Ларису Ивановну заселили в дом к бабе Дусе, сперва я думал поселить училку у Светловых, тем более что Наташка, которую я встретил на улице, узнав, где живет наша классуху тут же вызвалась мне активно помогать с её переселением. Но потом я сообразил, что у Светловых хоть намного комфортней и лучше жилищные условия, но там слишком многолюдно и Наташка первой будет крутиться под ногами и мешать моим планам. В общем сослался на то, что Наташкиному бате первому будет не комфортно по дому в семейных трусах ходить, когда у них училка поселится. Вот и решили сообща, что Ларису Ивановну лучше у бабы Дуси поселить, тем более что под это дело у председателя колхоза выбили стройматериал на косметический ремонт дома школьной вахтерши. Опять же баба Дуся — это идеальный агент влияния в учительской среде, она станет нашим Троянским конем, который поможет Ларисе Ивановне стать своей среди красновских училок. Ну и мне так проще, потому что баба Дуся по воскресеньям имела привычку ездить в село Тереньтево, где посещала утреннюю воскресную службу в церкви, а еще она как штык с 7:30 до 16:00 торчала в школе на вахте, то есть выкроить минутку, а то и пару часиков чтобы побыть наедине с Ларисой — у меня был вполне ощутимый и реальный шанс.

И это уже не просто влажные мечты озабоченного подростка, нет у меня есть весомое доказательство подтверждающее, что я двигаюсь в правильном направлении:

— Вовка! Большое спасибо, ты меня буквально спас!

Восторженно произнесла Лариса, когда мы на пару минут остались наедине в её новой комнате в доме бабы Дуси. Девушка, произнося эти слова подскочила ко мне и от избытка благодарных чувств бросилась мне на грудь, обняла меня и…в этот момент я изловчился и впился ей в губы с жарким поцелуем…и она мне ответила! Да не просто ответила, наши языки переплелись и как бы это пошло не звучало, но сосались мы несколько минут, я даже успел облапать Ларису за попку.

— Вова, больше так не делай, — спустя долгие пару минут страстного, обоюдного поцелуя прошептала Лариса, — хорошо?

— Хорошо, — ответил я, но и она и я понимали, что это всего лишь условности, а на самом деле мы оба хотим, чтобы это повторилось вновь. — тебе помочь с вещами?

— Нет, я справлюсь.

— Тогда я побежал к председателю, надо решить с ним еще пару вопросов.

С председателем решили все полюбовно расставшись довольные друг другом — глава колхоза чуть мне руку не оторвал так активно её тряс на прощание, благодаря за то, что я так ловко все распетлял. Захарычу мамка Наташки уже устроила прочухон за нашу классуху, подключив к этому делу не только своего мужа, но еще и свекруху, которая в колхозе была главным бухгалтером. А тут я такой нарисовался и мол не бзди Захарыч, все порешали — училку к бабе Дусе на постой, но там ремонтик крыши надо небольшой и нужник на улице чутка обновить, ну и за небольшую плату моя трудовая дружина еще и участок Колясика с его халабудой в порядок приведем, ты только кинь нам двести рубликов за труд и выдели машину или трактора для вывоза хлама на свалку, а остальное мы сами все сделаем в лучшем виде.

— Ну, Вовка, ну молодец! — хлопал меня по плечу и тряс руку председатель колхоза искренне благодаря за помощь. — Вот вы пионеры молодцы! Вот выручили! Обязательно вам почетные грамоты выпишу и всем нужным поможем!

В общем расстались довольные друг другом. Надеюсь, что Захарыч никогда не узнает, что семейство Светловых так рьяно накинулось на него из-за училки только потому, что я сперва Наташку настроил в правильном ключе, наврав ей с три короба, что если дескать сейчас классухе не обеспечим нормальные жилищные условия, то она сбежит из Красновки обратно к себе в Воронеж.

— Поляк, друг мой, а объясни мне за каким хреном мы должны разгребать эти авгиевы конюшни? — недоуменно выдохнув спросил Сеня Смирнов.

