За кулисами, в полумраке тусклого дежурного освещения, время будто застыло и превратилось в натянутую струну. До открытия занавеса оставались считаные минуты. Воздух, пропитанный запахом канифоли, театрального сукна и свежей краски декораций, казался тяжёлым, несмотря на распахнутые окна.

Здесь, в окружении огромных деревянных конструкций, отделяющих подмостки от зрительного зала, актёры сбились в небольшие кучки. Весь их утренний апломб и напускная уверенность после речи худрука исчезли, уступив место привычному предпремьерному мандражу.

— Володь, будь другом, поправь мне бабочку, у меня руки ходуном ходят, — негромко попросил Карандышев, тщетно пытаясь поймать пальцами ускользающий шёлк. На его лбу, несмотря на плотный слой грима, всё равно проступали крупные капли пота.

— Успокойся, Юрка, расслабься, — Володя, игравший Паратова, и сам был бледен, несмотря на щегольской сценический загар. Он резко одёрнул белоснежный китель и перехватил дрожащие пальцы товарища.

— Дыши глубже. Всё будет нормально. Мы им сейчас такое устроим — долго помнить будут, — нервно улыбнулся он. — Ты самое главное: на первой реплике не торопись.

Чуть поодаль Вожеватов настраивал Кнурова, похлопывая грузного актёра по плечу:

— Товарищ Кнуров, держи лицо! Ты же миллионщик, забыл? У тебя в кармане вся губерния. Чего дышишь так тяжело?

Лиза Егорова, уже перевоплотившаяся в Хариту Игнатьевну, обмахивалась кружевным веером. Бутафорские серьги подрагивали, а шёпот срывался на свист:

— Ой, мамочки, зал-то как гудит… Слышите? Весь партер уже забит, — запричитала она, прильнув одним глазом к щели занавеса. — Только бы текст не вылетел, только бы не забыть про…

Среди этой суматохи Соня казалась единственным островком спокойствия. Она стояла у края декорации, почти вплотную к бархату кулисы. В лёгком светлом платье Ларисы Дмитриевны, со свободно спадающими на плечи локонами, она уже сейчас выглядела невесомой и беззащитной — чайкой, случайно залетевшей на шумную пристань.

Пальцы, судорожно сжимавшие кружевной платок, были ледяными. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен даже Лизе, но Соня, собрав всю волю в кулак, старалась не показывать никому своего волнения. Однако в голове, как у всех перед выходом, лихорадочно кружились мысли: «А если я не донесу смысл? Если сорвусь на крик? Если они увидят во мне не Ларису, а просто испуганную девчонку?»

Но в этот момент, словно почувствовав её слабость, в сознании возникла Элеонора Аркадьевна. «Софья, прекратить панику! — властно и в то же время удивительно мягко прозвучал внутренний голос. — Посмотри на них. Они почему дрожат? Да потому что пытаются казаться. А тебе казаться не нужно. Ты и есть Лариса. Вся твоя беззащитность — это твоё главное оружие на сегодня. Спина прямая. Дыши ровно. Твой зритель уже в зале, и он ждёт именно тебя».

Соня сделала глубокий вдох, чувствуя, как ледяной зажим в груди начинает отпускать. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Лизой. Та, заметив это, мгновенно сложила веер, шагнула вперёд и крепко сжала ледяные ладони девушки в своих.

— Ой, Сонька, ты не представляешь, как мне страшно, — одними губами прошептала Лиза.

Соня нежно погладила её по плечу, и в этот миг над их головами с металлическим щелчком выключился рабочий свет, погрузив закулисье в полную темноту. Послышался нарастающий рокот поползших в стороны кулис. Спектакль начался.

Занавес поднялся, открывая взору публики залитую солнцем, но обманчиво холодную террасу кофейни на высоком берегу Волги. Воздух Бряхимова был буквально пропитан запахом дорогого табака, речной свежести и затаённой тревоги. На фоне раскидистых деревьев бульвара и доносящихся издалека гудков пароходов за столиком чинно восседали двое хозяев жизни — Кнуров и Вожеватов.

Откуда-то из глубины трактирного сада, сквозь густую зелень декораций, донеслись первые аккорды гитарного перебора. Едва слышно, вкрадчиво и надрывно запели цыгане — табор обживал Бряхимов, готовясь к вечернему разгулу. Под этот щемящий музыкальный фон неспешный, ленивый разговор купцов о прибыльных сделках и покупке судов под звон хрустальных бокалов сразу задавал тон всему действию.

Кнуров и Вожеватов цинично, словно на ярмарке, обсуждали под цыганские напевы главную городскую новость: скорую свадьбу местной красавицы Ларисы Огудаловой с мелким, тщеславным чиновником Карандышевым. Имя Ларисы, бесприданницы, обречённой стать живой игрушкой в руках богачей, возникая в их сытом разговоре, повисало над сценой предчувствием неизбежной грозы.

