После завтрака Лёнька помчался к Бунтарю. Перед домом на лавочке сидели близнецы и, как всегда, о чём-то шептались. Видимо, были в курсе вчерашних событий.

– Где Бунтарь? – спросил Лёнька.

– За лопатами ушёл, а ты чего так долго? Не спрашивал Михеича о письме? – искоса глянул на него Севка.

– И не собираюсь. Если надо, сам расскажет.

– Ну-ну…

– Что «ну-ну»? Ты тоже деда в чём-то подозреваешь?

– Я никого не подозреваю. Мне просто любопытно: что Михеич делал рядом с блиндажом?

– А ты уверен, что это офицерский блиндаж? Ты там был? Дэн вообще говорил, что искать надо на полигоне! – начал закипать Лёнька.

– Мало ли что я говорил, – зыркнул на него Денис, – хотя не факт, что в роще тот самый блиндаж.

– Вот именно. Так чего я должен деда допрашивать?

– Кто тебя просит допрашивать? Спросить-то можно было, – буркнул Севка.

– Ты не указывай, что мне делать. Сам разберусь! – вспыхнул Лёнька.

– Пацаны, вы чего с утра сцепились? – крикнул издалека Бунтарь.

Он шёл от сарая, держа в руках лопаты, топор и две металлические палки. Подойдя к ребятам, добавил:

– Делом надо заниматься, а не лаяться. А ты, Севка, помолчи. Михеич – нормальный дед. Обстоятельства разные бывают. Разберёмся.

– Ладно. Чего гадать? Потопали, – разрядил обстановку Денис.

Он взял две лопаты и направился в сторону рощи. Севка что-то пробурчал, взял топор и бросился догонять брата.

Бунтарь протянул Лёньке лопату, оставив себе металлические палки, и они отправились следом.

– Ты не обижайся на пацанов. Просто какая-то непонятная история получается с этим блиндажом, а главное – везде фигурирует Михеич. Я точно знаю, что ему не нужны никакие драгоценности, да и трофеи тоже не нужны, но ведёт он себя, согласись, странно, – сказал через время Бунтарь.

– Я не обижаюсь, – пробормотал Лёнька.

Он хотел было добавить, что и сам заметил необычное поведение деда и обязательно поговорит с ним, только немного позже, но тут увидел, как шедшие перед ними близнецы метнулись в кусты.

– Что за фигня? – оглянулся он на Бунтаря.

– Чего встали, как бараны? Давай сюда! Да пригнитесь вы! – крикнул Севка.

Лёнька и Бунтарь разом присели и закрутили головами, но вокруг никого не было, если не считать дерущихся на тропинке воробьёв.

– Решили в разведку поиграть? – вставая, рассмеялся Бунтарь.

– Вы что – придурки? Я серьёзно! – снова прикрикнул на них Севка.

Ребята, пригнувшись, рванули к близнецам.

– Гляньте, – кивнул Севка в сторону рощи.

Они выглянули из-за кустов и опешили: по тропинке шёл Михеич, направляясь явно на вчерашнее место.

– Да что же это за паломничество? Чего твой дед там забыл? Каждый день, как по расписанию! – Бунтарь так посмотрел на Лёньку, что у того ухнуло в груди, словно его самого поймали с поличным.

– Откуда я знаю? Может, за грибами пошёл, – огрызнулся он, не зная, что и сказать.

– Конечно, за грибами! Но мы снова не видим в его руках корзинку. А ты видишь? Чёрный копатель твой дед! – выпалил со злостью Севка.

– Кто-о? – удивился Лёнька.

– Копатель! Нашёл блиндаж, сейчас раскопает, соберёт трофеи и продаст на чёрном рынке.

Лёнька вскочил и, сжимая кулаки, направился к Севке.

– Копатель, говоришь. А ты видишь у него в руках лопату? Ты говори, да не заговаривайся! С лопатами мы тащимся в лес, а дед – копатель?

Севка, опешив от нападения, растерялся и пробормотал:

– Ну-у… Мы же не продаём трофеи. В музей сдаём.

– А дед продаёт? Или ты видел, как копает? Или дед живёт – жирует? Ты дома у нас был? Вспомни, сколько лет деду. Ему и на своём огороде не под силу уже копать!

Бунтарь дёрнул Лёньку за руку.

