За кулисами театра с самого утра — часа за три до начала премьеры — воздух, казалось, уже был пропитан электричеством. В полумраке карманов сцены пахло канифолью, краской от свежевыставленных декораций, лаком для волос и пудрой. Рабочие сцены с глухим стуком перетаскивали бутафорские кресла для кофейной Огудаловой, время от времени перебрасываясь короткими, резкими фразами. Реквизиторы лихорадочно проверяли, на месте ли дуэльные пистолеты и бокалы.

Соня стояла у зеркала в боковом проходе, бережно поправляя воздушные кружева на рукаве белого платья Ларисы Дмитриевны. Сердце колотилось, да и руки слегка подрагивали. Вглядываясь в своё отражение сквозь яркие лампы гримёрного столика, она мысленно воспроизводила предстоящий спектакль, кадр за кадром. Тяжёлое предчувствие чего‑то огромного и необратимого сжимало грудь, словно невидимая рука.

«Господи, только бы не забыть слова в финальном монологе, — испуганно подумала Соня, восстанавливая в памяти тончайшие мизансцены второго акта. — Только бы точно поймать тот звенящий, трагический надрыв, когда Лариса понимает, что её предали абсолютно все. Что она для них — просто дорогая вещь, красивая игрушка».

От мысли, что в зале, среди сотен незнакомых глаз, будут Сергей и Мария Ивановна, по спине пробежала лёгкая дрожь, будто кто‑то невесомо провёл ледяным пальцем. Ей было невероятно важно сыграть эту роль без единой фальшивой интонации — не ради каких‑то преференций, а ради них.

— Бравицкая, ради бога, не дёргайся, я же тебе сейчас стрелку на левом глазу прямо до уха проведу! — ворчала тётя Люся, седовласая гримёрша, беря в руки пуховку с рисовой пудрой.

— Извините, тёть Люсь, нервы, — шепнула Соня.

А внутри неё Элеонора Аркадьевна уже настраивала свой незримый камертон, безмолвно чеканя: «Спокойно, Софья. Никакой жалости к себе на сцене. Не смей играть банальные женские слёзы — Островский писал не об этом. Твоя Лариса должна умереть с гордо поднятой головой, как истинная аристократка, вырвавшаяся из грязного купеческого торга. Держи спину прямо, руки свободны. Ты — породистая птица в этой клетке».

Соня мысленно приняла этот жёсткий, но спасительный совет, ощутив, как внутри расправляются невидимые крылья.

Мимо стремительно промчался Паратов — статный, холёный актёр в белоснежном кителе, на ходу застёгивая портупею.

— Сонечка, умоляю вас: в третьем акте на романсе не форсируйте звук! Помните, я в этот момент ухожу в глубь сцены, поймайте мою интонацию, — бросил он на ходу и скрылся в соседней гримёрке.

— Постараюсь, Володя, — отозвалась она, чувствуя, как паника медленно уступает место холодному творческому азарту.

Вдруг по коридору пронёсся зычный, испуганный голос администратора Олега:

— Товарищи актёры! Всем срочно собраться в одиннадцатой гримёрной! Михаил Иванович идёт! Быстрее, товарищи!

Труппа мгновенно зашевелилась и высыпала из своих комнат, словно муравьи из потревоженного муравейника. Актёры в тяжёлых кринолинах, сюртуках и купеческих поддёвках поспешно потянулись в просторное помещение. Хоть эта гримёрная и называлась большой, в ней сразу стало тесно: повсюду шуршали шёлковые юбки, шелестели сюртуки, а взволнованный шёпот заполнял пространство.

Соня встала чуть сбоку, прислонившись к стене. Дверь распахнулась, и вошёл художественный руководитель — Михаил Иванович. Он небрежно скинул на стул свой промокший под дождём плащ, оставшись в строгом тёмном костюме с орденской планкой на лацкане. За его спиной, точно преданная тень, маячил Олег, нервно прижимая руки к груди.

