На следующее утро участковый Василий уехал. Деревня, обычно полусонная, весь день гудела, напоминая растревоженный улей. В каждом дворе разговоры велись только о событиях в берёзовой роще. Старики забросили огороды и сидели на лавочках, высматривая мальчишек.

Стоило тем появиться на улице, их хватали за руки и просили рассказать, что произошло в лесу накануне, правда ли, что Лукас шпион и ругался по-немецки, и какое отношение к этому приезжему имеет местный Рудик.

Но ребята словно воды в рот набрали. Даже Петька молчал, помня о спецназовцах из микроавтобуса, приказе Василия и разговоре с пацанами. Тут поневоле будешь молчать.

Василий вернулся в обед. Погоны были на месте. Он прошёл по домам и строго-настрого запретил всем ходить в берёзовую рощу до особого распоряжения. Даже за грибами и ягодами. Вплоть до ареста!

Ещё больше взбудоражив деревню, он закрылся дома и больше на улице не показывался.

Ребята мучились от неопределённости. Лёнька с Бунтарём на рейсовом автобусе съездили в больницу проведать деда и с тайной мыслью выведать у него хоть что-нибудь. Но в палату их не пустили.

– Посещения Михеева запрещены, – сказала медсестра и закрыла перед ними дверь.

Лёнька возмутился и кинулся к лечащему врачу, но и тот его выпроводил.

– У него кардиограмма плохая, да и нервишки пошаливают. Наслышаны мы о событиях в вашей деревне. Нечего тревожить старика. Отец приедет, пусть появится, а ты пока паспорт и полис дедушки привези.

Лёнька несколько раз звонил отцу, но у того телефон был вне зоны действия Сети.

Бунтарю надо было помогать бабе Мане по хозяйству, и он уговорил друга перебраться к ним. Вначале ребята постоянно обсуждали события последних дней и терялись в догадках. Наконец это им надоело. Без деда понять, что происходило в последние дни в роще, было невозможно. Все ниточки вели к Михеичу.

Лёнька замкнулся, осунулся и почти ничего не ел. Бунтарь и баба Маня сначала пытались его чем-нибудь занять, но он только отмалчивался или уходил домой. Правда, через время возвращался, потому что одному было ещё хуже. Иногда прибегали пацаны, но, увидев Лёньку, который был мрачнее тучи, пошептавшись о чём-то с Бунтарём, убегали.

Так прошло два долгих-долгих дня. На третий Лёнька не выдержал. Оставив Бунтарю записку, он взял воду и пару сладких пирожков и с самого утра ушёл на речку. Ему хотелось побыть одному. Он долго сидел на берегу, вглядываясь в струящуюся рябь и наблюдая за спокойной и размеренной подводной жизнью. Опрокинутое небо с бегущими по нему облаками мягко покачивалось на воде и в другое время подействовало бы на него успокаивающе, но сейчас покой в душе не наступал. Мысли в голову лезли одна страшнее другой.

«А что, если дед умрёт? Он ведь очень старый. А отец? Где он? Почему отключён телефон? Почему не позвонит, не узнает, как здоровье деда? Может, с ним тоже что-то случилось?»

Первый раз в жизни Лёнька почувствовал, что остался совсем один. Ощущение было странным. Если бы такое произошло несколько дней назад, он, наверное, лил бы слёзы от жалости к себе, но сейчас ни жалеть себя, ни тем более плакать не хотелось. Он просто думал, как жить дальше.

Солнце начало припекать. Лёнька перекусил, раскрошил остатки пирожков кружившим около берега юрким малькам и вышел на тропинку.

К Бунтарю идти не хотелось, но надо было как-то скоротать время до вечера, чтобы дома сразу лечь спать и не видеть жалостливых глаз бабы Мани.

«В рощу Василий запретил ходить. Может, прогуляться до соснового бора? Пройти хотя бы вдоль дороги и посмотреть, правда ли там так страшно, как рассказывают? Пройдусь. Пацаны же ходили, ничего с ними не случилось. Надо внимательнее смотреть под ноги, и всё», – решил он, вспоминая чудный рассвет в бору, за которым наблюдал из уазика Рудика. И он пошёл…