– Остынь! – И хмуро посмотрел на Севку. – А ты не придумывай чего не знаешь. Михеич до денег не жадный, это тебе не Рудик или Петька. Лёнька прав: Михеичу не под силу копать, так что разбираться надо. Короче, давайте за ним.

Лёньку душила обида, но он понимал, что поведение деда более чем странное. Он вскочил и, больше не скрываясь, помчался по тропинке.

Ребята сначала охнули, а потом кинулись следом. Пробежав немного, остановились и спрятались за раскидистый куст.

– Ты чего рванул? – зашипел сзади Севка. – Осторожнее надо!

– Отстань, – сквозь зубы процедил Лёнька.

Подождав, пока Михеич скроется за деревьями, ребята, уже не прячась, направились к роще.

Бунтарь шёл, сбивая траву металлическими прутьями и изредка поглядывая на Лёньку. Тот его взгляд чувствовал, но молчал.

Он, конечно, понимал, что пацаны в чём-то правы, но причислить деда к чёрным копателям – перебор.

«Больше не буду откладывать, и сегодня же вечером поговорим. Сколько можно гадать?» – решил он, и злость стала проходить.

– Зачем тебе металлические палки? – спросил он у Бунтаря спустя некоторое время.

Тот выдохнул с облегчением – друг больше не злится – и улыбнулся.

– Это не палки, а крюк и щуп. Щупом можно пройти поверхность над блиндажом.

– В смысле?

– В прямом. Берёшь щуп и протыкаешь землю в том месте, которое собираешься раскапывать. Если блиндаж или захоронение, то, возможно, наткнёшься на металлические предметы.

– Ясно. А крюк для чего?

– Крюком можно проверять воронки, ну и захоронения тоже. Мы им даже ленты пулемётные из воронок вытягивали.

– Ле-енты?

– Да. А чего ты удивляешься?

– Ничего. Можно же зацепить неразорвавшийся снаряд. Не страшно?

– Бывает.

– Зачем тогда рисковать?

– Когда раскопаем с тобой первый блиндаж, это я у тебя спрошу. Идёт?

– Идёт.

Бунтарь, мельком глянув на него, снова улыбнулся и продолжил:

– А вообще-то, главное в поисках даже не трофеи.

– А что?

– Медальоны.

– Не понял.

– Капсулы с бумажными вкладышами. Их называют медальонами смерти.

– Что за капсулы?

– Разные. Сначала их делали из жести и плоскими, назывались они «ладанки», потом стали делать эбонитовые пеналы, но были и деревянные, и металлические цилиндры, иногда использовали даже стреляные гильзы. Нам встречались разные медальоны, но принцип у них один: внутрь помещали анкету с данными, по которым можно установить личность погибшего. Солдаты обязаны были носить медальон, особенно когда шли в бой.

– И ты думаешь, все носили? – хмыкнул Лёнька.

– Ну-у… некоторые носили. Только бабуля рассказывала, что солдаты были суеверными и не заполняли анкеты, а капсулы использовали для хранения иголок, ниток и прочей мелочи. Мы их много находили и точно – почти всегда пустые или с иголками. Правда, попадались и с анкетами. Несколько штук были даже заполнены химическим карандашом, а он от воды расплывается. Но одну анкету всё-таки удалось прочитать. Не нам, конечно, а ребятам из поискового отряда. Мы им отдали несколько штук, они их как-то фотографировали, сканировали, чем-то обрабатывали, потом на плёнку наклеивали. В общем, одну анкету прочитали, причём полностью, и даже адрес. Написали письмо родственникам. Знаешь, какой ответ они получили?

– Какой?

– А ты сам-то как считаешь? Вот представь, что солдат числился без вести пропавшим. Понимаешь, что это значит?

– Конечно. Мог в плен попасть.

– Вот! То есть мог быть и предателем, ведь никто же не знает, при каких обстоятельствах он попал в плен. Мог сам сдаться, а это же клеймо на всё поколение! А тут через много десятков лет говорят, что солдат, твой предок, геройски погиб, и даже указывают место, где его перезахоронили. Для родных это очень важно. Да и для нас тоже. Знаешь, мы один раз ездили на перезахоронение в Пролески. Прикинь, когда я стоял у братской могилы, у меня было такое странное чувство, словно и я к той войне прикоснулся, ну, типа, поучаствовал. Ерунда, конечно, просто озвучиваю свои ощущения.