Худрук обвёл притихшую труппу долгим взглядом. В помещении моментально воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном бьют по стеклу капли весеннего дождя.

Он выдержал долгую, многозначительную паузу, опустил руки в карманы брюк и заговорил — тихо, но его глубокий, бархатный баритон разлился по комнате, достигая каждого уголка не такого уж большого помещения.

— Ну что, господа… — он понимающе усмехнулся, используя это старомодное, чисто театральное обращение. — Вижу, вас мандраж пробирает? У Кнурова вон борода дрожит, — заметил он, — а Карандышев очки никак на носу не удержит. И это вполне нормально. Тот, кто перед премьерой не волнуется, — тот обычный ремесленник, а не художник.

Он сделал два шага вперёд, и его голос обрёл ту самую пламенную, звенящую силу, от которой у каждого из присутствующих здесь по спине побежали мурашки.

— Сегодня в зале будет сидеть много уважаемых людей. В первых рядах, как обычно, расположится весь партийный актив. Но я хочу, чтобы сегодня вы забыли про них! Запомните: сегодня вы выйдете на сцену не сдавать отчёт. Сегодня вы выходите к людям. Да, именно так.

Михаил Иванович резко вынул руку из кармана и властно указал пальцем в сторону сцены.

— Там, в зале, сегодня будет сидеть московская публика. Простые рабочие, инженеры, учителя, водители такси, которые отдали свои кровные деньги, чтобы прийти к нам в этот дождливый вечер. Они придут за эмоциями. Они хотят увидеть, как разрывается в клочья живая человеческая душа, как она бьётся, сопротивляется, не сдаётся! Островский создал не бытовую драму про волжское купечество — он создал трагедию о чистоте, которую этот циничный мир капитализма пытается купить за золото!

Худрук повернулся и посмотрел прямо в глаза Сони. Его взгляд смягчился, но в глубине зрачков по‑прежнему горела строгая требовательность.

— Сонечка… Именно на тебя сегодня придет смотреть вся театральная Москва. Твоя героиня — это раненая чайка. Не вздумай играть сегодня обычную несчастную девицу. Сыграй женщину, которая предпочла гибель пошлости и фальши. Выдай им сегодня такую глубину боли, чтобы зал замер, затаив дыхание, а потом — разрыдался!

И запомните товарищи, ещё раз повторяю для всех: мы — классический театр. За нашими спинами не кто‑нибудь, а — Щепкин, Станиславский, Ермолова! Покажите им всем, какая кровь течёт в наших жилах!

Михаил Иванович резко выдохнул, его лицо разрумянилось от ораторского воодушевления. Он хлопнул в ладоши — звук раскатился по комнате, словно удар колокола:

— А ну ка, расправили плечи! Собрались! Кнуров, держи фасон, ты же миллионщик! Карандышев — выдай на сцене обиду маленького человечка! Софья…! — он махнул рукой, поняв, что ей точно ничего пояснять не нужно. — Ну, ни пуха ни пера вам, мои дорогие!

— К чёрту! — единым, мощным выдохом отозвалась вся гримёрная.

Михаил Иванович коротко, по‑отцовски кивнул всем, подхватил свой плащ и вышел. Труппа, охваченная вдохновением, с горящими глазами, устремилась из гримёрной — готовиться к представлению.

Как и все, Соня поспешила к себе в гримёрку, чтобы в оставшиеся минуты побыть в тишине и собраться с мыслями. Но не успела она даже присесть в кресло, как дверь без стука распахнулась.

В комнату влетела Лиза Егорова — исполнительница роли Хариты Игнатьевны, сценической матери Сони. Лиза была уже в полной «боевой готовности»: пышное платье героини, богато украшенное кружевами, шуршало при каждом шаге, в ушах поблёскивали бутафорские серьги, а глаза горели лихорадочным блеском. Она заговорщицки посмотрела на Соню.