Я, Сеня, Пыж и Брюхо стояли на крыльце дома Колясика спустя пару дней после того, как Лариса Ивановна съехала отсюда и все четверо задумчиво глядели на забор, за которым возвышались груды хлама и мусора. Каждый смотрел по-своему: я с азартом и жаждой наживы, Сеня с явным недоверием, Пыж с опаской и неприкрытой брезгливостью, а толстяк Кирилл Брюхин с вечной меланхолией и отрешенностью.

— Что вы видите перед собой други мои? — нарочито весело и пафосно спросил я.

— Мусор, хлам и помои! — ответил Пыжов.

— Возможное заражение столбняком и дизентерией, — ответил Смирнов.

— Забор, — ответил Кирилл.

— А я вижу бесценные сокровища, которые, когда мы их разгребем и реализуем потянут по цене на новенькую «Волгу», — произнес я.

— «Волгу»⁈ — недоуменно протянул Пыж, а потом с неприкрытой иронией хмыкнул. — Поляк ты уж ври, да не завирайся.

— Не хотите журавля в небе, могу дать каждому по синице: новенькие джинсы и кассетный магнитофон каждому из вас если поможете мне разгрести, перебрать всю эту гору мусора и привести дом Колясика в порядок! — пообещал я.

— Гонишь! — вновь подал голос Пыж. — Это сколько же тебе пообещал Захарыч, раз ты каждому из нас готов джинсу и мафон подогнать⁈

— Двести рублей и трактор с прицепом для вывоза всего этого хлама на свалку, — честно ответил я.

— На двести рублей, ты никак три магнитофона и трое джинс не купишь, — меланхолично заметил Брюхин. — В чем подвох?

— Свои добавлю, — пожал я плечами, — но расклад такой: либо вы помогаете мне за фиксированную плату в виде джинс и магнитофона каждому, либо работаем сообща, а все что выгадаем с этой свалки делим на всех по справедливости: вам — по двадцать процентов, мне — сорок.

— Почему тебе в два раза больше, чем каждому из нас? — спросил Смирнов.

— Потому что на мне реализация добытого здесь, — ответил я.

— А что не так с реализацией? — нахмурился Сеня. — Пустые бутылки — в пункт приема стеклотары, макулатуру и металл — в пункт приема вторсырья, тряпки — на ветошь в мастерские.

— Узко мыслишь, — хмыкнул я. — Вот этот весь мусор — на девяносто процентов ненужный никому хлам, но я уверен на сто процентов, что в нем найдутся редкие жемчужины вроде этого подсвечника, который я нашел здесь случайно, — я вытащил из портфеля очищенный и отмытый подсвечник, — серебро, судя по клейму — вещь старинная и дореволюционная. У антикваров в Москве такая штука будет стоить никак не меньше двадцати пяти рублей. И сколько подобных штук среди всего этого хлама, одному Колясику было известно, царство ему небесное.

— Дай зазырить! — жадно протянул руку Пыж.

— Держи, — я отдал подсвечник, исподволь наблюдая за реакцией парней на мои слова.

— Откуда у тебя связи в московском антикварном мире? — подозрительно глядя на меня спросил Смирнов.

— Не боись, я законов не нарушаю, — отмахнулся я. — Откуда надо, оттуда и связи. Ну так вы со мной или нет?

— Конечно с тобой, — ответил Пыж, — согласен на двадцать процентов, хотя, если Смирнов соскочит, то нам с Кирюхой уже по тридцать процентов перепадет, верно?

— Верно, — кивнул я.

— Я не против, — равнодушно пожал плечами Брюхин.

— Я тоже не против помочь, — спустя пару минут раздумья ответил Сеня Смирнов, — но мне нужно четко понимать, что минимум по триста рублей мы на брата заработаем.

— Заработаем, будь уверен, — твердо ответил я, — могу гарантировать, так как за меньшее я бы в это дело не впрягался. Опять же, если приведем в порядок дом Колясика и участок при нем, то сможем использовать его в своих целях: устроим здесь наше логово — будем девчонок сюда водить, танцы-обжиманцы устраивать, пиво пить и шашлыки жарить. Здесь же можно вялить и коптить рыбу в больших объемах, а потом сдавать её бабкам на ЖэДэ платформе или напрямую проводникам продавать. Плохо, разве?