Лёнька краем глаза посмотрел на Бунтаря и отвернулся, чтобы тот не догадался о захлестнувшей его острой зависти. Такого с ним ещё не случалось. Он никогда и никому не завидовал. Лёньке почти сразу стало стыдно перед другом. Но как ему захотелось найти хоть один такой медальон, чтобы вот так же, как Бунтарь, совсем будничным голосом сказать: «Я прикоснулся к той войне»!

Лёнька глубоко вдохнул и выдохнул, избавляясь от неприятного чувства, и уже с восхищением совершенно искренне воскликнул:

– Здорово, Бунтарь!

– Да-а… Стоп!

– Что?

– Слышишь крики?

– Нет.

Бунтарь остановился. Шагавшие впереди близнецы тоже замерли. Лёнька прислушался и сразу же узнал голос деда.

Не раздумывая ни секунды, он бросился напролом. Ребята за ним. Перед самой поляной Севка догнал его и дёрнул за рукав, чуть не свалив на землю.

– Стой, – шепнул он, уткнувшись губами прямо в ухо.

– Ты чего?! – возмутился Лёнька.

Севка показал кулак. Лёнька вспыхнул, но, обернувшись, увидел, что пацаны лежат в траве. Бунтарь отрицательно покачал головой и молча кивнул на место рядом с собой. Лёнька вернулся и бухнулся рядом.

– Дед же кричал, – шепнул он.

– Я слышал. Он просто с кем-то ругается. Давай немного понаблюдаем.

Приметив невдалеке огромный куст дикого шиповника, Бунтарь скомандовал шёпотом:

– Мчимся туда, только тихо!

Из-за куста поляна была видна как на ладони. Ребята выглянули и замерли в изумлении.

– Ничего себе картина маслом… Да их тут целая банда! – поразился Севка.

Лёнька снова вспыхнул и даже размахнулся, чтобы засветить ему наконец в ухо и за чёрных копателей, и за банду. Но теперь его остановил Денис. Он схватил Лёньку за руку и тихо сказал:

– Успокойся уже.

Лёнька вскинулся, но тут снова услышал крики, отодвинул ветку и увидел странную сцену.

Вокруг предполагаемого блиндажа был вырублен кустарник и скошена трава, а со стороны опушки высилась большая куча свежей земли. Рядом с ней стояли Рудик с лопатой в руках, незнакомый рыжеволосый мужик и дед.

– Кто это с дедом и Рудиком? – шёпотом спросил Лёнька.

– Да Лукас это, Оошник – прозвище у него такое в деревне, – также шёпотом пояснил Денис.

– Тише вы! – шикнул на них Бунтарь.

Ребята замолчали и стали наблюдать за происходящим.

Лукас, размахивая лопатой, наступал на Михеича и кричал:

– Ты чего, старый пень, снова припёрся? Какого чёрта мотаешься сюда каждый день? То пацаны, то ты – никакого покоя! Не вами положено – не вами возьмётся!

– А вы какого рожна здесь роетесь? Не берите грех на душу! Убирайтесь отсюда! – кричал в свою очередь дед, наступая на Лукаса.

– Да пошёл ты, святоша! А то сейчас и тебя здесь закопаем! Иди на свой огород и не суй нос, куда не просят.

Лёнька, уловив лёгкий акцент, с удивлением посмотрел на Лукаса, но, услышав последнюю фразу, опешил от такой грубости и привстал. Его осадил Бунтарь:

– Оставь! Давай, в конце концов, узнаем, что здесь происходит? Не будут же они со стариком драться.

Лёнька присел, готовый сорваться в любую минуту.

– Я не святоша, но и копать здесь не дам. Вон отсюда! – Дед махнул рукой в сторону деревни.

– Михеич, сам уходи. По-хорошему, – подал голос Рудик, оглядываясь по сторонам.

Лукас что-то пробормотал, со злостью вонзил лопату в землю и продолжил копать.

– Не позволю здесь рыться, пока сын не приедет! Разберётся, потом делайте что хотите! Копайте в другом месте, лес большой, и блиндажей неразрытых ещё полным-полно. – Голос у деда сорвался.

– Пш-шёл вон, – прошипел Лукас сквозь зубы, продолжая яростно долбить землю.

