Бор был намного дальше, чем берёзовая роща, и Лёнька добрался до него далеко за полдень. Остановился на опушке, вдыхая разгорячённый воздух, густо пахнущий сосной, пряными травами и чем-то ещё…

«Смертью», – подумалось отчего-то, и он с недоумением огляделся, пытаясь понять, откуда доносится странный запах.

Ветерок пробежал по верхушкам деревьев, и те тревожно заметались, будто предупреждая об опасности. Ощутив внутри неприятный холодок, Лёнька чуть было не повернул назад, но, вспомнив Бунтаря и близнецов, разозлился на себя и решительно зашагал не вдоль опушки, как решил сначала, а вглубь леса.

Лёнька шёл по едва заметной тропинке, изредка поглядывая под ноги.

«Лес как лес. Наверное, грибов здесь валом», – думал он, переводя взгляд то на пожухлый ковёр из опавших листьев и хвои, сквозь который пробивались островки серо-зелёного лишайника, пушистого мха и льнущего к земле разнотравья, то на взметнувшиеся ввысь деревья.

Постепенно картина стала меняться: сосны становились всё ниже, расстояние между ними всё больше, а неприятный запах всё сильнее. Вскоре Лёнька заметил, что почти не слышно птиц. Только он об этом подумал, как над головой раздалась заливистая трель, но сразу оборвалась со странным всхлипом, словно невидимая певунья разбилась о призрачную стену отвратительного запаха. Теперь издалека доносился только лягушачий хор, изредка прерываемый пронзительным криком другой, видимо болотной, птицы.

Лес изменился резко, словно кто-то провёл невидимую черту. За спиной остались густые разлапистые хвойные великаны, впереди сосны больше походили на перевёрнутые растрёпанные метёлки, чем на деревья. Тропинка теперь побежала под уклон, петляя между участками, поросшими низким кустарником и осокой.

«Снарядами разворотило землю, вода скапливается в ямах, вот и прёт растительность», – вспомнились слова Бунтаря.

Тропинка привела его к огромной куче проржавевшего исковерканного железа. Трава вокруг была вытоптана. Дальше начиналось болото. Лёнька остановился.

«Места нехоженые, минные… зловещие железяки…» – вдруг вспомнил он слова Рудика.

«Там в сорок втором была кровавая мясорубка», – это снова Бунтарь.

Лёнька осмотрелся: от представшей картины словно змеюка проползла внутри, заставляя передёрнуться от холода.

«Наверное, здесь можно снимать фильмы ужасов», – подумал он, разглядывая раскинувшееся перед ним огромное пространство искорёженной земли, наполовину заполненное ржавой водой. Взбугренную поверхность между зловонными озерками покрывала поникшая бледно-зелёная трава. Лёньке вдруг показалось, что безжизненная растительность до сих пор впитывает боль и страдания искалеченной земли, что всеми силами пытается вытянуть из неё страшные воспоминания! И умирает, не в состоянии этого сделать…

Сверху послышался странный звук, и Лёнька поднял голову. Высоко в небе кружила огромная птица. Она словно наблюдала за слабым существом, которое появилось здесь неизвестно откуда и вскоре исчезнет бесследно и неизвестно куда…

Лёнька готов был мчаться без оглядки от жуткого места! Ему не хотелось идти дальше. Совсем. Но, вспомнив пацанов, которые были здесь не один раз, и деда, который бесстрашно кинулся на Лукаса, он стиснул зубы от стыда за своё малодушие и мрачно обругал себя: «Только слёзы можешь лить, как девчонка. Слабак! Люди здесь собирают металл и ничего не боятся, а ты трус».

«Слаб-бак… слаб-бак…» – хрипло прокричала птица, кружа теперь прямо над ним.

– Ну уж нет! Смотри, оракул небесный, – шепнул Лёнька, шагнул к кустарнику, выломал небольшую, но крепкую ветку и ступил на израненную войной землю.

Он шёл медленно, перед каждым шагом прощупывая палкой землю и обходя участки ржавой слякоти. Вслед ему удивлённо пучили глаза жирные жабы, выглядывая из тухлой, застоявшейся воды.

«Ква-к-куда-а… ква-к-куда-а…» – неслась со всех сторон жуткая разноголосица.

Вскоре Лёнька почувствовал, что кочки под ногами словно плывут, и оглянулся, прикидывая расстояние до оставшегося позади соснового бора.

«Далековато зашёл, – хмыкнул удовлетворённо, – но пора топать назад. Жалко, пацаны не видят. Не поверят же!» – теперь уже огорчённо подумал он и туг в стороне увидел ещё одну груду железа, похожую на лежащий на боку грузовик.

В куче ржавого, наполовину утонувшего в трясине металла росло чахлое деревце, а сверху, зацепившись за ветки, висело что-то округлое. Лёнька напряг зрение и опешил: да это же солдатская каска! Точно!