— Девчонок сюда водить и хороводить с ними, — мечтательно произнес Пыж, — а это идея! — самодовольно хмыкнул Витек. — Надо было с этого и начинать! Наконец смогу с Лизкой Пеньковой замутить.

— Кстати, сейчас я пойду в Пеньковым — будем им на днях дымоход чистить, но это уже не от председателя колхоза, а чистый левак, соответственно оплата сразу, а не как за ветеранов — в начале следующего месяца.

— Сеня, колись, что ты хочешь купить на триста рублей? — хитро прищурившись спросил Витька Пыжов, толкнув друга в грудь локтем. — Я вот думаю себе мопед «Минск» купить, Лизку катать по селу буду.

— Мамке с сеструхой лекарство надо купить, оно из ГДР, там пачка на месячный курс приема сто рублей стоит и ждать надо несколько месяцев, пока его оттуда привезут, — нехотя ответил Смирнов.

Повисло неловкое молчание. Еще бы оно не повисло, если одному надо мопед чтобы перед девчонками форсить, а другому лекарство чтобы мать с сестрой от смерти спасти.

— Сеня срочно заказывай нужное лекарство. Все деньги что заработаем отдаем тебе до тех пор, пока не наберем нужную сумму, если нужен аванс, то я у деда взаймы возьму. Надеюсь, никто не против, чтобы сообща собрать нужную сумму для друга? — спросил я, обращаясь к Пыжову и Брюхину.

— Я только «за»! — кивнул Пыж.

— Я тоже не против, — мотнул головой Кирилл, — но думаю, что правильнее сперва написать Игорю Демченко, он же сейчас в Москве, а там проще дефицитные лекарства достать, опять же если у его мамы теперь есть связи в армии, то возможно будет быстрее и дешевле привести из ГДР лекарства через кого-то кто служит в ЗГВ.

— Кирилл — а ты голова! — уважительно цокнул я. — Сеня тащи название таблеток, завтра же отобьем телеграмму Игоряну, а деньги ему переводом отправим.

— Ребят, да вы что, не надо, — смутился и покраснел Смирнов.

— Надо, Сеня надо! — твердо ответил я. — Ты наш друг, а значит наш долг тебе помочь. Тем более какая разница кто первым, а кто последним получит заработные деньги.

— Спасибо друзья, — ответил Смирнов.

— Всегда пожалуйста, — ответили мы с Кириллом и Витькой хором.

— Поляк ты можешь нормально объяснить, как собираешься старинные вещи, которые мы тут найдем в Москве продавать? — спросил Смирнов.

Было видно, что Сеня задает этот вопрос больше для того, чтобы просто разрядить обстановку, которая косвенно напряглась из-за него. Странные все-таки бывают люди — им стыдно за собственные проблемы и трудности, и неудобно за проблемы других. А все из-за того, что совестливые… но ничего, вот пройдет десять лет — наступят «святые 90-ые» и совесть с большей части бывших советских людей как волной смоет.

— На самом деле все довольно просто: находим заинтересованного коллекционера, обговариваем с ним сумму сделки, потом ведем его в ближайшую комиссионку, где мы сдаем нашу находку, а он её тут же выкупает. Понятное дело, что сдаем за копейки, чтобы минимизировать потери на комиссии магазина, а он нам потом доплачивает разницу на улице. Ему хорошо — он получает квитанцию о легальной покупке предмета, нам хорошо — мы сбываем найденную вещь, государству хорошо — оно получает комиссию с продажи. Закон не нарушен, все довольны. Причем все найденные в мусоре вещи — наши по закону, так как мы официально наняты колхозом для разгребания этого мусора.

— Ловко, — хмыкнул Пыж, — Поляк — а ты голова!

— Сам знаю, — улыбнулся я.

— Чтобы сдать в комиссионку вещь надо быть совершеннолетним, — напомнил Сеня, — а у тебя еще паспорта нет. Как же ты сдавать вещи на комиссию будешь?