Михеич проговорил зло и с расстановкой:

– Это ты… пошёл… вон! Кто такой, чтобы здесь командовать? Начальствуй у себя!

– О, майн готт¹! Ты досталь! Прочь отсюда! Прочь, русский швайн²! – Лукас выдернул лопату из земли и замахнулся ею на старика.

¹ Мой бог (нем.).

¹ Свинья (нем).

– «Русский швайн»?.. – Михеич на мгновение замер и даже потряс головой, словно отгоняя какую-то мысль. Потом очнулся, резко выбросил вперёд руку, явно собираясь вцепиться в рубашку или волосы Лукаса, и закричал: – Я тебе покажу – «русский швайн»!

Лукаса будто судорога стянула. Даже издалека было видно, как у него перекосило лицо, задёргались и куда-то в сторону уползли губы. Он вскинул трясущиеся руки вместе с лопатой и… пошёл на деда! Тот на мгновение изумлённо замер, но вдруг сделал шаг навстречу.

Они столкнулись грудью, и Лукас прямо в лицо старика заорал отрывисто и хрипло, словно чёрный ворон прокаркал:

– Russische Sau! Wann werden ihr alle sterben, russische Säue?

– Р-русская свинья! К-когда вы в-все перед-дохнете, р-русские с-свиньи… – заикаясь, перевёл Денис опешившим ребятам.

Лёнька чуть не задохнулся, словно это ему, дыхнув в лицо смрадом, прокаркал зловещий ворон. Сначала он застыл от отвращения и страха, но потом подскочил.

Бунтарь снова потянул его за рукав и шепнул:

– Хватит тебе прыгать туда-сюда. Сядь! Он пугает.

Лёнька снова сел на землю и уставился на деда. Тот стоял без движения, но по выражению лица было видно, что он напряжённо пытается что-то вспомнить. Лукас и Михеич стояли настолько близко друг к другу, что издалека казалось, будто встретились лучшие друзья и готовы вот-вот обняться и расцеловаться. Но вот дед вздрогнул, отшатнулся и закричал:

– Ах ты, недобиток фашистский! Наконец-то я тебя узнал! Ты снова припёрся на мою землю? Тебе чего не сидится в своей стране? Я ведь предупреждал, чтобы ты забыл сюда дорогу! Я больше не пацан, которого ты когда-то чуть не убил!

И без того выпученные глаза Лукаса чуть не выкатились из орбит. Он как-то странно закружил на одном месте, словно пытаясь вырваться из цепких рук, и тоже закричал:

– Когда я тебя чуть не убил?! Ты бредишь, старик!

– А я всё думаю, на кого ты похож? Вернулся-таки, гад!

Трясущимися руками дед ухватился за Лукаса, пытаясь повалить на землю. Тот зашатался, но вывернулся, отрывая от себя немощного старика.

Но в деда словно бес вселился: он снова вцепился и повис на Лукасе, пытаясь своим весом повалить на землю. Тот растерянно замер буквально на долю секунды, но тут же скинул старика, размахнулся и ударил его, уже лежащего на земле, лопатой по голове…

– Де-ед! – охнул Лёнька и рванул через кусты.

Ребята помчались за ним. Увидев бегущих мальчишек, Лукас и Рудик бросились в сторону реки и исчезли в густых зарослях.

Лёнька добежал до деда и остановился. Тот лежал лицом вниз. Лёньку трясло так, что зубы отстукивали бешеную дробь. Ему было страшно, очень страшно… Но он смотрел на неподвижное тело и не мог заставить себя наклониться. Внезапно пронзила мысль: «Что я теперь скажу отцу? Что сидел и смотрел, как деда убивают?»

Ребята смотрели то на Лёньку, то на Михеича и растерянно переглядывались.

Первым пришёл в себя Бунтарь. Он присел и осмотрел голову старика, потом осторожно перевернул его и приложил ухо к груди.

– Живой. Дышит, – выдохнул он с облегчением и скомандовал: – Севка, в темпе беги домой, звони в райцентр и вызывай скорую. Скажи – срочно! Дэн, за одеялом. Быстро! Да не мчись к себе, у баб Мани попроси, к нам ближе. Только не напугай бабулю.

Ребята мигом исчезли.

