– Лёня, Лёнечка, вставай, детка! Мы подъезжаем! – запел в ухо чей-то противный, слащавый голос.

Лёнька открыл глаза и растерянно уставился на потолок. С трудом сообразив, где он находится, посмотрел вниз.

Тётки суетились, вытягивая из багажных отсеков бесконечные сумки и пакеты. Лёнька ещё вчера удивился их количеству, словно они собирались в районную глушь не на пару дней, а как минимум на месяц.

– Не сплю я. Чего вставать-то? – проворчал он и уставился в окно.

Не хватало ещё толкаться между ними, и так в купе повернуться негде. Пусть немного успокоятся и сядут. Ему что собирать? Накинуть ветровку и положить книгу в сумку.

Тётки всё суетились и суетились. Поезд пошёл заметно тише, и Лёнька, так и не дождавшись, пока они окончательно соберутся, спрыгнул с полки, схватил свои вещи и выскользнул в коридор. Поезд стоял всего две минуты, а с такими соседками надо выйти первым.

За окном ещё не светало, но липнущая к стеклу серая морось обещала день дождливый и нудный. Настроение было соответствующее. Двери купе открылись. Обвешанные сумками и пакетами тётки разом устремились в узкий проём и, конечно, застряли. В другое время Лёнька посмеялся бы: вид у них был ещё тот, но сейчас только отвернулся и пошёл в тамбур.

Глядя в окно, он грустно думал, что прошли целых две недели такого долгожданного лета, а ничего из того, о чём он мечтал зимой, не сбылось и уже не сбудется.

«Хоть увижу живность не по телику!» – усмехнулся он криво.

За спиной снова загалдели.

– Лёнечка, детка, давай мы и твою сумку снимем, тебе же нельзя тяжести поднимать.

Лёнька молчал и не поворачивался. Не хватало ещё, чтобы за ним сумки таскали!

Хлопнула дверь, и в тамбур вкатилась проводница. Она оттолкнула его от двери и заворчала:

– В коридоре места мало? Чо выперлись в тамбур со своими баулами? Ни пройти ни проехать!

Лёнька хотел ответить резко и повернулся, но неожиданно для себя не выдержал и прыснул: уж больно картина напомнила ему персонажей из сказки «Три поросёнка».

Тётки разом открыли рты: видимо, хотели спросить, что его так развеселило, но поезд замедлил ход, и показались огни станции.

Проводница объявила:

– Подъезжаем!

Тётки в очередной раз кинулись пересчитывать сумки. Мимо плавно покатились огни двухэтажного вокзала. Мелькнуло название – «Пролески», затем потянулись длинные строения, похожие на склады.

Наконец поезд остановился. Проводница распахнула дверь, и Лёнька, не дожидаясь, пока опустят ступени, скользнул мимо неё, спрыгнул на перрон и стянул сумку.

– Чо, ноги надо переломать? Ох и детки пошли! Всё куда-то бегут, всё торопятся! – закричала вслед проводница.

Тётки тоже охнули, и, конечно, разом. Сёстры-близнецы, да и только! Лёнька мельком глянул на них, потом на гору вещей и отвернулся, рассматривая пустынный перрон.

«Сами снимайте свои баулы! Я в грузчики не нанимался», – подумал он с неприязнью.

Тётки одну за другой быстро спускали сумки, а проводница ворчала:

– Не, ну чо столько с собой таскать? Давайте быстрее, щас отправимся!

Наконец сумки выстроились на перроне, поезд тронулся, и тётки закрутили головами, выискивая встречающего, так как обещали сдать мальчишку (словно багаж!) «прямо в руки». Они-то уже приехали, а Лёньке ещё пилить и пилить по бездорожью.

Голова слегка кружилась то ли от монотонного покачивания в поезде, то ли от влажного цветочного запаха, и потому всё вокруг казалось нереальным и расплывчатым. Как и мысли. Внутренне Лёнька до сих пор противился поездке и злился, но, наблюдая за неровной линией горизонта, слегка подсвеченной розоватым, за мельтешащими в свете уличного фонаря прозрачными мотыльками, вдруг поймал себя на мысли, что хочется постоять подольше, наслаждаясь после городского шума необычной тишиной и покоем.