— Дед мой сдаст, — соврал я.

На самом деле сдавать найденные вещи в комиссионку я собирался по паспорту Ячменя, на которого чтобы стать похожим достаточно было коротко подстричься, прилепить фальшивую родинку под глаз и сделать дебильное выражение лица. Но был еще один вариант — привлечь для этого дела Ларису Ивановну. Красивая девушка в паре — это такой простор для работы афериста, что голова кругом идет от перспектив…но об этом, я конечно же пацанам рассказывать не буду.

— Можно еще когда мы трубы чистим чердаки хорошо шерстить, там частенько завалы из разного старинного хлама бывают, вот у нас на чердаке есть старые книги, масляные фонари и какие-то иконы, которые от прабабки остались, а выкинуть все руки не доходят, — меланхолично заметил Кирилл, — или еще проще сделать — пустить по селу слух, что мы безвозмездно чистим сараи, чердаки и подвалы от хлама. Народ только так будет нас зазывать к себе для такого дела, особенно старики всякие, которым самим это уже не по силам.

— Отличная идея! Молодец Кирюха! — похвалил я одноклассника. — Ладно парни побежал я к Пеньковым

— Нам с тобой идти? — с неприкрытой надеждой в голосе спросил Пыж.

— Нет, сам схожу, а вы пока начните с того, что перекопайте палисадник, — кивнул я на лопаты у стенки дома.

— Зачем его перекапывать? — нахмурился Смирнов.

— Потому что именно там я нашел подсвечник, — объяснил я, — вдруг там закопаны и остальные.

— Глубоко копать? — деловито спросил Пыжов.

— Откуда мне знать, — растерянно пожал я плечами, — я отродясь кладов не искал, вон пусть Сеня вами руководит, он парень начитанный, зуб даю, что много книг про кладоискателей прочитал. Проявите смекалку и научный подход.

— Хорошо бы миноискатель где-то раздобыть, — меланхолично, будто бы в пустоту произнес Кирилл.

— Вот молодец Кирюха, сегодня прям в ударе, что не мысль так здравая и в точку! — похвалил я. — Теперь я тебя буду звать не Брюхо, а — Профессор!

— Точняк! — растянулся в счастливой улыбке Пыж. — Миноискатель! У моего дядьки, кажись был такой в сарае, айда к нему сгоняем.

— Валите без меня, — отмахнулся я, — мне надо к Пеньковым прикинуть объем работ, обсудить размер гонорара и договорится на какое время им будет удобно. Только чтобы без лишней болтовни, а то если в селе узнают про наши планы на весь этот хлам, то нас отсюда быстро попрут.

Парни убежали к дядьке Пыжа, а я двинул к дому Пеньковых.

Лизка жила вдвоем со своей мамкой Любовь Михайловной — молодой женщиной с красивым лицом и шикарной фигурой. Тетя Люба работала в колхозной столовке пекарем-кондитером, мужа у неё не было, а Лизку она родила в 16 лет, но кто был отцом я не знал. Раньше с ними еще жила бабушка Лизы и мать тети Любы — Светлана Никифоровна Пенькова — на редкость вредная и строгая женщина, которая была известна своим склочным характером, но два года назад Никифоровна умерла от какой-то болячки.

Подошел к ограде дома, постучал для виду по доскам калитки, прошел вглубь двора. Собаки у Пеньковых не было, поэтому я, подойдя к веранде еще раз постучал костяшками пальцев по стеклу.

— Теть Люба вы дома? Это я — Вова Поляков, пришел как договаривались, чтобы оценить объем работ.

— Заходи, — раздалось откуда-то из глубины дома.

Скинул кеды и сразу прошел на кухню к печке. Дом у Пеньковых большой и просторный — три комнаты, кухня и просторная веранды. Печек в доме две: в кухне и «голландка» в простенке между двух комнат. Та, что на кухне не только чтобы готовить еду, а чтобы еще обогревать одну из комнат, где не достает «голландка». В кухне есть газовая плита, работающая от баллона, раковина с ведром для слива под ней и бак с водой, столы и шкафчики на стенах. Все чисто и аккуратно. Разве что вон там розетка на соплях держится и карниз с тюлем перекосило. Вроде мелочи на фоне остального порядка, но сразу видно, что в доме нет мужика.