— Представляешь, подруга, — начала она, едва сдерживая возбуждение, — помнишь Верку из живописно‑декорационного цеха? Ну, ту, которая бутафорию красит? Так вот, её буквально полчаса назад, прямо перед речью Михаила Ивановича, застали с нашим Володей! Они там стояли и целовались… — Лиза на мгновение умолкла и прижала ладонь ко рту, словно не в силах поверить в случившееся. — А у него, между прочим, жена в Минкульте работает! Какой скандал разразится, если до худрука дойдёт! Наш старик интриг в труппе на дух не переносит. Что теперь будет? Её же мигом из комсомола исключат!

Соня невольно поморщилась, представив напыщенного Володю, который играл Паратова — с его вечной снисходительной улыбкой и нарочито важным видом — в объятиях той самой Верки.

— А ещё до меня дошли слухи, — Лиза понизила голос, словно раскрывая государственную тайну, и двинулась чуть ближе к Соне, шурша тяжёлыми кружевами платья, — двое рабочих сцены не поедут с нами на гастроли! Завпост в ярости, кричит: у нас ведь декорации сложные, а монтировать некому! Поговаривают, один из монтировщиков снова сорвался и ушёл в запой — его в прошлую пятницу застали в невменяемом состоянии. А у второго жена на сносях, вот‑вот родить должна, и тот наотрез отказался куда‑то ехать. Вот Михаилу Ивановичу лично пришлось вычеркнуть их из списков. Ох, чую, хлопот нам прибавится на гастролях с разгрузкой!

Соня удивлённо покачала головой, удивляясь, как её партнёрша по сцене успевает собирать все последние сплетни театра с такой скоростью. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны ехидно заметил: «Какая поразительная осведомлённость о жизни технического персонала у неё».

— Да уж, вот это новости… — задумчиво протянула Соня. — Главное, чтобы к вечеру все декорации были на своих местах.

— Да плевать на эти декорации, ты, Сонечка, слушай лучше дальше, — отмахнулась Лиза, поправляя бутафорскую серьгу. — Ведь это же ещё не всё! Представляешь, тут выяснилось…

Она не успела договорить, как без всякого стука вошла строгая тётя Люся. Гримёрша, отдавшая театру без малого тридцать лет, держала в руках палитру. Водрузив на нос массивные очки, она окинула Лизу и Соню взглядом, в котором читался многолетний опыт, и недовольно поджала губы.

— Так, Егорова, марш отсюда! — властно, но без злобы скомандовала она, мягко отстраняя девушку от стола. — Расселась тут и мешаешь работать! Человеку через час на сцену выходить, а ты ей голову забиваешь разными глупостями! Соне настраиваться надо, в образ входить, а не твои сплетни слушать. Давай‑ка пошевеливайся, пошевеливайся! Я через десять минут зайду — будем румяна накладывать, а то выглядишь будто привиденье, честное слово!

Лиза шутливо вскинула руки и, шурша пышными юбками, лукаво подмигнула Соне:

— Всё, всё, ухожу! Не сердитесь.

Дверь за ней тихо закрылась, и в гримёрной воцарилась особая тишина — лишь гудел яркий люминесцентный светильник, да изредка доносился отдалённый гомон закулисья.

Тётя Люся подошла, бережно приподняла подбородок Сони и принялась точными, выверенными движениями накладывать последние штрихи.

— Не слушай ты её, деточка, — уже совершенно другим, более мягким голосом произнесла гримёрша, припудривая ей лоб. — Такие, как Егорова, в театре были и будут — треплют своим языком почём зря. Ты лучше слушай своё сердце. Оно не ошибается никогда — я-то точно знаю.

А где‑то на окраине Москвы, в одном из спальных районов, приготовления к походу в театр начались ещё в середине дня. Для Марии Ивановны посещение столь громкой премьеры в партере Малого театра было почти что событием государственной важности.

