Неделя от оглушительной премьеры до начала Сониных гастролей пролетела словно один миг. Театральные хлопоты закрутили её в таком бешеном водовороте, что голова от всего этого шла кругом: утренние репетиции сменялись вечерними спектаклями, и за всё это время они с Сергеем смогли увидеться лишь дважды, и то, к сожалению, ненадолго.

Их первое свидание Сергей назначил девушке в знаменитом в эти годы кафе‑мороженом на Калининском проспекте — вроде как «Метелица» оно называлось, а может, как‑то по‑другому: на самом деле Соня просто этого не запомнила. Да и ни к чему ей это было. Ну подумаешь, мало ли по столице подобных заведений!

Они устроились у огромного панорамного окна, из которого открывался вид на тот самый проспект, и наслаждались вкусностями, неспешно болтая ни о чём под тихий перезвон десертных ложечек. А после отправились погулять по центру Москвы, по старым уютным городским улочкам.

Как оказалось, у парня в этот день был выходной, и, как он выразился, сегодня он «безлошадный», то есть без машины, — на что Соня заливисто расхохоталась, впервые услышав это крылатое выражение.

Всё, казалось бы, шло просто замечательно, но Соня никак не могла до конца расслабиться. Причина была банальна: вечером ей предстояло играть ещё один спектакль. Она то и дело поглядывала на свои маленькие часики, боясь пропустить тот момент, когда настанет время прощаться, хотя, положа руку на сердце, делать ей этого совершенно не хотелось. Но что поделать — сцена ждала.

Сергей, разумеется, всё это заметил и, не говоря ни слова, взял её покрепче за руку и повёл в сторону театра по одному известному ему маршруту, по дороге рассказывая забавные истории из жизни таксистов.

Они остановились, не дойдя до служебного входа пару сотен метров, застыли, глядя друг другу в глаза, а затем впервые поцеловались — по‑настоящему, как взрослые, в губы посреди улицы, пока проходящая мимо женщина не сделала им замечание, погрозив пальцем. Молодые люди только рассмеялись и, договорившись встретиться с самого утра послезавтра, тепло распрощались.

Что скрывать — их обоих тянуло друг к другу, и этому чувству они уже не могли противиться. Что уж тут поделать — природа.

А вот второе свидание получилось гораздо веселее. Они погуляли, сходили в кино на новую комедию «Не плачь, девчонка!» и почти два часа искренне хохотали в полутёмном зале, забыв обо всех заботах и просто сидя обнявшись. Для Сони это стало настоящим спасением — возможностью хоть ненадолго вырваться из бесконечной театральной суеты. Ближе к вечеру, прощаясь, она пообещала Сергею по возможности звонить во время долгих гастролей. Правда, домашнего телефона у него не было, но, как по секрету рассказал молодой человек, его мама уже «подкупила» соседку, Евгению Михайловну, — нет, не деньгами, а баночкой домашнего малинового варенья, и та благодушно разрешила изредка пользоваться её аппаратом.

И вот теперь эти дорогие её сердцу деньки остались где-то позади. Теперь она ехала на свои первые большие гастроли. Стук колёс убаюкивал, а за окном плавно мелькали бесконечные перелески. И пусть Соня была уже не просто начинающей актрисой, а уже вполне узнаваемой — хоть пока лишь в узких театральных кругах, — ехать всё равно приходилось в душном плацкартном вагоне. За тонкой перегородкой кто-то шутил и смеялся, туда-сюда бегала и суетилась молодёжь из массовки, а в вагоне царили шум и веселье.