А самое главное, что в кухне стоит одуряющий аромат от противня с пирожками — который торчит в печке заботливо укрытый льняным полотенцем. Тетя Люба знаменитая стряпуха, она так обалденно готовит выпечку, что весь наш класс каждый месяц с нетерпением ждет Лизкин общеклассное чаепитие, на которые она приносит не банальные конфеты и магазинное печенье, а домашние вкусняшки, испеченные её мамкой.

У меня рот мгновенно наполнился слюной, а урчание в животе тут же напомнило, что кроме скудного завтрака на скорую руку утром перед выходом в школу я ничегошеньки сегодня еще не ел. Может хватануть тайком один пирожок с противня, да схомячить его по-быстрому? Нет, нельзя, они там явно лежат плотненько друг к дружке и пропажу даже одного сразу заметят, вот лежали бы они навалом в чашке, тогда бы можно было дернуть один, а так стой и терпи. Ничего, тетя Люба — баба добрая, она обязательно предложит чаю, после всех замеров и обсчетов.

Для порядка внешне осмотрел печку, но на самом деле все это впустую, тягу в печи проверять надо, когда она холодная: поджег скомканную газетенку, поглядел как пламя горит и дым уходит — сразу все понятно, надо чистить дымоход или нет. А печка теплая, её недавно топили — пирожки пекли.

Ничего, сейчас тетя Люба подойдет, я в «голландке» газетку сожгу и там погляжу как тянет, если там проблемы, то значит и кухонную печь надо чистить, потому что если в доме две печки, то их завсегда одновременно чистят, так что сразу будет всё понятно.

Можно и самому пройти к «голландке» — сунуть туда скомканную бумажку и поджечь, но, во-первых, некрасиво по дому самостоятельно шляться без хозяев, тем более, где живут одни бабы, а во-вторых, сейчас при тете Любе умника построю, мигом себе лишние очки на будущее заработаю, авось на пятнадцать рублей за каждую печку и раскручу, ну или на худой конец пирожков с собой мне даст для пацанов.

Интересно с чем пирожки? Я жадно втянул носом обалденный аромат свежеиспечённой сдобы пытаясь определить по запаху начинку. Хорошо бы с мясом или ливером, ну или с картошкой и грибами. А впрочем, не важно, я сейчас с чем угодно съел бы десяток другой пирожков…

— Привет Вова, — поздоровалась тетя Люба, заходя в кухню.

— Здравствуйте.

Тетя Люба, как и положено работнику кухни была женщина в теле, но не толстая или жирная, а просто фигуристая — широкий таз, внушительная грудь и удивительно тонкая талия, как гитара, ну или песочные часы, уж не знаю как правильно у стилистов называется подобный тип женской фигуры, но смотрится обалденно: аппетитно, сочно и сексуально. Монику Беллуччи видели в фильмах конца 90-ых? Вот считайте, что на тетю Любу посмотрели, только в отличие от итальянки у мамки Лизы волосы цвета спелой пшеницы и веснушки по всему лицу.

Домашний атласный халат, поясок, тапки на босу ногу, волосы собраны в тугую гульку, открытая шея — вроде все простенько, без изысков, по-домашнему — но глаз оторвать нельзя. Все-таки самый шикарный и соблазнительный возраст у женщин — это промежуток между тридцати и сорока. Тот самый «бальзаковский возраст» когда женщина уже родила, округлилась там, где надо, расцвела и благоухает, как та роза в самый пик цветения, когда бутон максимально раскрыт и пребывает в той самой истиной красоте. Когда девушка еще юна и не успела родить — она прекрасна и свежа, как нераскрывшейся бутон розы, но такой цветок совсем не пахнет, не издает того аромата, на который слетаются пчелы со всей округи. А вот когда бутон раскроется и украсит своим аромат весь мир — вот тогда и проявляется его истинная, заложенная самой матерью-природой красота. Так и с женщинами — именно после тридцати они становятся истинными красавицами, созданными для любви и восхищения. Авторитетно, как истинный ценитель всего прекрасного и в прошлом, а точнее будущем — владелец трех борделей и пары дюжин высококлассных шлюх-индивидуалок могу сказать, что «бальзаковский возраст» — это самый пик, самый смак, самый вкус женской красоты.

