и он слегка сжал пальцы, массируя кожу под волосами.

— Я не буду тебе мешать. И обещаю не умничать и не распускать руки.

В ответ Эрика хмыкнула ему в шею так знакомо, и при этом немного смущенно.

— Так ты останешься?

Она все же подняла голову, чтобы встретиться глазами, и оказалось, что зеленый, смешавшись с янтарем, приобрел совершенно неповторимый оттенок.

— Я уже ношу твою одежду, между прочим.