Едва поезд "Москва — Казань" тронулся, её попутчицы поначалу сидели молча, привыкая к мерному ходу состава и поглядывая в окно на проплывающие мимо знакомые станции. Но стоило столице остаться позади, как дорожная атмосфера взяла своё. Лиза, та самая, что играла с ней в одном спектакле, и Вера Андреевна — характерная актриса с приличным стажем, но пока не сыскавшая народной славы, — одновременно полезли в сумки и принялись выкладывать на крошечный столик свои припасы, набранные в поездку. Уже через минуту по всему вагону разлился умопомрачительный запах жареной курицы с чесноком, рядом легли крепкие огурчики, помидоры и, само собой, отварные яйца в скорлупе — куда же без них! Нашлась здесь и прочая нехитрая снедь, способная быстро испортиться в духоте, но которую так любили брать в долгую дорогу все советские пассажиры.

А вот Четвёртая их попутчица, поздоровавшись и бросив рюкзак в отделение с багажом, ловко взобралась на верхнюю полку и мгновенно уснула.

— Массовка, что с них взять, — благосклонно вздохнула Лиза, укрывая ноги спящей студентки простынёй.

Стол был накрыт, а вскоре подоспела и проводница, разносившая пассажирам обжигающий чай в металлических подстаканниках. Напиток приятно согревал, особенно после того, как Вера Андреевна плеснула в него что‑то из маленькой металлической фляжки. Вскоре между тремя актрисами завязался тот самый неспешный, ни к чему не обязывающий разговор, который рождается только под стук колёс.

— А знаете что, девочки? — Вера Андреевна потянулась за огурчиком, ловко отрезала от него хвостик, посолила и отправила в рот. — Как говорил один очень известный человек: «Жизнь прекрасна ещё и тем, что можно путешествовать».

Соня прекрасно знала эти слова — они принадлежали знаменитому исследователю, который, кажется, открыл какую‑то редкую дикую лошадь. Пржевальский, точно. Кстати, эту фразочку частенько говаривал их мастер по актёрскому мастерству там, ещё в далёком Минске.

— Для актёра дорожные поездки — не просто смена пейзажа за окном вагона, — продолжала опытная актриса, глядя на бегущие перелески. — Это глоток свежего воздуха, новая энергия, без которой наше ремесло начинает чахнуть, как растение без солнца.

Она мечтательно уставилась куда‑то вдаль, за окно поезда, затем достала свою фляжку — как оказалось, с довольно приличным коньяком, — сделала короткий глоток прямо из горлышка и спрятала её обратно в сумочку.

— Вот ты, милая, — обратилась к Лизе Егоровой Вера Андреевна, усаживаясь напротив и поправляя выбившуюся из причёски прядь волос, небрежно заколотую простой невидимкой. — Ты ведь впервые едешь на гастроли?

— Да, — согласно кивнула девушка и скривила смешную рожицу , — и, если честно то очень волнуюсь.

— И это правильно, что волнуешься, — хлопнула в ладоши много повидавшая актриса, ласково глядя на Лизу. — Волнение — оно как лёгкий морозец: бодрит, не даёт расслабиться. Я тебе скажу так, дорогая. Вот представь себе: ты сидишь дома, в четырёх стенах. Сначала это даже приятно: никуда не надо спешить, незачем продумывать, во что одеться или беспокоиться о погоде. Но проходит день, второй — и твою душу охватывает тоска. Хочется вырваться на волю, вдохнуть полной грудью, увидеть новые лица. Вот так и с театром. Даже если у него вечные аншлаги, хвалебные рецензии и слепая любовь публики, без гастролей он застаивается.

Лиза снова согласно кивнула. Она уже успела прочувствовать это на себе. Ещё в первые месяцы, когда она оказалась в труппе Малого театра, ей доверяли лишь выходы в массовке, тогда всё казалось ей простым и понятным: главное — не пропускать репетиции, а уж потом обязательно придут роли, спектакли и признание.

Но после нескольких месяцев непрерывной работы на сцене она ощутила странную усталость — не физическую, а какую‑то внутреннюю, будто душа заскучала.

— А знаешь, что меня всегда спасает в такие минуты? — продолжила Вера Андреевна, заговорщицки понизив голос.

