– Домчались! – прервал его размышления Рудик и наконец сбросил скорость.

Машина медленно покатилась по пустынной улице, и Лёнька закрутил головой, разглядывая дома.

– Сейчас докину тебя – и на работу. Если что, забегай – дам порулить.

Лёнька хотел сказать, что водит машину получше некоторых, но ругаться с парнем не хотелось, и он промолчал.

Улица, по которой они ехали, похоже, была центральной, но даже на ней больше половины домов пустовало. Приземистые деревянные избы с почерневшими от времени стенами выглядели пугающе мрачными. Некоторые из них крепкие, добротные, но двери закрыты, окна заколочены крест-накрест, во дворе бурьян выше человеческого роста. В других нараспашку и калитки, и двери, которые словно приглашали – заходи и живи, но во дворе такой же вездесущий бурьян.

Казалось, что дома обиженно хмурятся, пряча низенькие окна за разлапистыми лопухами и густой крапивой; что вцепились они крепко-накрепко в землю, зная, что только она никогда не предаст и не бросит; что живут они, забытые людьми, своей никому не ведомой жизнью…

Жилые и ухоженные строения между ними выглядели островками благополучия, но отчего-то не радовали глаз, а только подчёркивали запустение деревни. И на протяжении всей улицы – ни одного человека! Им встретились только две собаки, бредущие по обочине, да куры и утки, разлетающиеся прямо из-под колёс. Тревога охватила Лёньку с новой силой. Что делать в этом захолустье?

Он хотел спросить у Рудика, куда подевался народ, но машина уже остановилась напротив деревянного дома с белыми резными наличниками и такими же ставнями.

Разглядывая просторный двор, аккуратно постриженный кустарник вдоль покосившегося забора и деревянный стол со скамейками под высоченной берёзой, Лёнька растерянно заморгал, смутно узнавая и дом, и двор.

– Михеич, принимай внука! – крикнул Рудик спешащему к ним высокому старику.

Лёнька с изумлением смотрел на деда, которого успел подзабыть за два года. Если бы не седые волосы и по-стариковски опущенные плечи, он подумал бы, что это отец телепортировался и вперёд него очутился в деревне. Чёрный спортивный костюм, как у отца, подчёркивал внешнее сходство.

Дед подошёл ближе, и оно почти исчезло. Покрытое коричневыми пятнами и исчерченное глубокими морщинами лицо, набрякшие веки и отвисшие щёки сразу выдавали возраст. Но зеленовато-серые, совсем не старческие глаза притягивали взгляд лёгкой грустинкой, спрятанной во влажной глубине зрачка.

«Отцу восемьдесят лет в том году стукнуло. Ты, сын, не особо там капризничай. Помогай по хозяйству», – вспомнил Лёнька слова отца.

– Ну, здравствуй, внук долго званный, долгожданный! В кои-то веки приехал к деду, уважил старика, – обнял его дед, похлопывая по плечу. – А вырос-то, вырос, малец! Теперь не склоняться над тобой приходится, а на цыпочки вставать. Это с моим-то ростом!

Лёнька оглянулся на Рудика и с лёгким раздражением высвободился из объятий. Не хватало только телячьих нежностей, да ещё при этом клоуне!

– Ладно, Михеич, поехал я за председателем. Если что, пусть твой долгожданный свистнет – примчусь! – усмехнулся Рудик, понимающе подмигнул Лёньке и запрыгнул на сиденье.

– Скажу, если что надо будет, – попрощался с ним Михеич и, повернувшись к внуку, пояснил: – Крученный парень. Мать у него умерла два года назад. Может, оно и к лучшему – болела сильно. А слегла-то почти сразу, как его родила. Теперь отмучилась. Рудика малым вся деревня нянчила. Так и вырос, как трава в поле, – вольная птица. Но парень неплохой, уважительный, только выгоды своей не упустит, да оно и понятно: жизнь у него несладкая сложилась. Заскакивает часто и помогает таким, как я, старикам. Не бесплатно, конечно. Да нам-то что? В нашем-то возрасте немощь не всегда можно преодолеть, вот помощь и кстати.