В маленькой двухкомнатной квартире с самого обеда царила предпраздничная суматоха: из спальни мамы то и дело раздавались шорох вешалок, вздохи и шуршание тяжёлых тканей. Сергей, уже гладко выбритый и в отглаженной белой рубашке, стоял на кухне у окна и курил, задумчиво глядя на струи дождя.

— Серёженька, ну‑ка иди скорее, посмотри! — наконец раздался её взволнованный голос.

Он потушил сигарету и вошёл к ней в комнату. Мария Ивановна стояла перед зеркалом трюмо в том самом синем крепдешиновом платье с люрексом — в прошлый раз подруги долго обсуждали его в театральных кулуарах. Синяя ткань мягко переливалась в свете лампы, а аккуратные седые кудри были уложены в строгую причёску.

— Ну как? — она слегка всплеснула руками, робко заглядывая сыну в глаза. — Не слишком вызывающе? Всё‑таки партер, лучшие места! Там наверняка будет вся профессура, министерские, да критики столичные… А вдруг я встречу мою старую знакомую, Анну Петровну? Она ведь тоже страстная любительница театра — не простит мне ни малейшей оплошности. Мы с тобой, сынок, должны произвести самое благоприятное впечатление!

— Мамуль, ты у меня настоящая королева, — искренне улыбнулся Сергей, подходя ближе и бережно обнимая её за плечи. — Куда там этой Анне Петровне.

— Ох, знаю ведь, что врёшь, но приятно, — щёки Марии Ивановны порозовели, однако она немного успокоилась. Женщина повернулась к туалетному столику и взяла в руки заветный гранёный флакончик.

— Итак, теперь парфюм. Как думаешь, «Красная Москва» или рижская «Камея»? «Красная Москва» — это, конечно, классика, благородно, но «Камея» сейчас в таком дефиците, она тоньше, шлейф у неё такой… театральный. Пожалуй, выберу Ригу. В партере душные ароматы — это дурной тон, Серёженька. Запомни это.

Она сделала несколько аккуратных пшиков на запястья и за ушами, и по комнате разлился тонкий, чуть терпкий аромат весенних трав — словно в воздухе повисло ожидание чего-то волшебного.

— А теперь займёмся тобой, — Мария Ивановна строго окинула сына взглядом человека, не понаслышке знакомого с театральными традициями. — Костюм тёмный приготовил? Брюки со стрелками отутюжены, надеюсь? Гуталин на туфлях уже высох? Помни: театр начинается с вешалки, а мужчина в театре — с обуви.

Она подошла к нему, поправляя воротничок его рубашки, и заговорила спокойным голосом, словно давая важное жизненное наставление:

— В антракте, когда выйдем в фойе, держись уверенно. Плечи расправь, веди меня под руку степенно, не торопись. Свою шофёрскую привычку широко шагать оставь за дверями театра. Там, сынок, публика особенная — каждый твой жест непременно будут оценивать. Если встретим кого из моих знакомых, отвечай спокойно, вежливо. Пусть знают, какого сына я воспитала. И… про Соню. Если удастся встретиться, на людях никаких фамильярностей. Она сегодня для всех — Софья Николаевна Бравицкая, ведущая актриса, прима, понимаешь, о чём я? А мы — её преданные зрители. Всё ясно?

— Понял, мамуль, всё сделаю, как надо, — серьёзно кивнул Сергей, тронутый её заботой.

— Ну вот и ладно.

Ровно в шесть они уже стояли в прихожей — нарядные, полностью готовые и заметно взволнованные. Сергей бережно завернул в плотную бумагу роскошный букет белоснежных калл — ему пришлось обойти три рынка, прежде чем он нашёл эти цветы, — а Мария Ивановна в последний момент поправила перед зеркалом шёлковую косынку, слегка пригладив её пальцами. Они переглянулись. Пора было выходить.