— Нет‑нет, я поняла, о чём ты подумала, — улыбнулась она, намекая на свою фляжку с коньяком, — не в этом дело. Память о наших корнях! Вот, вспомни скоморохов, странствующих бардов, менестрелей, старинные батлейки — крытые повозки с куклами. Театр ведь родился в дороге, Лизок. И, сидя на одном месте, мы рискуем потерять самое важное.

Она на мгновение задумалась, а затем многозначительно подняла три пальца:

— Так вот, девчонки, запомните раз и навсегда. Бывают обычные выездные концерты — короткие вылазки на сутки‑другие, когда уезжает лишь часть труппы. Это как разминка перед настоящим забегом: быстро, ярко, но недолго.

Малые гастроли — неделя в другом городе почти полным составом. Тут уже чувствуешь, что ты не просто гость.

А вот большие гастроли — это вообще серьёзное испытание на месяц‑два, требующее полной самоотдачи от каждого: актёров, гримёров, костюмеров, монтировщиков сцены. Настоящая жизнь в миниатюре, где каждый день — новый вызов.

Вера Андреевна снова достала из сумочки походную фляжку, сделала пару глотков, и её глаза заблестели от нахлынувших воспоминаний.

— Как сейчас помню свои первые большие гастроли, — задумчиво произнесла она, устремив взгляд в окно, будто разглядывая картины далёкого прошлого. — Были ещё в те времена, когда Малый театр пользовался ого‑го каким покровительством властей. Подготовка вообще напоминала развёртывание целой армии: за полгода вперёд в город назначения отправлялись наши «разведчики» — администраторы, машинисты сцены, помощники режиссёров. Они бронировали гостиницы, договаривались с местными газетами, развешивали афиши, налаживали связи с критиками.

Лиза подалась вперёд, опершись локтями на столик, — её глаза горели любопытством. Соня тоже внимательно слушала, машинально помешивая остывший чай в стакане.

— Михаил Иванович, наш машинист сцены, тогда, в шестидесятом, он был ещё молод, частенько ездил заранее, — продолжила Вера Андреевна, слегка улыбнувшись своим воспоминаниям. Она на мгновение замолкла, словно заново переживая те дни, затем продолжила: — Изучал оборудование принимающей сцены, проверял механизмы, убеждался, что декорации встанут как надо. Без его одобрения мы бы просто не смогли нормально играть.

— Тогда на гастроли отправлялась почти вся труппа — около двухсот человек, — Вера Андреевна улыбнулась шире, потирая лицо руками, будто стряхивая пыль времён. — Гримёры, костюмеры, реквизиторы, рабочие сцены — все ехали вместе с актёрами.

Соня тихо ахнула:

— Целых двести человек? В одном поезде?

— Именно так, — кивнула Вера Андреевна. — Расселение, кстати, тогда шло по строгой иерархии: народные артисты — в люксы, заслуженные — в полулюксы или одноместные номера, а остальные делили комнаты на двоих или четверых. Питание — за счёт суточных, экскурсии по городу, встречи с трудовыми коллективами и обязательный визит в обком партии. Кстати, туда брали только членов партии, а не абы кого, прошедших предварительный отбор.

Лиза покачала головой:

— Я даже представить себе такое не могу… Невероятно!

— Репертуар вывозили почти целиком — не меньше десятка спектаклей, — добавила Вера Андреевна, выразительно разведя руками, словно показывая, сколько это. — Декораций набиралось столько, что для перевозки требовались несколько грузовиков. Их отправляли заранее, чтобы успеть установить всё за несколько дней до открытия.

— Расходы, девочки, были колоссальными, но тогда об этом никто не думал — всё оплачивало государство, — вздохнула она. — Артистов не тревожили даже неполные залы: приятнее играть при аншлаге, но на бюджете театра это никак не сказывалось.

