– Сынок, вставай, чудо моё расчудесное! – слышит Лёнька мамин голос и просыпается, медленно выплывая из удивительного сна, в котором летал вместе с птицами над своей деревней.

Он долго потягивается, не открывая глаз, потом обнимает маму, вдыхая такой родной запах. Мама берёт его на руки вместе с одеялом, усаживает в кресло-качалку и вручает кружку с тёплым молоком.

– Пей, сыночек. Парное молоко вкусное и полезное. Вырастешь крепким и здоровым, как Илья Муромец!

Она звонко смеётся и уходит, неся перед собой глиняный кувшин. Лёнька пьёт молоко небольшими глотками и наблюдает за висящими над столом старыми ходиками. Маятник тихо и монотонно покачивается, отсчитывая минуты. Большая стрелка ползёт медленно-медленно. Лёнька наблюдает за ней и нетерпеливо ёрзает. Как только она дойдёт до небольшой дверцы, оттуда выскочит кукушка и громко прокричит восемь раз. Значит, пора бежать на речку. Там его ждёт отец, спозаранку уметеливший, как говорит дед, на рыбалку.

Дверца на часах открывается, и Лёнька, не дожидаясь, пока закукует кукушка, срывается с места, выбегает из дома и мчится по узкой тропинке к речке.

Увидев сына, отец начинает сматывать удочки. Затем они раздеваются и прыгают в воду, оглашая округу весёлыми криками, распугивая рыбёшку и нервируя местных рыбаков. Потом за ними приходит мама, и Лёнька с отцом наперегонки мчатся домой. Мама идёт следом и смеётся…

Лёнька мотнул головой, пытаясь избавиться от картинки из такого далёкого и счастливого прошлого.

– Что ты замер у порога? – тихо спросил дед, видимо понимая, что сейчас творится в Лёнькиной душе. – Вспомнил, как жил здесь с родителями? Ты проходи, проходи, внучек, сейчас буду потчевать тебя деревенской пищей. Голодный небось?

Лёнька хотел сказать, что не голодный и даже выбросил то, что положил в дорогу отец, но вдруг ему стало стыдно: полный пакет продуктов, которые наверняка деду не по карману, улетел в мусорный контейнер.

«Вот я дурак…» – мрачно подумал он, зайдя в кухню и разглядывая старинный посудный шкаф, занимающий чуть ли не половину стены, маленький холодильник и огромный, под стать шкафу, стол.

Дед тем временем достал из духовки кастрюлю, завёрнутую в детское байковое одеяло, и водрузил на середину стола.

– Рисовая каша с тыквой. На домашнем молочке. Вкуснотища! Самая полезная пища, особенно для городских мальчишек. Специально для тебя томил в духовке, чтобы вкус настоящей каши почувствовал, а то вы с отцом всё в пакетах варите да чаем из пакетов запиваете. Уж прямо с бумагой и ели бы! Здесь пакеты я тебе готовить не буду. Балыков, устриц и кальмаров тоже не будет, а настоящую кашу, молоко, картошку и всё, что растёт на огороде, обещаю, – рассмеялся он неожиданно звонко.

Лёнька хотел было сказать, что они деликатесами не питаются, но и каши он не ест. На завтрак любит мюсли с кефиром или йогуртом, которые они с отцом поглощали в неимоверных количествах, на крайний случай – тосты и какао или чай, но мальчишеский смех старика разбудил любопытство, и он присел к столу.

Дед, накладывая в миску довольно аппетитно пахнущую кашу, глянул строго:

– А руки?

И Лёнька, словно на машине времени, снова очутился в прошлом.

– Сынок, а руки? – Мама накладывает на тарелку стопку блинчиков и обильно поливает их клубничным вареньем.

– Я же в речке купался!

– Руки!

«Ох уж эти взрослые! Какая разница, где моешь руки, – чистые же!» – вздыхает Лёнька, но к умывальнику идёт покорно: с мамой не поспоришь.

