Снова наступил день дежурства. И снова Валентино передал мне отделение, рассказав о трех новых пациентах.

– Два средней тяжести, обычная терапия. Один тяжелый, надо следить внимательно. Вот, ему хуже всех, – Валентино указал строку в списке больных.

– Хорошо… Тебе идет эта форма. Раньше я думал: как арабы узнают на улице женщин, у которых открыты только глаза? Теперь понял. С каждым выходом в зону дистанция, на которой я могу узнать людей, увеличивается.

Васкони ушел. Его, как и других коллег, я мог узнать на большом расстоянии: по походке. Я бы даже сказал – по тембру и длительности звука, который издавали бахилы, скользя по полу.

Я сразу направился к тяжелому пациенту.

– Добрый день. Меня зовут доктор Григорио. – На сей раз коллеги написали маркером на скотче, приклеенном к груди защитного костюма, только имя (иной раз могли написать фамилию или нарисовать сердечко). – Как вы себя чувствуете?

– Плохо. Очень плохо. Как жарким летом в раскаленной закрытой машине. И дышать нечем. Что-то вдыхаю, но это словно и не воздух. Даже не знаю, как дошел сюда…

Тут у него началась жуткая одышка. Частота дыхательных движений была около 25 в минуту (физиологическая норма – примерно 18). Как правило, одышка – полезный биологический механизм. Когда организм испытывает недостаток кислорода, он увеличивает частоту дыхательных движений, чтобы «проглотить» как можно больше молекул кислорода за единицу времени. Но у этих больных проблема была в самой ткани легких. Ее здоровые, не пораженные пневмонией участки испытывали слишком большую нагрузку. Я перестал расспрашивать, мы замолчали. Он мог только дышать, но отвечать на мои вопросы уже не мог. Действительно, когда тебе худо, температура 39 градусов, а в голове – то страшное, о чем днем и ночью твердит телевизор, – не очень хочется реагировать на вопрос «Как вы себя чувствуете?», который тебе задает какой-то ниндзя в белом костюме. Я перевернул его на живот и увеличил скорость подачи кислорода. Потом заказал ему «мартини без оливки» – так мы с сестрами называли внутривенную инъекцию парацетамола – и отправился смотреть других больных.

Вечером я снова подошел к этому мужчине. Одышка была заметно меньше, порядка двадцати дыхательных движений в минуту. Он спал, и я решил его не будить. Хотя понимал, что теперь смогу его увидеть только через три дня.

Три дня миновали мгновенно, и я снова стоял на том же месте, в то же время суток.

– Ну, по вашему лицу вижу, что вам лучше. Мы не договорили тогда, помните?

– Не просто лучше, а несравненно лучше! Я ведь чуть не умер…

– Будет вам. Пневмония всегда протекает тяжело. Но от смерти вы были далеко.

Я сам не знал, лгу я или говорю правду.

– Нет, доктор. Вы бы знали, как мне было худо. Три дня я лежал дома с высокой температурой, около 38 градусов, и кашлял. Сначала было не так тяжело. Но потом, очень резко, напали страшная слабость и кашель, уже без остановки. Я слабел буквально с каждым часом. Не мог дозвониться до скорой помощи – постоянное висение на трубке без результата. И я решил штурмовать ближайшую больницу, благо живу недалеко отсюда. Сел в машину и приехал сюда. Не помню даже, где машину оставил. Вышел из нее и пошел в сторону входа. Если бы вход был дальше, я, наверное, не добрел бы – вырубился и упал. Я видел название института и просто шел на свет в дверях. Очень страшное ощущение. Темнота по краям поля зрения, экран видения всё уже. Что дальше – практически не помню. Охранники встретили, потом появились медики в белом, и тут я просто отключился.

– Да, вам досталось. Отдыхайте…

Я измерил ему сатурацию и ушел.

«Экран видения всё уже»… Надо же такое почувствовать…

Думаю, мы его выпишем дней через пять. Непонятно только, куда он машину дел. Ничего, сам разберется.