Издалека послышался дребезжащий шум мотора, и через минуту прямо на перрон влетел старый уазик. Лёнька сначала подумал, что это скорая помощь, и закрутил головой, выискивая, кому она понадобилась, но потом разглядел, что на машине нет креста.

Уазик лихо крутнулся рядом с ними и остановился почти впритык к сумкам. Тётки дружно ахнули и погрозили кулаками в сторону кабины. Сидящий за рулём парень не менее лихо выскочил из машины, рассмеялся и хлопнул изо всех сил дверью.

– Всем привет! – заорал он на весь перрон и расшаркался, словно клоун в цирке.

Впрочем, он и был на него похож: нос-пуговка, сдавленный с двух сторон толстыми красными щеками; усеянное веснушками круглое, как блин, лицо; длинные рыжие волосы, стянутые в хвост, и такого же цвета брови. Вылитый клоун! Не хватало только колпака.

– Ты – Лёнька? – спросил парень, усмехаясь и вытаскивая из пачки тонкую коричневую сигарету.

– Ну да. А ты кто? – поинтересовался Лёнька, удивлённо разглядывая местного жителя.

– Рудик. Меня Михеич попросил тебя встретить.

Тётки сразу выхватили у Лёньки сумку и, толкая друг друга, начали запихивать её на переднее сиденье.

«Интересно, они всегда всё делают синхронно и бездумно? Надо будет спросить у отца», – раздражённо подумал Лёнька.

– Минуточку, мадамы. – Рудик, отодвинув женщин, легко подхватил довольно увесистый багаж Лёньки и переставил сумку в салон. – Адью, вы свободны!

Он взял тёток под руки, развернул и слегка подтолкнул в сторону вокзала. Затем дурашливо поклонился и снова расшаркался.

Глядя на парня-клоуна, Лёнька скривился так, словно у него резко заболел зуб. Но его конвоирки заулыбались, подбежали и с двух сторон обняли Лёньку, опять обдав его приторно-сладким запахом. Потом как-то картинно смахнули несуществующие слёзы, помахали Рудику и, оставив сумки посреди пустого перрона, отправились к машинам такси, видневшимся чуть в стороне от вокзала.

Лёнька с облегчением выдохнул и брезгливо отряхнулся. Рудик, одной рукой усиленно протирая пыльной тряпкой лобовое стекло, а второй разминая сигарету, как-то странно хмыкал – видимо, еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Хорош грязь размазывать, – проворчал Лёнька, не разделяя веселья парня.

Он устроился на переднем сиденье и с трудом, не с первого раза, захлопнул дверь, подумав зло: «Ну и рухлядь! Хоть бы не развалилась по дороге…»

Рудик, не закурив, выбросил переломанную сигарету и заскочил в машину. Уазик рванул с места, и Лёнька невольно ухватился за ручку расхлябанной дверцы. Подскакивая на кочках, машина помчалась по разбитой дороге в сторону темневшего вдалеке леса.

Так Лёнька не ездил никогда и такой дороги, соответственно, тоже не видел. Просто трасса на выживание, а не дорога! Уазик мчался вперёд, виляя между кочками и выбоинами, и Лёнька не успевал найти положение, чтобы уберечься от ударов. Его мотало из стороны в сторону до такой степени, что он вдруг почувствовал себя мячиком в замкнутом пространстве кабины!

Вот машину подкинуло на очередной кочке, потом на выбоине и сразу же занесло на обочину. Рудик, не сбавляя скорости, резко вывернул руль, и Лёнька со всей силы при печатался головой в боковое окно. Потирая висок, он искоса глянул на парня: держа баранку одной рукой и перекатывая в зубах спичку, тот сидел прямо и ухмылялся.

– Ты можешь ехать потише?! – возмутился Лёнька.

Объезжая на скорости очередную яму, Рудик рассмеялся, и у Лёньки закралось подозрение, что тот просто рисуется и специально болтает его в своём драндулете.

– Здесь нельзя тихо ездить: вдруг медведь или волк выскочат из леса! – сделав круглые глаза, мельком глянул на него Рудик. – Глушь же непроглядная. Ка-ак хватит зверюга лапищей по капоту, и хана нам! А машина старая и гнилая, развалится за здорово живёшь, – усмехнулся он, явно стараясь придать голосу значительности.