Он касается железного носика и ждёт, пока вытечет вода. Потом садится за стол, показывает ладони и берёт блинчик…

Лёнька осмотрелся в поисках умывальника. Дед проследил за его взглядом и улыбнулся.

– Рукомойник ищешь? Нет его. И сюда цивилизация дотопала. Скважину прошлый год во дворе пробили да в дом воду завели. За печкой закуток, там и водица.

Лёнька нахмурился. Синий облезлый умывальник был частью воспоминаний. Он и сам не понял, почему из-за пустяковой вещи вдруг стало так грустно, словно любимую игрушку потерял. Какая разница, где мыть руки? Из-под крана намного удобнее. А деду вообще шикарно: воду ни таскать, ни выносить не надо. Радоваться бы, но радоваться не получалось.

Лёнька зашёл в закуток, открыл кран и посмотрел в зеркало. Разглядывая себя, он вдруг подумал, что не похож ни на отца, ни на маму, ни на деда. В памяти снова всплыла картинка…

– Ты наш подкидыш, – подбрасывая сына под потолок, весело кричит папа.

Он щекочет усами Лёнькино лицо, живот и снова подбрасывает.

– Любимый подкидыш! Ни на кого не похожий подкидыш, – смеясь, добавляет мама.

Лёньке немного больно, когда папа его ловит, но щекотно от усов, и он заливается счастливым смехом. Какая разница, на кого похож, если рядом и папа, и мама, да ещё так весело!

Первый раз Лёнька обратил внимание на свою внешность, когда в классе появилась Милочка и сразу же дала ему прозвище – Ангелочек.

Другой девчонке он отомстил бы, но новенькой… Она была не такая, как другие одноклассницы. Что в ней было особенного, он понять не мог, как не мог понять и то, почему теперь его голова, словно потерявшая управление машина, крутилась только в одну сторону – в сторону новенькой.

Примчавшись тогда домой, Лёнька долго рассматривал себя в зеркало. Конечно, он был похож на девчонку: огромные, вечно удивлённые, словно кукольные, глаза то ли голубого, то ли зелёного цвета; ресницы – распахнутый веер; резко очерченные пухлые губы и светлые волнистые волосы; на щеках – ямочки. Даже не ямочки, а ямищи! Но больше всего в собственной внешности ему не понравился совершенно безвольный, словно вдавленный в челюсть, подбородок. И тоже с ямочкой.

Глядя на гладкие, без малейшего намёка на пушок, щёки и подбородок, он понимал, что когда-нибудь отпустит бороду и усы и они скроют ямочки, но как это недоразумение исправить сейчас?

«Да никак! Это даже не недоразумение, а уродство», – печально думал Лёнька, с разного ракурса рассматривая собственную физиономию.

Раньше внешность Лёньку не напрягала, теперь же стала его проклятием, заставляя завидовать одноклассникам, которые выглядели как нормальные пацаны. Лёнька стал коротко стричься, даже попробовал побриться папиным станком, но кожа на щеках и подбородке только покраснела, а потом покрылась прыщами и стала чесаться. Весь класс тогда над ним обхохатывался! Пришлось сидеть несколько дней дома. Потом он подстриг ресницы. И сразу стал похож на крота. Такой же слепой и беспомощный. После этого Лёнька махнул на себя рукой и решил прекратить эксперименты. Ресницы отросли быстро и, странное дело, стали длиннее и гуще.

– Прямо пупсик. Няшка! – сказала однажды Милочка.

В тот день Лёнька примчался домой, схватил лезвие и хотел располосовать щёку прямо по ямочке, чтобы получился шрам, но… постоял перед зеркалом и не решился. Слабак! А прозвище Ангелочек прилипло, кажется, навечно. Его подхватили даже друзья! Лёнька был удивлён и уязвлён их предательством.