Такси плавно тронулось с места, слегка покачиваясь на мелких неровностях дороги и шурша шинами по залитому лужами асфальту. Сергей ещё вчера договорился со своим приятелем из таксопарка, чтобы тот отвёз их с мамой в театр на своей «ласточке». И вот сегодня ровно в шесть вечера, минута в минуту, его машина уже стояла у самого подъезда.

В салоне пахло безупречной чистотой и мятной свежестью советского освежителя. Славка, приятель Сергея, уверенно вёл машину, время от времени бросая лукавые взгляды в зеркало заднего вида на напряжённого друга. Сергей сидел на заднем сиденье неестественно прямо, боясь помять брюки, и бережно, словно хрупкую драгоценность, прижимал к груди букет, завёрнутый в плотную бумагу.

— Нет, ты только посмотри на него! — наконец не выдержал Славка, весело усмехаясь в усы. — Серёга, если ещё на пару сантиметров спину выпрямишь, головой в потолок упрёшься! Обычно он ходит в шофёрской куртке, руки в мазуте, а тут прямо граф! — рассмеялся приятель.

Мария Ивановна, сидевшая рядом с сыном, строго посмотрела на водителя:

— Слава, пожалуйста, не сбивай Серёжу с настроя. Мы не на рынок едем, а в Малый театр. Там публика соответствующая. Пусть учится держаться в интеллигентном обществе.

— Да я же шутя, — беззлобно рассмеялся Славка, плавно обходя плетущийся в правом ряду «Москвич». — Просто нашего Серёгу в таком виде не узнать. Ты, Серый, букет-то покрепче держи. А то на Неглинной сейчас такие лужи — растрясёшь свой гербарий.

— Ты на дорогу лучше смотри, балабол, — добродушно парировал Сергей на шутку приятеля. Весёлая болтовня друга отлично разряжала скопившееся внутри волнение.

— Смотрю, «ласточка» твоя сегодня бежит как надо. Не зря вчера амортизаторы поменял.

— Это да! — согласился таксист. — Что не сделаешь для друга — почти до ночи возился с ней, проверял каждую мелочь. — Славка хвастливо щёлкнул пальцем по ободу руля.

За окнами машины шумела вечерняя Москва, расплываясь в дождевых каплях. Зажигались первые фонари, а редкие прохожие под зонтами куда-то спешили по своим делам.

Машина Славки, подняв каскад брызг, уверенно свернула с Театральной площади в Щепкинский проезд и затормозила у скромной дубовой двери служебного входа Малого театра.

— Подожди минутку, Слав, не глуши, — попросил Сергей.

Оставив сына в салоне, Мария Ивановна быстро вышла наружу и скрылась за дверью. За застеклённым окошком вахты сидел пожилой усатый дежурный. Стоило женщине назвать себя, как мужчина почтительно кивнул:

— Да-да, мне уже сообщили, Мария Ивановна. Софья Николаевна Бравицкая лично для вас оставила, — и протянул ей два театральных билета.

Женщина бережно приняла их и спрятала в сумочку, а затем поспешила обратно к машине.

Славка лихо крутанул руль, переключил передачу, и «Волга», сделав небольшой круг по залитым дождём переулкам, снова торжественно выкатилась на Театральную площадь — прямо к главному входу.

Здесь царило настоящее столпотворение. Десятки промокших людей под зонтами выстроились в живой коридор. Они вглядывались в лица счастливчиков и наперебой выкрикивали:

— Граждане! Товарищи! У кого есть лишний билетик?

Сергей первым вышел под мелкий моросящий дождь, обошёл борт машины и предупредительно открыл маме дверь. Он подтянул строгие манжеты рубашки, галантно протянул руку и предложил Марии Ивановне взять его под локоть. Она, бережно придерживая подол синего крепдешинового платья, оперлась на сильное плечо сына.

Под завистливые вздохи толпы они с достоинством переступили порог, попадая в роскошное, залитое светом хрустальных люстр главное фойе театра. Паркет, натёртый до зеркального блеска, отражал парадные наряды столичной театральной публики.