Он смотрел на страшную находку, не понимая, как она туда попала. И вдруг до него дошло: водитель погиб, а потом… Потом сквозь проржавевшую насквозь каску проросло дерево…

Лёнька запрокинул голову и уставился в небо, будто пытаясь в бесконечной синеве разглядеть души погибших здесь солдат. Очертания лёгких облаков потекли на землю, притягивая взгляд.

«Если там погиб солдат, то рядом может лежать медальон смерти. Надо дойти и поискать… А вдруг? Только… как дойти? Впереди начинается настоящее болото, – размышлял он, глядя то на страшную находку, то на кочки под ногами, то на жидкую хлябь, что простиралась почти до самого горизонта. – Надо вернуться домой, а потом прийти сюда с кем-то из местных ребят или даже взрослых: они лучше знают это болото. Наверняка здесь есть тропы, – решил он и снова посмотрел на небо: птицы не было. – Значит, всё правильно. Надо вернуться», – выдохнул он с облегчением.

Лёнька развернулся и пошёл, стараясь наступать на свои же следы. И вдруг… Нога соскользнула в зловонную жижу, и он услышал необычный, словно чавкающий звук. Опустил голову. Из-под кроссовки торчал округлый край ржавой металлической коробки. Лёнька замер…

«Мина. Я наступил на мину! Вот она – зловещая железяка…» – И он замер от сознания, что это конец. Если он уберёт ногу, неведомая сила, десятилетиями хранящаяся в этой коробке, вырвется наружу и разорвёт его! Да чего там – уберёт ногу, даже если пошевелит ногой…

Мысли рванули галопом, но отчего-то помчались не вперёд, а назад, словно напрочь отметая его будущее. Мгновенно вспомнились отец и дед. Щёки полыхнули при воспоминании о последних днях дома.

«Как я мог так обидеть отца? И даже не извинился. Не успел… А дед? Он вёл себя странно последние дни. Я видел это! Почему не поговорил, не расспросил, не узнал, в чём дело? Может, не лежал бы он сейчас в больнице. Почему, почему я не защитил его от фашистов?»

Лёнька искал и не находил оправдания своему поведению. Наверное, он заслужил то, что сейчас произойдёт. Но поверить в свой последний день, час или даже миг он не мог.

«Это конец? Как такое может быть? Неужели в мире сейчас ничего не изменится? Люди так же будут смеяться, ходить по улицам, сидеть в кафе и купаться в море, в то время как меня не будет! Совсем…»

Думать об этом было невыносимо. Он всеми силами пытался сдержать дрожь в теле и погасить нарастающую в душе панику. Его трясло, бросало то в жар, то в холод. Живот вдруг превратился в сплошной ледяной ком. Даже не ком, а глыбу!

Лёнька готов был разрыдаться от страха и жалости к себе, но слёз, лившихся в последнее время по поводу и без повода, сейчас не было. Странно. Очень странно, но глаза были сухими. Чересчур сухими! Ему даже казалось, что высохшая роговица царапает изнутри веки.

Лёнька снова посмотрел на каску. Прогнившее насквозь полотно, лишь контурами напоминающее каску, обвивало тонкий уродливый ствол корявого деревца. Казалось, сама природа установила в этом проклятом месте памятник погибшим солдатам.

Откуда-то долетел лёгкий шорох, скорее даже шелест. Лёнька огляделся. Впереди, насколько было видно, тянулись километры чахлой растительности, взбугренной земли и застоявшейся воды. Беспорядочный частокол из тонких, будто обожжённых стволов клонился над мёртвой водой, жалобно всхрипывая: то ли жалуясь на судьбу, то ли вторя болотной птице.

И по этой воде вдаль уходил солдат! Его фигура, словно сотканная из тумана, слегка покачивалась при ходьбе, порой теряя чёткость очертаний, но на ней можно было разглядеть и целую каску на голове, и плащ-палатку, перекинутую через плечо, и автомат, и даже котелок, висевший на поясе. Странно, но Лёнька не удивился его появлению. Совсем! В памяти возникла картинка из учебника истории, на которой весёлый паренёк стоит в полной солдатской экипировке. Лёнька смотрел вслед уходившему призраку и мучительно пытался понять, что у него не так, у этого солдата? Вдруг понял – фляжка! У него на поясе не было фляжки.

Солдат оглянулся, и Лёнька с удивлением заметил, что его словно накрыло тёплой волной: и паника, и дрожь исчезли бесследно.

Он закрыл глаза. Постоял какое-то время. Потом резко открыл: впереди качалось зыбкое марево, стирая грань между ржавыми проплешинами зловонного болота и голубым небом.

«Хрономиражи… – снова вспомнился рассказ Бунтаря, – или нет?»

Лёнька понимал, что долго так не простоит. Его уже пошатывало от напряжения.

«Почему я не взял телефон, когда уезжал? Пролески отсюда намного ближе, чем наша деревня.

Вдруг здесь ловит Сеть? Можно было позвонить Бунтарю, тот обязательно придумал бы, как меня отсюда вытащить», – подумал он и слегка расслабил ногу.