Он замкнулся и перестал ходить гулять. Все вечера и выходные проводил за компьютером, зависая в социальных сетях, на форумах, играя в любимые танки. Игры для него стали второй жизнью.

При встрече с Милочкой он старательно хмурил брови, выдвигал вперёд подбородок и слегка надувал щёки, думая, что так меньше заметны дурацкие ямочки. Выходило, наверное, нелепо, потому как девчонка только смеялась. А потом пацаны рассказали, что видели её с парнем из одиннадцатого…

Лёнька закрыл кран и уселся за стол. Словно не замечая грустной физиономии внука, дед продолжил прерванный разговор:

– И печку топить не надо – отопление теперь электрическое. Дороговато, конечно, зато всегда чисто, тепло и забот меньше. Правда, в зале печь рушить не стал. Русская печь – это целая жизнь! Без неё старый дом души лишается… Пусть стоит, много ли мне надо места? Одному-то. А в кухне печку разобрал сразу, как вернулся, да плиту купил. Помимо готовки хлебушек да сдобу самому печь приходится, в магазин на автобусе не наездишься. Приспосабливаемся. Хорошо, что сынок помогает.

Очарование старого дома потихоньку рушилось. Именно с печкой, что всегда топилась в кухне, у Лёньки было связано самое уютное и тёплое воспоминание.

На улице темнотища, идёт дождь. Дома тепло и вкусно пахнет свежеиспечённым хлебом. Плетёное кресло-качалка стоит напротив печи. Он сидит в нём и смотрит на ярко-оранжевое пламя. Огонь завораживает, рисуя в воображении огнедышащих драконов и неземных чудовищ, с которыми он мысленно сражается. Мама укрывает его пушистым пледом и устраивается рядом, держа в руках очередное рукоделие. Тихо напевая, она вяжет, слегка покачивая кресло ногой. Он таращит глаза на огонь, пытаясь не уснуть, но голова всё валится и валится то вперёд, то набок…

Пытаясь избавиться от воспоминаний, Лёнька тряхнул головой и буркнул:

– Давай свою кашу!

Получилось грубо. Увидев, что дед нахмурился, он попытался замять неловкость:

– Вспомнил, как мама печку топила, в кресле качала, руки заставляла мыть. Как к папке на речку бегал утром.

Лицо у деда сразу стало точь-в-точь как у отца: одновременно и печальное и виноватое.

– Хороший человек была твоя мама, просто замечательный человечек! Царствие ей небесное… Эх, судьба-судьбинушка-а… – как-то сипло выдохнул он и опустился на стул. Лёгкая синева тронула губы деда.

Лёнька, мысленно чертыхнувшись, бросился к нему.

– Дед, деда… Да ты что? Я же просто сказал! Я давно всё забыл!

– Ничего, внучек, ничего. Это я так, разволновался. Ты, Лёнька, поздний ребёнок и потому долгожданный. Она тебя очень любила. Забывать никак нельзя. Мама – это исток. Чистой водицей протекла она по твоей жизни. Не замути её. Сохрани. – Старик вытащил из кармана пузырёк с таблетками и сунул одну под язык. – Всё нормально, внучек, давай завтракать.

Каша была на удивление вкусная, и Лёнька умял всю чашку. Хотел попросить добавки, но дед откинул белоснежное полотенце, и на столе, словно по мановению волшебной палочки, появился запотевший кувшин с молоком, блюдце с золотистым мёдом и целая стопа ещё тёплых блинов.

– Ну ты даёшь! – ахнул Лёнька и чуть было не добавил: «как у мамы», но спохватился и с усердием принялся за блины, макая их в мёд, запивая холодным молоком и щурясь от удовольствия.

Дед, счастливо улыбаясь, сначала наблюдал за ним, подкладывая на тарелку блины и приговаривая:

– Ешь, ешь, Лёнька. Сладкого в твоём возрасте завсегда хочется. – Потом он как-то погрустнел и добавил: – Я это хорошо знаю. В моём детстве и сахарок был на вес золота.