– Чёрт, чёрт! Это я виноват, что остановил тебя. Идиот… Лёнька, ты прости, я даже не думал, что они могут поднять руку на старика. Да не трясись ты! Видишь же: крови нет, значит, голова целая. Без сознания он, очухается.

Лёнька молчал и почти не слышал, что говорит ему друг. Он ругал себя.

Вдруг со стороны реки, куда умчались Лукас с Рудиком, послышался треск, словно кто-то пробирался сквозь чащу.

Ребята подскочили. Лёнька, не раздумывая, схватил топор и сделал несколько шагов вперёд. Следом выдвинулся Бунтарь, держа в руках лопату.

Ребята закрыли старика спинами и готовы были сейчас растерзать любого, кто приблизится к нему хотя бы на шаг. Страха не было. Лёнька даже хотел, чтобы это оказались Лукас и Рудик.

Но перед ними появился Петька.

Увидев бледных ребят, решительно сжимающих своё оружие, он сначала замер от неожиданности, но, заметив за их спинами лежащего на земле деда, понял, что они ждали совсем не его.

– Что с Михеичем? – спросил Петька шёпотом.

Не выпуская из рук топор, Лёнька снова присел рядом с дедом.

Прищурив глаза, Бунтарь внимательно посмотрел на Петьку и хриплым от пережитого волнения голосом велел:

– Дуй сюда!

Петька подошёл, поглядывая на старика расширенными от потрясения глазами. Тот продолжал лежать без движения.

– Его убили?

– Ты дурак? – Лёнька подскочил как ошпаренный. От злости он размахнулся и швырнул топор в кусты.

– Не кипи! – одёрнул его Бунтарь, повернулся к Петьке и спросил: – Ты чего тут крутишься?

– А тебе какое дело?

– Если спрашиваю, значит, есть дело! – Бунтарь обернулся на Михеича и уже тише добавил: – Ладно, мы потом с тобой разберёмся. Сейчас мчи в деревню и найди участкового Ваську. Скажешь ему, что здесь объявились фашисты-террористы: Лукас и Рудик. Деда чуть не убили, а Лукас вообще кричал по-немецки! Пусть Васька звонит в полицию, а лучше сразу в службу безопасности, чтобы без канители. Надо их поймать!

– Террористы разговаривали на немецком? Ох, ничего себе! – выдохнул Петька, и его словно ветром сдуло.

Лёнька посмотрел ему вслед и спросил недоверчиво:

– Найдёт участкового? Что-то я ему не верю. Рванёт сейчас домой, и поминай как звали.

– Найдёт и заставит позвонить. Васька – местный, недавно стал участковым. Только какой с него участковый? Так, бумагомаратель. Ни рыба ни мясо. А Петька ненавидит всяческих подонков, тем более фашистов и террористов, – уверенно сказал Бунтарь, – да и неплохой он пацан, просто на деньгах помешанный, бизнесмен, тоже мне. Но в серьёзных делах ему можно доверять, не первый год знаю.

Михеич открыл глаза и повернул голову. И тут у него из носа хлынула кровь! Лёнька упал на колени и, испуганно разглядывая бледное лицо старика, зашарил по карманам. Бунтарь, не раздумывая, стянул футболку и подал ему. Вытерев кровь, Лёнька забормотал:

– Дед, миленький, ты только не умирай! Мы скорую помощь вызвали. Сейчас приедут, укол сделают. Сразу станет лучше. Де-ед… Пожалуйста-а…

Михеич тяжело выдохнул и застонал. Потом, видимо, узнал внука, улыбнулся и прошептал:

– Лёнька, ты чего? Ты не хорони. Голова у меня крепкая. Битая-перебитая. Мне рано умирать, надо ещё узнать… Вот клятый фриц. Снова явился.

– Откуда ты знаешь Лукаса? Почему он – фриц? Дед, ты бредишь? – растерянно расспрашивал Лёнька.

– Хорошо бы бредить-то-о… – глядя куда-то вдаль, протянул старик. – Эти колокола… Они снова гудят и гудят…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Я добежал до своего дома и скатился в погреб. «Бомбим-бом», – бился в голове огромный металлический язык, заставляя подвывать в такт ударам. Забившись в самый дальний угол, я сдавил виски кулаками и заорал. Из носа тут же хлынула кровь, а в мозг впились тысячи иголок! Я стиснул зубы и замер. Теперь главное – не шевелиться, тогда боль не будет такой жгучей. Постепенно стало немного легче. Я выдохнул и вытер рукавом фуфайки лицо.