Лёньке стало неприятно, что Рудик разговаривает с ним как с малолеткой, но кожу между лопатками стянул холодок, словно к спине прикоснулись ледяные когти лесного зверя. Лёнька хотел ответить, что ему по барабану и медведи и волки, но голос сорвался, и неожиданно для себя он пискнул:

– Ты сейчас серьёзно?

Рудик не выдержал и расхохотался.

– Да не боись, прорвёмся! Ох уж эти городские дети!

Лёнька даже открыл рот, чтобы напомнить нагловатому парню, что тот сам в лучшем случае старше его года на два, не больше, но тут машина на всей скорости влетела в очередную яму. Лёнька чуть не выбил лбом переднее стекло, а зубы лязгнули так, что он прикусил губу.

Под машиной что-то ка-ак хрястнуло! Веселье горе-водителя испарилось мгновенно. Выруливая на обочину, он уже серьёзно сказал:

– Не дрейфь! По этой дороге по-другому ездить не получается. Хоть быстро, хоть медленно – машину в хлам разбиваешь.

Рудик вылез и обошёл вокруг, пиная колёса, заглядывая под днище и вполголоса чертыхаясь. Лёнька мстительно улыбнулся, но, опасаясь, что именно сейчас машина «разбилась в хлам», высунулся из окна и уставился вниз.

Рудик, видимо не найдя серьёзных повреждений, скрылся в придорожном кустарнике.

Лёнька открыл дверцу и спрыгнул на землю, чтобы размять ноги, а заодно посмотреть, где они остановились. Огляделся и ахнул! Насчёт медведей и волков парень, конечно, пошутил, но лес был знатный.

Над сумеречной дорогой нависали разлапистые кроны высоченных сосен, создавая иллюзию тоннеля. Солнце ещё не взошло, но сквозь махровый просвет деревьев видно было, как прямо на глазах разгорается небо.

– Сейчас полыхнёт! – прищурился Лёнька и замер.

Небо вдруг показалось ему живым: оно двигалось и дышало, переливалось розово-лилово-коралловыми красками. Ещё мгновение – и появился янтарный цвет. Его становилось всё больше и больше…

И вот полыхнула резко очерченная кромка-дуга встающего за лесом солнца! Между деревьями тут же засквозили лучистые нити. Лёгкая дымка потянулась вверх, обнажая намертво вцепившиеся в землю когтистые корни стволов. Усеянные каплями росы, засияли низкорослые травы в окружении великанов – кружевных папоротников. Верхушки сосен чуть тронул ветерок, и лес словно вздохнул, стряхивая остатки сна.

«Ку-ку-к», – видимо, спросонья пропела кукушка и испуганно замолчала.

Но из придорожного кустарника тут же выпорхнула стайка желтогрудых пташек и расселась на влажных от росы ветках, смешно встряхиваясь и покачиваясь на тонких ножках.

«Так вот ты какое, утро в лесу! – расплылся в улыбке Лёнька, разглядывая полыхающее небо, ажурные папоротники и взъерошенных птиц, но, вспомнив, куда едет, помрачнел и мотнул головой, отгоняя мысли о сказочной красоте местечка. – В городе всё равно лучше. Лес здесь, конечно, впечатляет. И что? Если из окна машины смотреть, а вглубь шагни – сплошной бурелом. Ни пройти ни проехать. Может, и правда волки и медведи водятся. Мрак!» – упрямо подумал он и полез в машину.

Рудика всё не было. Лёнька уже забеспокоился, но тот словно из-под земли вырос. Усевшись на сиденье, он проворчал:

– Расея-матушка – никакой цивилизации. Убил бы коммунальщиков! Отремонтировали, называется, дорогу. Главное – отчитаться, а там хоть трава не расти. Засыпали колдобины песком да бросили по лопате асфальта – вот и весь ямочный ремонт. Денежки-то тю-тю! А мы машины бьём.

И он рванул с места так, что Лёнька в очередной раз влепился – на этот раз затылком в подголовник – и возмутился:

– Ну ты даёшь! То мчишься как бешеный, то пропадаешь на полчаса!

– Мне сказали встретить и доставить пацана, а не цацу! – раздражённо выпалил Рудик.