В глубине сцены цыганский хор затянул протяжную песню. Под этот мотив на террасе появились Огудаловы.

Едва Соня сделала первый шаг под лучи софитов, в зрительном зале прошелестел вздох восхищения. В светлом платье, с растерянным взглядом, она казалась чуждой среди всего этого купеческого мира.

Соня вела партию безупречно. От мандража не осталось и следа — Элеонора Аркадьевна направляла её сквозь мизансцены, словно штурман. Кстати, Лиза Егорова в роли Хариты Игнатьевны так-же была весьма убедительна: её героиня изящно заигрывала с Кнуровым, выманивая деньги, — зрители посмеивались, узнавая знакомые житейские ситуации. А вот Сонина Лариса проживала каждое слово Островского как собственную боль, ловя печальные вздохи зрительного зала.

Во время одной из пауз, когда Сонина Лариса отходила к перилам террасы, она невольно бросила взгляд в зал — и на мгновение замерла. Прямо по центру, в партере, сидели Мария Ивановна и Сергей.

Женщина, прижав платок к губам, смотрела на неё с такой гордостью и любовью, что у Сони защемило сердце. Её глаза блестели от слёз, но она улыбалась — широко, счастливо, будто видела перед собой не героиню Островского, а свою родную девочку, которая наконец-то расправила крылья. Рядом с ней сидел Сергей, выпрямившись, с напряжённым лицом. Он не аплодировал, не шевелился — только внимательно следил за каждым её движением, словно мысленно охраняя. В его взгляде читалось: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо».

Этот взгляд придал Соне сил. Она чуть склонила голову в едва заметном кивке — только для них двоих — и вернулась к роли. Теперь каждое слово звучало увереннее, каждое движение обретало новую глубину.

Спектакль катился к развязке. В финальном действии, когда обманутая Лариса произносила свой монолог: «Я вещь… наконец-то слово найдено…», — голос Сони сорвался на шёпот.

Прогремел выстрел Карандышева. Она медленно опустилась на сцену, умирая под финальный плач цыганских гитар. Наступила секунда оглушительной тишины.

А затем зал взорвался. Аплодисменты, крики «Браво!» и гул оваций обрушились на сцену. Занавес взвился вновь — актёры стояли по центру: уставшие, но с сияющими глазами. К их ногам летели букеты цветов.

Сергей одним из первых пробился к сцене. Их взгляды снова встретились. Он протянул Соне каллы. Она в ответ ласково улыбнулась. И по этой улыбке он неожиданно понял: что бы ни ждало их впереди — гастроли, слава или зависть коллег — Сергей точно знал: они со всем справятся. Вместе.

Занавес взмывал вновь и вновь — актёров вызывали на бис трижды. Вся труппа стояла перед зрителями, слегка оглушённая таким успехом. В глазах коллег Соня читала смешанное чувство: неверие, восторг а порой усталость после пережитого.

Лишь когда занавес опустился окончательно, публика нехотя потянулась к выходу, заполняя коридоры взволнованным гулом — шёпотом восхищённых реплик и спорами заядлых театралов. Актёры же в это время, бережно собирая подаренные благодарной публикой цветы, начали расходиться по своим гримёрным. Молодёжь из массовки радостно перебрасывалась шутками и с белой завистью поглядывала на охапки роз в руках именитых коллег.

Соня медленно шла по коридору. Ноги в атласных туфлях Ларисы Дмитриевны казались налитыми свинцом. В руках она держала один, но самый дорогой в мире букет — тот, что подарил ей он.

На пути в гримёрку её то и дело останавливали коллеги и работники театра. Закулисье, ещё час назад бывшее полупустым, теперь щедро наполнилось гомоном сотрудников: все поздравляли друг друга, рассыпались в незатейливых комплиментах, смеялись, обменивались впечатлениями.

— Софья Николаевна, вы были неотразимы! — с искренним восхищением заверили её проходившие мимо парни и девушки из массовки. Одна из девушек даже порывисто схватила Соню за руку и добавила: — Мы все за вас так переживали! Вы просто чудо!

Пожилой монтировщик в синем рабочем халате, которого, как помнила Соня, звали Фёдор Дмитриевич, бережно прижимая к стене бутафорскую балюстраду, уважительно кивнул ей. Высокопарных слов он, понятное дело, не произносил — да и не его это была стихия, — но в этом простом жесте было столько искреннего уважения, что Соне стало тепло на душе.

— Ну, Бравицкая, ну, Сонька… — раздалось за её спиной.

Это была гримёрша тётя Люся в чистом белом халате. Она коротко обняла её за плечи, погладила по спине и тихо сказала:

— Иди, девочка, отдыхай. Ты это заслужила.