Вой снарядов и взрывы снова приблизились. Теперь бомбили деревню. Казалось, прямо над погребом всё рвались и рвались сотни, нет – тысячи снарядов! Грохотало так, что из-под досок сыпалась земля. Меня трясло, и я порой не понимал, отчего осыпаются стены погреба: от взрывов или от моей трясучки. Уже не верил, что это когда-нибудь закончится…

Я нашёл в углу старый ватник, накинул на голову и прижал истлевшие полы к ушам. Стало чуть тише. Сил не было. Совсем. Притянув колени к груди, чтобы было теплее, уткнулся в них лицом и словно провалился.

Очнулся утром. Было тихо. Дрожа от холода, нащупал за пазухой хлеб, банки и шоколад, в кармане – надкусанную горбушку. Вытащил и оторвал от горбушки небольшой кусок. Долго жевал, макая настоящий белый хлеб в дождевую воду, скопившуюся в разбитой кринке, но вкуса не чувствовал. При воспоминании, откуда эта горбушка, меня подташнивало, но я доел и слизал с ладони крошки. Мне нужны были силы.

Щепкой вырыл в углу небольшую ямку, спрятал туда банки и шоколад. Хлеб и остатки горбушки завернул в найденную рядом тряпку, сунул в другой угол и присыпал землёй. Притоптал.

Хотелось пойти домой, залезть под одеяло и хоть немного согреться. Но в доме опасно, да и надо проверить, успел ли уйти дядя Стёпа.

Я вылез, посмотрел на дом – целый. Берёзовый крест над мамкиной могилой – тоже целый. И снова отправился в рощу, обходя огромные воронки, вдыхая запах гари и пороха. Мне казалось, что обезглавленные дома качаются, жалобно поскрипывая сорванными ставнями и разбитыми в хлам оконными рамами. Что чёрными дырами на месте дверей и окон смотрят они в серую пустоту неба. Жалкие и беззащитные в своей страшной наготе…

И хотя наш дом, один из немногих в деревне, был цел, я чувствовал себя таким же беззащитным и жалким, таким же разбитым и бесприютным…

Каждый шаг отдавался в голове новым приступом тошноты. За бывшим последним домом, а теперь огромной воронкой меня долго рвало, вытягивая наружу внутренности. Хлеба было жалко…

Захотелось очутиться в своём дворе и, свернувшись калачиком у мамкиной могилки, выть, выть и выть… Или уснуть. Навек. Но, вспомнив разведчиков, я поплёлся дальше.

В роще, казалось, не осталось целых деревьев. Всё вырвано, переломано, смешано с землёй. Кое-где ещё тлели почерневшие стволы берёз. Наконец я добрался до поляны. Блиндажа не было…

На его месте зияла широченная, наполовину засыпанная землёй яма, переходящая в глубокую воронку. Я обошёл вокруг и увидел окровавленную в нескольких местах полосу примятой травы, уходящую глубоко в чащу.

Сел на перебитое снарядами бревно и выдохнул с облегчением: «Дядя Стёпа с Лёней успели уйти».

Силы закончились разом, и я с ужасом представил долгий путь домой. И тут услышал шорох и невнятную речь.

– Дядь Стёпа? Вы ещё здесь? – крикнул я и с трудом встал.

Меня так качнуло, что я чуть не грохнулся. Пытаясь сохранить равновесие, я расставил руки и пошёл вперёд.

– Дядь Стёпа, где вы?

Из-за берёзы вышел фриц. Голова его была кое-как замотана окровавленной грязной тряпкой, лицо посечено осколками, шинель с золотистыми погонами заскорузла от крови.

Увидев огромную воронку, фриц остановился. Лицо его словно сжалось и ссохлось, напомнив мне печёное яблоко. Я попятился, снова сел на бревно и замер.

Фриц стоял долго и что-то невнятно бормотал, потом шумно выдохнул и сказал по-русски:

– Этьо жаль… как этьо жаль… толко ещё считаль, но я возвращается…

Он повернулся и подошёл ко мне. Я смотрел на заляпанные грязью лакированные сапоги и не поднимал голову. Он постоял немного, покачиваясь на носках, и крикнул:

– Пошьёл вон!