Вера Андреевна взяла свою подушку и принялась поправлять на ней наволочку, разглаживая складки и ненадолго задумавшись, сказала:

— И всё же, несмотря на бюрократию и хлопоты, в те годы гастроли Малого театра всегда проходили с огромным успехом. А знаете почему? Потому что в труппе играли настоящие звёзды, мастера, умевшие оживить любую роль. А ещё потому, что каждый из нас где‑то в глубине души оставался тем самым странствующим актёром — вечным путешественником, для которого дорога так же важна, как и сцена. Помните это, девчонки. Гастроли — это не просто работа. Это часть нашей души.

В коридоре плацкартного вагона послышались шаги проводницы. Она начала гасить яркий верхний свет, оставляя лишь тусклые ночные дежурные лампы, и объявила отбой на весь вагон.

Разговоры за столиком как-то плавно сошли на нет. Женщины принялись укладываться спать под мерный, убаюкивающий стук колёс поезда, уносящегося в ночную весеннюю глубь.

Соня забралась на верхнюю полку, устроилась поудобнее на жёстком вагонном матрасе, подложив под голову подушку, и уставилась в тёмное окно. За ним пролетали редкие огоньки далёких полустанков. В голове всё ещё эхом крутился философский монолог Веры Андреевны.

Эта умудрённая опытом женщина великолепно и без прикрас объяснила разницу между чистым искусством и казённой экономикой в СССР. Её замечание о том, что неполные залы никак не сказывались на кошельке артистов благодаря госбюджету, было стопроцентной, суровой правдой советской театральной системы.

Даже Элеонора Аркадьевна в Сонином сознании на этот раз не удержалась и весомо высказала своё мнение об этой мудрой женщине:

«Запомни всё, что она тебе сказала, Софья, — на редкость серьёзно и уважительно прозвучал внутренний голос наставницы. — Вера права. Старая гвардия всегда знает, о чём говорит. Театр действительно рождается только в дороге, в вечном поиске своего зрителя. Держись в труппе за таких, как она, — эти люди не дадут тебе опуститься до дешёвого провинциального ремесленничества».

Соня мысленно согласилась с незримым голосом наставницы и прикрыла глаза, чувствуя, как постепенно отступает дневное напряжение. Теперь, в тишине засыпающего вагона, все её мысли упрямо устремились обратно в Москву — к Сергею.

Она вспоминала тепло его ласковых рук, заливистый смех в полумраке кинотеатра и тот самый поцелуй посреди улицы, на глазах у всех. Перед внутренним взором оживали мгновения, наполненные нежностью и беззаботностью: вот он берёт её за руку, вот они хохочут над какой‑то нелепой шуткой, вот замирают на мгновение, прежде чем поцеловаться под строгими взглядами прохожих.

Улыбнувшись этим воспоминаниям, Соня поглубже зарылась лицом в подушку и уснула под ритмичный стук колёс поезда Москва — Казань.

За час до прибытия поезда по месту назначения проводница громко и настойчиво разбудила весь вагон, объявив, что скоро конечная. В вагоне мгновенно началась привычная дорожная суматоха: пассажиры принялись торопливо скручивать матрасы и сдавать постельное бельё, а в узком проходе к туалету моментально выстроилась длинная, сонная очередь с зубной пастой, мылом и полотенцами наперевес.

Раннее утро в Казани встретило прохладой и пронзительной, чистой синевой июньского неба. Пелена ночной темноты лениво отступала, а просыпающийся железнодорожный вокзал города уже празднично поблёскивал стёклами в первых лучах солнца. Вскоре под затяжной, глухой скрежет тормозов состав наконец замер у перрона.

По коридору пронёсся неприятный голос Олега:

— Товарищи артисты! Мы прибыли, не забываем свои вещи! Танечка, как все выйдут, пройдись по вагону, проследи, чтобы никто ничего не оставил! — дал он указание своей юной помощнице и, буркнув себе под нос что-то про вечный ветер в головах у этих творческих личностей, скрылся в соседнем тамбуре.