Старик встал, подошёл к окну и надолго замолчал…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Среди ночи раздался стук. Вставать не хотелось. Из-за выбитого взрывной волной окна, хоть и заткнутого тряпьём, изба выстыла так, что изо рта шёл пар. Стук настойчиво повторился. Я выполз из-под одеяла, натянул чуни и завернулся в отцовскую фуфайку.

– Михась! – раздался приглушённый голос со стороны крыльца.

«Буц!» – Я мигом окончательно проснулся и бросился в сени. Влажные от волнения пальцы заскользили по щеколде. Я рванул её и прищемил кожу на ладони. Морщась от боли, распахнул дверь, впуская друга. Тот ввалился в избу и сразу кинулся к печи. Я зашёл следом.

– Ну и холодрыга! Чо так холодно-то? 3-замёрз жуть!

– Печь выстыла, не согреешься. А ты чего рано? Я тебя не ждал нынче. Думал, что в отряде заночуешь. Как мужиков довёл-то? На фрицев не наткнулись?

Стараясь не разбудить мамку, я стянул с полатей тулуп, накинул другу на плечи и зажёг коптилку. Нащупав в углу ухват, вытянул из печи задвинутый в самый дальний угол чугунок с картошкой. Дал другу парочку Буц схватил мгновенно, сжал в руках и даже зажмурился от удовольствия.

– Тёплые карто-охи! В этот раз нормально довёл. Доброе пополнение у партизан. Заночевать в отряде не получилось, дело есть с утречка. Можно я у тебя прикорну? Не хочу своих будить.

– Чего спрашиваешь? Вон на лавку падай, сейчас ещё кожух дам. А картоху я уже в потёмках мамке варил, чтоб не нашли да не пожрали полицаи. Всё шарятся, всё выискивают, что бы стырить! Картоху-то мамка ещё летом притащила аж из Пролесок, закопала в подполе в разных местах и притоптала. Они найти не могут, так взяли привычку: дым пошёл из трубы, и прутся.

– У нас не шарятся – малых куча. Может, жалеют?

Буц торопливо жевал картошку прямо с кожурой, запивая её водой из кринки.

– Как же, жалеют! Твою мамку боятся, – усмехнулся я, вспомнив, как та пошла на полицаев с вилами, не пуская в избу, где ребятня уминала лакомство – печёную репу.

– Если полицаи прознают, что есть припасы, жалеть не будут. Хотя, пока Афанасий за главного, они хоть не лютуют, как в Пролесках, – сказал друг и украдкой глянул на чугунок.

– Буц! Там мамке осталось, она же болеет.

– Да ты чо? Я просто. Налопался. Ты прикрой картоху-то, вдруг привалит кто утром.

– Не-а. Афанасий сказал, что у них рейд в Пролесках. Днём приходил. Мамке говорил, а на меня зыркал.

– Утром смотаюсь в Пролески. Старшой шепнул, что фрицы и местные полицаи заваруху готовят, надо кое-что выведать.

– Буц, возьми меня с собой!

– Приказ забыл? Ты сейчас занимаешься ранеными, нельзя высовываться. Ни тётка Фрося, ни Дарина без тебя не справятся. Вот поднимут они мужиков на ноги, переправишь к лесным, тогда можно и обмозговать с командиром. Ну, если уж с Воронком или со мной что, тогда и дуй в отряд. Может, успеют нас вызволить.

– Ла-адно, – протянул я, зная и сам, что здесь нужнее.

Просто невыносимо было смотреть на фрицев, а особенно полицаев, чувствующих себя хозяевами в нашей родной деревне.

Буц глянул понимающе и сказал:

– Потерпи, Михась, немного уже осталось. Дольше терпели. Держи пока вот. Старшой передал тебе и Воронку по целому кусману. Награда!

На разодранной осокой ладони Буца лежали два куска колотого сахара с прилипшими к ним крупками махорки.