— Думала ты уже не придешь, — произнесла тетя Люба, — ждала тебя раньше.

— Заказов много, сами понимаете — скоро печной сезон, все спешат, мы сейчас с парнями нарасхват, — соврал я, чтобы набить себе цену.

— Вова на самом деле я хотела с тобой серьезно поговорить не про чистку дымохода, а совершенно на другую тему, — нарочито строгим и серьезным голосом произнесла тетя Люба.

Меня в этой жизни тысячу раз ругали, бранили, отчитывали, читали морали и нотации, выносили мозг и так далее. Я можно сказать специалист по конфликтологии и мне сейчас было четко видно, что тетя Люба хочет меня за что-то поругать, но то ли сама этого боится, то ли стесняется и всячески пытается быть сейчас строгой и решительной.

— О чем поговорить? — осторожно спросил, совершенно не понимая, где бы мог перейти дорогу тете Любе.

— Вова по-хорошему тебя прошу — отстань от моей Лизы, перестань девчонке голову дурить. Не пара вы с ней!

Чего⁈ Вот серьезно я ожидал всякого, вроде того, что мне сейчас начнут предъявлять за обнесенный сад, украденные из столовки продукты или разбитое в доме окно, но точно не то, что я оказываю знаки внимания Лизе Пеньковой.

Нет, Лизка, конечно, девчонка видная: умная, фигуристая и юморная, но я как-то в её сторону особо не смотрел. В прошлом учебном году сох по Светловой, а в этом году у меня одна любовь — Лариса Ивановна. Причем я к Лизке?

— Теть Люба, вы чего-то напутали, — улыбнулся я, — ваша Лиза девчонка видная, но я к ней любовных чувств не питаю.

— Значит не хочешь по-хорошему?

В голосе Любовь Михайловны прорезался металл, она шагнула вперед прижала меня своим телом к стенке печки и грубо ухватила за ухо.

— Вова богом клянусь, я за свою Лизу любого прибью, — злобно прошипела мне в лицо разгневанная мамашка сильнее прижимая меня своей пышной грудью к печке, — отступись от моей дочери иначе я за себя не отвечаю!

— Теть Люб я ведь и закричать могу, — с усмешкой прошептал я.

Титьки Любовь Михайловны вжались мне в грудь так плотно, что я мгновенно ощутил сквозь ткань её бюстгальтера, халатика и своей рубахи твердость сосков. Я был выше тети Любы, поэтому смотрел на неё сверху вниз — и мне открывался шикарный вид на её грудь, а тут еще женские соски твёрдые как спелые вишни давят и провоцируют. Кровь моментально прилила к паху и мой член тут же отреагировал на все происходящее единственно верно в такой ситуации — напрягся и окаменел.

— Кричи, никто тебя не услышит! — воинственно прошипела тетя Люба. — Ты отсюда так просто не уйдешь! Я за дочь любого порву как тузик грелку!

Лизка, когда злиться становиться только краше — напоминает древних воительниц — амазонок, сразу видно в кого она такая. Тетя Люба сейчас была настроена очень решительно, черты её обычно мягкого и доброго лица заострились, она стала похожа на дикую, сексуальную кошку…а на шее у разъяренной мамашки пульсировала жилка, которая так и манила меня своей пульсацией. Я даже подумал, что нередко у женщин самая эрогенная зона помимо клитора — это шея, и эта самая жилка, которая сейчас пульсирует на шее тети Любы скорее всего тоже мощнейшая эрогенная зона, возможно даже мощнее клитора.

А дальше все как в тумане, как будто все во сне и не со мной…