Лёнька уставился в окно.

– Клёвый у вас лес, – сказал он через некоторое время, чтобы прервать неприятно повисшее молчание.

– Это только вдоль дороги. Ты пройдись по нему. Дальше низина начинается, всё изрыто – горбы да ямы. В войну так располосовали землю, что места живого не осталось. И наши, и немцы бомбили. А в низине – болото. На кочках кости белеют: людей там полегло и потонуло в то время тьма-тьмущая! Да и техники тоже. Есть места нехоженые, минные. Люди до сих пор боятся туда нос сунуть: эти зловещие железяки в любой момент могут рвануть, только тронь. Знаешь, сколько местных грибников и копателей сразу после войны там сгинуло? Что говорить, в наше время нет-нет да и подрываются люди.

– Да ладно! – ухмыльнулся Лёнька и отвернулся, показывая всем своим видом, что разговаривать об этом не хочет.

Врёт же! Это в наше-то время люди могут подорваться на мине? Чушь полная. После широких проспектов, блестящих витрин и сверкающих рекламных щитов любимого города, а главное, после рассвета, который он только что наблюдал, в такое верилось с трудом. Да и как можно верить этому клоуну?

«Сначала говорил о волках и медведях, теперь о минах. Напугать хочет? Нашёл кого! Надо обязательно сходить в лес», – решил Лёнька и расслабился.

Рудик прибавил газу, и машина снова помчалась по дороге, подпрыгивая на кочках и на скорости объезжая ямы.

Лёнька покрепче ухватился за сиденье, чтобы меньше болтало, и задумался…

Как они с отцом ждали отпуска! Целый год ползали по карте, прокладывая маршрут и выбирая для остановок самые интересные места. И вот, прощай, Байкал… Обидно? Ещё как! Но обиднее всего, что поездка обломилась из-за собственной глупости. Кто заставлял его лезть в ледяную воду, когда они в конце мая всем классом ходили на дамбу? Бравировал перед рыжей Милочкой, которая пришла в их класс в конце учебного года? Конечно!

Казалось, в ней не было ничего особенного – девчонка как девчонка. Но, глядя на золотистые крапинки на лице и смешливые чуть раскосые глаза, он и краснел, и бледнел, и, похоже, у него отключался разум. Иначе как объяснить купание в мае? Никто из пацанов не полез в воду, только он. Хотел показаться мужественным и бесстрашным? Конечно! Но когда он, синий, как ощипанный цыплёнок, дрожащий и клацающий зубами, «бесстрашно» вылез из воды, то выглядел, видимо, далеко не мужественно.

Все девчонки тогда испугались и кинулись растирать его шарфиками, косынками, даже тёплыми кофточками, и только Милочка заливисто смеялась, придерживая то разметавшиеся от ветра рыжие пряди волос, то разбушевавшуюся светлую юбочку.

Девочка была лёгкой – почти воздушной. Точь-в-точь лесная фея! Казалось, ещё мгновение – и расправит она серебристые крылышки, и подхватит её ветер, унося далеко-далеко, туда, где в сказочных лесах живёт такой же сказочный народ.

Лёнька таращился на неё и понимал, что смотрится сейчас глупее некуда, но не мог отвести глаз. И, только услышав, как заржали пацаны, выхватил у девчонок свою одежду и кинулся в кусты.

А результат «бесстрашия и мужества» – две недели на больничной койке в палате с «болванчиком» – так окрестил он соседа, у которого, казалось, процесс пищеварения преобладал над процессом мышления.

О своей болезни тот говорил с каким-то восторгом, даже благоговением, словно это медаль на шее. Ходил в длинном белом халате и тапочках с опушкой. Кроме еды, его ничего не интересовало. С раннего утра и до позднего вечера он ел, ел и ел! Иногда хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать бесконечного чавканья, и закрыть глаза, чтобы не видеть вереницу контейнеров с пельменями, салатами, кастрюлек с котлетами, пакетов с фруктами-соками-йогуртами и прочее, прочее, прочее…

О чём с ним разговаривать? Не о чем. Так и провалялся на кровати лицом к стене почти две недели. И это долгожданные летние каникулы!

Каждый день к нему приходил отец, иногда одноклассники. А Милочка не пришла ни разу…