Перед самыми дверями гримёрной Соню неожиданно перехватила Ариадна Николаевна Покровская. Бывшая прима была в изысканном вечернем платье глубокого бордового цвета, а на её плечах небрежно лежал роскошный мех лисицы, отливавший рыжеватым золотом в тусклом свете коридорных ламп. Она искренне улыбнулась.

Соня изумлённо округлила глаза: просочиться из зрительного зала в святая святых театра после премьеры было делом почти немыслимым. В советских академических театрах за порядком следили не только строгие вахтёры, не пускавшие внутрь даже близких родственников, но и молчаливые люди в одинаковых серых костюмах. Любая труппа, готовившаяся к дальним гастролям — пусть даже не за рубеж, а всего лишь в Свердловск или Ленинград, — всё равно находилась под пристальным вниманием сотрудников КГБ, зорко следивших за любыми посторонними контактами артистов. Но Покровская, видимо, пользуясь старыми связями, всё же умудрилась обойти все кордоны.

— Сонечка! Дорогая моя, это триумф! — драматическим шёпотом произнесла Ариадна Николаевна, аккуратно подхватывая девушку под локоток. — Ты не поверишь: я лично видела, как первый ряд судорожно вытирал глаза! Весь зал рыдал, деточка! Это превзошло все мои ожидания.

— Благодарю вас, Ариадна Николаевна… За добрые слова, — улыбнулась Соня.

Они вместе вошли в гримёрную. Покровская взяла у девушки букет и водрузила его в стеклянную трёхлитровую банку, поставив её на центр стола — прямо перед зеркалом.

«Ужас до чего хороша, Софья, — впервые за вечер с глубоким уважением прозвучал в сознании голос Элеоноры Аркадьевны. — Настоящая порода. Молодец, девочка».

Соня закрыла лицо руками, медленно выдыхая и чувствуя, как внутри постепенно тает напряжение. Ариадна Николаевна понимающе улыбнулась и деликатно отступила к двери:

— Ну ладно, не буду мешать. Переодевайся, смывай грим. Кстати, худрук, наверняка, соберёт официальный банкет с высокими чинами — ты хоть покажись им на полчаса, закрепи успех!

Дверь закрылась, и Соня осталась одна. Сегодня ей ещё предстояло сбросить сценический наряд, выслушать обязательные тосты министерских чиновников в буфете и наконец вырваться на свободу — туда, где на прохладной майской улице прошёл дождь.

Соня аккуратно смыла плотный сценический грим и прошла за ширму переодеваться. Неожиданно в дверь настойчиво постучали, но заходить без разрешения никто не решился.

— Входите! — громко крикнула девушка, заканчивая застёгивать пуговицы на своём повседневном платье.

В уборную заглянула — вернее, лишь робко просунула голову — молоденькая девушка, совсем ещё студентка на вид. Похоже, она тоже была из массовки, но её лицо Соня видела впервые.

— Простите, Софья Николаевна, что отвлекаю, — скромно проговорила незнакомка, когда Соня показалась из-за ширмы. — Там вас у служебного входа спрашивают... Женщина с каким-то молодым человеком. Очень просили выйти. Вот я и пришла передать.

Девушка тихо закрыла дверь, больше ничего не сказав. Сомнений не было: это были Серёжа и его мама.

Накинув на плечи плащ, Соня поспешила по опустевшему коридору к выходу. Пожилой усатый вахтёр за стеклом встретил её уважительно: приподнял фуражку и с искренней теплотой произнёс:

— С премьерой вас, Софья Николаевна!

Соня поблагодарила его и толкнула тяжёлую дверь, выпорхнув на мокрое крыльцо. На улице было прохладно и удивительно свежо. Дождь, терзавший Москву весь день, наконец полностью прекратился, оставив после себя лишь зеркальные лужи, в которых празднично дрожали огни вечерних фонарей. По небу летели разорванные тучи, сквозь которые проглядывали далёкие майские звёзды.

А у входа творился настоящий хаос. Толпа восторженных поклонников окружила «служебку» в надежде получить автограф или хотя бы мельком увидеть любимых артистов. Молоденький милиционер в звании лейтенанта неспешно прохаживался рядом, бдительно следя за порядком.

Едва Соня ступила на мокрое крыльцо служебного входа, как толпа поклонников мгновенно пришла в движение. Да ещё кто-то громогласно крикнул:

— Да это же сама Бравицкая! — донеслось из глубины живого коридора.

Сначала по толпе пронеслись лёгкие шепотки, в которых Соня odчётливо слышала свою фамилию, а потом у «служебки» началось настоящее столпотворение. Десятки рук потянулись вперёд с блокнотами, программками и открытками. Просьбы дать заветный автограф посыпались со всех сторон, фотовспышки ослепляли, а какой-то эксцентричный молодой человек, перекрикивая общий гул толпы, отчаянно возопил, что влюблён в неё без памяти и готов вести её в ЗАГС хоть прямо сейчас!