Сонная молодёжь из массовки лихорадочно заталкивала в рюкзаки пожитки, Лиза, глядя в маленькое зеркальце, судорожно поправляла невидимки, стараясь собрать непослушные локоны в нечто похожее на причёску, а Вера Андреевна, равнодушно зевнув, пробурчала что-то нелицеприятное себе под нос и бросила пустую фляжку в сумочку. Соня, накинув лёгкий плащ, бережно подхватила поклажу и вместе со всей труппой потянулась к тамбуру, на ходу вдыхая пахнущий креозотом вокзальный воздух.

Когда они сошли на залитый июньским солнцем перрон, Соня невольно поправила воротник — прохладный утренний ветерок приносил ароматы цветущей зелени. Вокруг уже суетились встречающие. Прямо у вагона стояли двое мужчин в лёгких летних костюмах — местные организаторы гастролей от филармонии. Один из них, прижимая к груди пухлую папку с расписанием, громко вещал:

— Товарищи москвичи, добро пожаловать в наш прекрасный город! Минуточку внимания! — хорошо поставленным голосом произнёс он. — Академический Малый театр, следуйте за мной! Сейчас кладём вещи на тележки, а затем все вместе проходим к привокзальной площади! Автобусы уже поданы!

Труппа чинно двинулась на выход. На площади у вокзала их действительно ждали три круглоголовых сине‑белых автобуса — те самые трудяги советских дорог, на которых артистам предстояло добраться до гостиницы. Окна «ПАЗиков» были предусмотрительно распахнуты, ловя утреннюю свежесть, а их моторы шумно тарахтели.

Соня остановилась у подножки и на секунду оглянулась на вокзальные часы, стрелки которых замерли на половине седьмого утра. Город, залитый ярким июньским светом, казался красивым и приветливым, но сердце всё равно привычно заныло от мысли о Москве, оставшейся далеко позади.

Ей безумно хотелось прямо сейчас найти на вокзале будку междугороднего телефона, бросить пятнадцатикопеечную монету и набрать номер соседки Сергея. Но времени не было: завпост уже вовсю командовал погрузкой бутафории, а Лиза Егорова нетерпеливо махала из окна, жестом показывая, что заняла для неё место.

Двери «ПАЗиков» с глухим стуком захлопнулись, моторы взревели, и колонна плавно тронулась. Соня устроилась у окна рядом с Лизой, прижалась затылком к прохладному стеклу и тихо вздохнула.

— Ну что, подруга, — лукаво подмигнула Лиза, поправляя выбившуюся прядь, — добро пожаловать в настоящую гастрольную жизнь!

Соня хотела улыбнуться, но взгляд оставался задумчивым. Автобус катил по улицам только просыпающегося города. За окном поплыли старинные здания с лепниной, яркие клумбы, первые трамваи и спешащие на работу прохожие. Утренний воздух, проникавший через приоткрытую створку, пах свежестью и едва уловимым ароматом цветущих лип.

Вера Андреевна, сидевшая впереди, обернулась и громко, перекрывая гул мотора, заговорила:

— В Казани, девочки, зритель особый. Любят тут классику, но ждут от неё чего‑то своего, родного. Помню, лет пять назад мы тут играли «Горе от ума» — не поверите, половина зала цитировала реплики раньше нас! А после спектакля подошёл старик, бывший учитель литературы, и целый час разбирал с нашим режиссёром тонкости грибоедовского языка…

Лиза прыснула в ладошку, а Соня с интересом прислушалась.

— А ещё, девочки, — продолжила Вера Андреевна, — здесь обожают неожиданные повороты. Если в сцене есть хоть намёк на шутку — отреагируют живо. Не бойтесь импровизировать, но, понятное дело, в меру.

Автобус свернул на широкую улицу, и перед артистами открылся великолепный вид на набережную с кремлёвским силуэтом вдали. Соня наконец почувствовала, как в душе зарождается новое ощущение — смесь волнения и любопытства перед неизвестностью. Она незаметно сжала в кармане монету в пятнадцать копеек — словно талисман, напоминание о Москве, — и впервые за это утро искренне улыбнулась.