– Ух-х ты-ы! Откуда?

Я взял сахар и сглотнул враз скопившуюся во рту слюну.

– Лесные постарались, а командир решил раздать особо отличившимся.

– Да ладно! Мне-то за что?

– Ты сколько мужиков в отряд переправил?

– Ну-у… около тридцати, поди, будет.

– Вот. На тридцать человек больше партизанский отряд. Если каждый убьёт хоть по одному фрицу – вот и считай. А они не по одному, а по… В общем, по-взрослому бьют! Так что заслужил. Был ещё шоколад, но его за просто так малым в отряде отдали. Жалко их. Болотные кровососы начисто сжирают. Прям струпьями покрылась ребятня, а отправить некуда. Избы-то разбомбили, отцов да матерей побили…

– Ну и правильно, что раздали.

Я не мог отвести взгляд от белого богатства, лежащего на моей ладони. Не выдержал – меньший кусок лизнул, пытаясь задержать на языке сладость. Забытый вкус перебил запах махорки. Глянув на полати, где спала мамка, я положил сахар под подушку…

– Дед, ты о чём размечтался? – спросил Лёнька, с усмешкой глядя на старика, стоящего к нему спиной.

Тот резко повернулся.

– Размечтался? Да нет, Лёнька, мне уже не о чем мечтать. Думаю просто.

– О чём?

– О том, что в хорошее время ты родился и живёшь.

– Время как время.

– Вот именно: время как время! Потому оно и хорошее.

Лёнька, не понимая деда, пожал плечами и решил перевести разговор:

– Чем займёмся?

– А давай мы с тобой, внучек, сначала отцу позвоним. А то у меня нет телефона, всё по соседям бегаю.

– Чего не купишь?

– Купить не проблема, проблема позвонить.

– Не понял…

– Чего здесь непонятного? У нас не везде можно звонить по вашим новомодным телефонам. Говорят, нет Сети. У меня – если только на сарай залезть. Рудик проверял.

– Ты шутишь, дед? – вытаращил глаза Лёнька. – Как такое может быть в наше время?

– Рудик сказал, что вышка далеко и сигнал слабый. На сарае берёт. Полезешь?

Лёнька посмотрел растерянно и только сейчас понял, какую глупость сделал, что не взял с собой телефон.

– Ну-у… Понимаешь… – протянул он, раздумывая, как выйти из нелепого положения.

Но дед сам подсказал ответ:

– Забыл или боишься с крыши свалиться?

– Ничего я не боюсь!

– Значит, забыл, – вроде бы огорчённо сказал дед, но во взгляде промелькнула лёгкая усмешка. – А я думал, что для нынешней молодёжи телефон – самая первоочередная вещь. Оказывается, ошибался. Это хорошо.

Дед смотрел на него так пристально, что Лёньке вдруг показалось, что тот видит его насквозь.

Не глядя в глаза, он кивнул и отвернулся, чтобы дед не увидел, как от стыда полыхнули щёки. Врать Лёнька не любил.

– Ладно, бывает. Тогда давай твою комнату приведём в порядок. Я не стал ничего делать, не под силу мне мебель заносить да выносить. Да и посчитал, что ты сам знаешь, как всё обустроить.

– Это точно, – с облегчением выдохнул Лёнька, удивляясь проницательности деда.

Вроде такой пустяк – навести порядок и разложить вещи, но они провозились почти до вечера: то двигали мебель из комнаты в комнату; то что-то заносили из сарая, то снова выносили; то выбирали шторы, гладили и вешали их, при этом шутили и смеялись. Причём Лёньке показалось, что дед не устал, а даже помолодел! Зато когда закончили и Лёнька помыл пол, комната, хотя и со старой мебелью, напомнила ему комнату в городской квартире.

Потом они поужинали, и дед ушёл в спальню, а Лёнька разобрал сумку, развесил одежду в шифоньере и прилёг отдохнуть, но сразу же уснул.