Уазик пару раз «чихнул», выбрасывая клубы чёрного дыма, и рванул с места, сигналя и разгоняя и без того растревоженных птиц.

Лёнька отчего-то почувствовал себя неловко, и раздражение стало проходить. Он снова осмотрел подворье и сказал:

– Ну ты и дал, дед! Чего не сиделось в городской квартире? Собрался и умотал. Как здесь можно жить? Отец до сих пор злится на тебя.

– Лёнька, что за выражение? Не умотал, а уехал.

– Нормальное выражение! – буркнул в ответ Лёнька.

– Нормальное так нормальное… – Старик вздохнул и продолжил: – А на родителей нельзя злиться, их надо понимать. Невыносимо на старости лет сидеть в бетонной коробке да под самым небом. К земле тянет: по травушке-муравушке походить с утречка, птиц послушать, воздухом чистым, без городских примесей, подышать. Я ведь, Лёнька, хоть и жил с вами последнее время, а всё по деревне своей да по школе в Пролесках скучал. Почти полжизни ведь учительствовал. Да Степан всё понимает, просто тяжело ему принять моё решение. Жалеет, что помочь не может. Ох, что же это я, старый пень, держу дорогого гостя на пороге? Пойдём, пойдём в дом!

Старик засуетился, подхватил сумку и бодро зашагал по деревянному настилу. Лёнька даже рот открыл.

– Да ты что? Она же неподъёмная! – закричал он вслед, догнал старика и попытался выдернуть сумку из его рук.

Дед придержал её и рассмеялся.

– Я, Лёнька, в деревне родился да и жизнь прожил, а она здесь тяжёлая. Тут сила недюжинная нужна, чтобы землю обрабатывать и по хозяйству управляться да и дом в порядке содержать. Ты не смотри, что я как лунь седой. Я ещё о-го-го!

То, что дед физически – о-го-го, Лёнька понял: вещи тот нёс не напрягаясь, но сбившееся дыхание говорило о том, что кроме силы есть ещё и здоровье, а оно совсем не о-го-го.

Чувствуя лёгкое сопротивление, он всё-таки забрал сумку и пошёл к дому, стараясь хотя бы не горбиться от тяжести. У крыльца остановился, с удивлением разглядывая мирно спящую в высокой траве парочку: огромного рыжего котяру и уткнувшегося носом в его бок небольшого чёрного пса.

Дед проследил за взглядом и улыбнулся:

– Охрана моя: псина – Жук, а кот – Ёшка.

– Кто-кто?

– Ёшка. Уличный был, когда я в деревню вернулся. Ребятня так кликала, а он, чертяка такая, отзывался. Я и забрал. Ёшка так Ёшка! В доме без кота никак. Жук тоже приёмыш. Забрёл в наши края прошлый год аккурат под осень. Жа-алко. Я приютил, а котяра малого в одночасье принял. Только я не сразу понял, что Жук слепой. Похоже, от рождения. Теперь его глаза – кот. Так и охраняют: кот шипит, когда видит чужого, а пёс, когда услышит шипение, лает. Только редко это бывает: в деревне все свои, кто сюда заглядывает?

Лёнька зашёл в дом и остановился на пороге, изумлённо разглядывая просторную комнату. Он, конечно, знал, что они жили в этом доме, когда он был маленьким, но сейчас вдруг вспомнил, что ему здесь очень нравилось и совсем не хотелось уезжать в чужой, незнакомый город.

Он смотрел на огромную печь, занимающую чуть ли не треть комнаты, плетёное кресло-качалку с наброшенным на неё клетчатым пледом; начищенный до блеска пузатый самовар, стоящий на старинном круглом столе; часы с кукушкой, маятником и подвешенными на цепях коричневыми шишками-гирями, которые надо было подтягивать. Всё было настолько знакомым, что ему вдруг показалось, что он вернулся домой после долгого отсутствия.

Лёнька глубоко вдохнул, и ноздри сразу защекотал едва уловимый горьковатый аромат, вытягивая из прошлого расплывчатые образы…