Сколько прошло времени, Лёнька не знал, как и не знал, что теперь делать. Солнце садилось со стороны соснового бора, пробиваясь сквозь разлапистые ветки сосен и отбрасывая на землю кроваво-красные дорожки. Скоро наступит ночь. На болото опустится жуткая, пугающая темнота.

Отчего-то вспомнилось, как мама читала ему на ночь сказки. Представив болотных тварей: водяных, кикимор и леших, он передёрнулся от отвращения. Сказка! А вдруг? Даже представить невозможно, что с ним будет. Хотя… Ясно же, что ему не выстоять всю ночь… Даже сейчас он почти не чувствовал ног, ещё немного – и они подогнутся, и он безвольно свалится прямо на мину…

«Нет! Я не буду ждать, когда это случится. Ничего исправить нельзя. Надо решиться…»

Лёнька вдруг понял, что это сейчас самое главное. Главнее не может быть. Даже если после ничего не будет…

Он слегка напряг окаменевшую мышцу. Нога словно приклеилась к коробке, и казалось, её ничто не может оторвать от смертоносного железа.

«На-до, на-до, на-до!» – бился в голове металлический язык колокола.

Снова вспомнился Ванька Бунтарь. Тот не стал бы долго раздумывать, а он, Лёнька, – трус! Слабак…

«Ну уж нет!» – Лёнька мотнул головой и решился. Напрягся. Вытянулся в струнку. Зажмурился до боли в переносице, висках, глазах. На мгновение будто завис над пропастью – и резко убрал ногу!

Бульк… – послышался странный звук.

Дыхание перехватило. Ожидая неотвратимый взрыв, он замер. В груди стучало часто-часто, словно теперь не колокол, а автоматная очередь била и била в одну точку – в грудь. Прямо в сердце.

«Сей-час, сей-час…»

Тишина. Потом над ухом раздался назойливый писк комара. Лёнька открыл глаза и глянул под ноги: на ржавой воде расходились круги…

Машинально он наклонился и достал из воды проржавевшую насквозь и сплюснутую его ногой армейскую фляжку!

Лёнька резко выдохнул и бросился назад. Он мчался, не глядя больше под ноги. Проснувшиеся жабы взорвали тишину скрипучей какофонией, видимо жалея, что не удалось увидеть, как притаившаяся в болотной хляби зловещая железяка рванёт и разорвёт на мелкие кусочки столь слабое существо, так бесцеремонно нарушившее их покой!

Выскочив из болота, Лёнька с разбегу налетел на кучу ржавого железа, швырнул туда фляжку и помчался дальше. Ветки кустарника хлестали его по щекам, цеплялись за штаны и футболку, будто не хотели отпускать добычу, так просто вырвавшуюся из цепких лап смерти.

Лёньке показалось, что он пулей выскочил из бора. Время, растянутое до этого до бесконечности, теперь сжалось до минуты, секунды, нет – до мгновения! Оказавшись на обочине дороги, среди высоких сосен, он упал на спину, вдыхая пахнущий жизнью воздух, разглядывая нависший над головой тёмно-синий бархат вечернего неба и каждой клеточкой измученного и смертельно уставшего тела чувствуя твёрдую, надёжную и такую родную землю!

Над головой шептались и кивали светлыми головками ромашки и незабудки, словно жалея, что ему пришлось столько пережить.

Лёнька раскинул руки и, ощутив под пальцами шелковистую траву, сжал кулаки и с силой выдрал её из земли, будто пытаясь отомстить беззащитной за свой страх. Потом поднёс кулаки к лицу и, глядя на торчащие между пальцами бело-синие лепестки, стиснул зубы.

«Цветы-то здесь при чём? Дурак ты, Лёнька!»

И долго лежал он, чувствуя, как расправляется сердце до нормального размера, как ползут по коже мураши, словно стягивая с неё липкую паутину страха, как заполняет лёгкие чистый воздух, вытесняя из них смрад жуткого болота. Потом поднялся и вылил из кроссовок зловонную жижу. Обуваться не стал, взял кроссовки в руки и пошёл.

Домой добрался далеко за полночь. Бунтарь сидел на лавочке под фонарём. Увидев друга, кинулся навстречу и закричал:

– Где ты пропадал? Мы тут с ума с бабулей сходим! Я и на речку сгонял, и к тебе домой! Думал, утром к участковому придётся мчаться! – Затем замер и, растерянно глядя на грязные кроссовки в руке друга, спросил: – Ты почему идёшь с той стороны? Неужели был в бору?

– Бунтарь… – Лёнька улыбнулся и положил тому на плечо руку, словно перед ним стоял малый ребёнок, который ни-че-го не понимает в жизни. – Я же вам оставил записку. Ну куда я денусь? Гулял просто. Дошёл до бора и назад. Всё нормально. Ужинать не буду. В душ – и спать.

– Ну ты, блин, даёшь! Ужинать… Завтракать пора, – проворчал Бунтарь, повернулся и первым пошёл к дому.