Лейтенант милиции, глядя на этот внезапный беспорядок, решительно шагнул вперёд и громогласно гаркнул в народные массы:

— Граждане! Соблюдаем дистанцию! За нарушение общественного порядка мигом оформлю на пятнадцать суток!

Угроза стража порядка подействовала на всех отрезвляюще, и публика вмиг притихла, подавшись назад. Впрочем, настойчивые просьбы подписать программку никуда не делись.

Внезапно из приутихшей толпы навстречу Соне уверенно вышел высокий мужчина в бежевом плаще и элегантной шляпе. На носу у него строго поблёскивали круглые очки, а весь его серьёзный, подтянутый внешний вид сразу давал понять: перед ней не абы кто, а важный и солидный человек.

Лейтенант милиции было дёрнулся, намереваясь перекрыть дорогу незнакомцу, но тот спокойным жестом руки остановил его. На мгновение в его пальцах мелькнуло раскрытое удостоверение.

— Пресса. Корреспондент «Московского комсомольца», — негромко, но с важностью представился мужчина.

Лейтенант внимательно глянул на документы, уважительно кивнул и послушно отступил. Корреспондент повернулся к Соне, вежливо приподнял шляпу и заговорил:

— Софья Николаевна, добрый вечер. Позвольте от лица всей редакции поздравить вас с премьерой. Это, не побоюсь сказать, новое слово в прочтении Островского! Скажите буквально пару слов для завтрашнего выпуска...

Соня вежливо ответила на пару вопросов, краем глаза наконец заметив, как в стороне, чуть поодаль от толпы, за ней с искренней гордостью наблюдают Сергей и Мария Ивановна.

Корреспондент дал команду фотографу сделать снимок прямо на залитом светом крыльце театра, а затем смущённо попросил у Сони автограф — на этот раз для своей супруги. Довольный успехом, он тепло попрощался с ней: галантно снял шляпу и склонился в лёгком поклоне, деликатно показывая, что более не вправе её задерживать.

Едва журналист отступил, Соня быстро подписала ещё несколько программок для самых терпеливых поклонников и поспешила навстречу людям, которые уже стали для неё такими родными. Вспышки фотоаппаратов и восторженные крики за спиной вмиг потеряли всякое значение.

Когда Соня подошла к ним, Мария Ивановна крепко, по‑матерински обняла её и взволнованно поздравила с премьерой. Девушка ласково прижалась к её плечу, а затем повернулась к Сергею и робко, но с нескрываемым чувством чмокнула его в щёку.

— Спасибо тебе за эти прекрасные цветы, Серёжа, — тихо поблагодарила она, заглядывая в его счастливые глаза. А затем, со вздохом обведя взглядом уходящую толпу, попросила:

— Вы меня только не ждите здесь, на холоде. Покинуть театр мне ещё не скоро удастся. Там, в буфете, сейчас официальный банкет готовится, да и вся труппа потом наверняка поедет отмечать. Сбежать никак нельзя — коллеги просто не поймут, традиция у нас такая.

Сергей бережно сжал её ладонь, понимающе улыбнулся и кивнул:

— Всё в порядке, Сонечка. Мы всё понимаем.

Жёлтая «Волга» Славки плавно увозила счастливых Сергея и Марию Ивановну в умытую дождём весеннюю московскую ночь, а Соня поспешила обратно в тепло. Прямо у дверей её подхватила под локоть Лиза и потащила к буфету, на ходу причитая, что все уже собрались и только её одну ждут.

Громкие и пафосные речи чиновников Соню совершенно не занимали. Застыв у стены с бокалом шампанского, к которому она лишь едва притронулась, девушка крутила в голове одну‑единственную мысль: как бы поскорее покинуть это мероприятие и оказаться дома.

Высокие гости казённо отрапортовали свои приветствия, заверив в своей помощи устроить театру грандиозные всесоюзные гастроли, и мало-помалу начали один за другим покидать фуршет, прихватив под руку своих расфуфыренных спутниц. Те, уходя, бросали на актёров слегка высокомерные взгляды, наглядно демонстрируя, кто здесь хозяева жизни, а кто — лишь обслуживающий персонал.

Наконец официальная часть подошла к концу. Соню все это время особо никто не дёргал — разве что несколько женщин из московской номенклатурной элиты попросили автограф на программках. А когда партийные гости окончательно разошлись, кто-то из труппы с азартом в голосе предложил завалиться в ресторан и продолжить кутить там.

Соня отыскала глазами Лизу и тихо шепнула ей на ухо, что сильно устала и ей что-то нездоровится — на продолжение банкета сил попросту нет. Сценическая матушка понимающе кивнула, и уже через четверть часа Соня, бережно прижимая к груди заветный букет, ехала в ночном такси домой.