В голове бухнул не один колокол, а сотни! Меня словно подкинуло. Мгновенно почувствовав, что мне сейчас хватит сил даже убить этого фашиста, я схватил лежащий рядом обгоревший стволик берёзки и бросился на него, крича от ненависти и отчаяния:

– Это ты пошёл вон! Это моя земля! Зачем ты будешь возвращаться?! Убирайся отсюда! И никогда, слышишь, никогда больше не приходи на мою землю! Я убью тебя, как ты убил папу и маму. Убил наших солдат. Сволочь ты, гад ползучий! Га-а-ад!

От неожиданности фриц попятился.

– Но-но! Потишье, щеньок! – Он снова подошёл вплотную, одной рукой сгрёб моё лицо, а второй так припечатал затылок, что я охнул, а ноги вмиг стали ватными. Фриц резко сжал и крутанул мою голову…

Я услышал, как в шее что-то хрустнуло. В глазах тут же разлилась кроваво-чёрная пелена, сквозь которую ко мне приблизились толстенные, словно рыбьи, губы. Они страшно кривились и булькали:

– Я… тебья… убивает… Я вас всьех убивает…

Две огромные руки, похожие на клешни морского чудовища, схватили меня за шиворот и швырнули на землю. Я покатился и ударился о посечённый осколками ствол берёзы. Голова словно раскололась на две части, скулы и шею вывернула нестерпимая боль. Я закричал. Мне хотелось вжаться в землю, нет, вползти в неё, чтобы хоть немного унять боль, разрывающую на части моё тело! Но я прижался к берёзе лбом и затих…

Когда немного отпустило, открыл глаза. Фрица не было. Я попытался подняться, но не смог. Меня тянуло и тянуло в какую-то пропасть. Наконец рухнул…

Очнулся от неясного шума. Было светло. Я с трудом встал. Голова клонилась набок. При любом движении шею и плечи пронзала нестерпимая боль. Я так и побрёл в деревню, глядя в землю и осторожно обходя каждый бугорок или ямку. Иногда слышал невдалеке пощёлкивание пуль, стрекот автоматов и гул самолётов. Я не понимал, где иду. Один раз попытался поднять голову, чтобы осмотреться, но всё вокруг закачалось, и я сразу упал. Лежал долго. Теперь надо мной качалось только небо, приближая и удаляя серые облака. Встать сил не было. Как только полегчало, пополз. Мне казалось, что я полз целый год.

На опушке привстал на колени и долго по чуть-чуть поднимал голову Было очень больно. Наконец это удалось, и я разглядел, что в сторону Пролесок идут шеренги солдат, едут танки и грузовики с прицепленными к ним лёгкими пушками.

– На-аши-и, – просипел я и тут увидел, как по тропинке ко мне мчатся Лизка и Буц.

– Михась! – кинулась ко мне девочка. – Где ты был? Мы думали, что тебя убили. А разведчики где?

Я вспомнил уходящую в чащу полосу окровавленной примятой травы и с трудом выдохнул:

– Дядя Стёпа ушёл. Раненый. И Лёня тоже раненый. Он без сознания. Дядя Стёпа потянул его на дорогу. Надо помочь.

Боль снова накатила тягучей волной, уши заложило, и я уже не слышал никаких голосов и звуков, но что-то ещё, очень важное, удерживало меня. Я никак не мог вспомнить…

В тонком мареве закачались банки с тушёнкой, хлеб и переломанная плитка шоколада, и сразу же всё утонуло в мутной пелене. Но я уже вспомнил и прошептал:

– Я тебе шоколад раздобыл, белый хлеб и тушёнку. В погребе закопал.

– Шокола-ад? – Прямо передо мной сквозь пелену проступили изумлённо распахнутые кукольные глаза.

И снова темнота…

Выплыв из мрака, я уткнулся взглядом в огромный сундук, обитый по углам жестяными пластинами. Этот сундук стоял в мамкиной комнате.

Значит, я дома. С трудом повернул голову и увидел Лизку.

– Михась! – всхлипнула она, размазывая по грязным щекам слёзы.

За её спиной стоял Буц.

– Ну ты нас и напугал! Третьи сутки валяешься. Думали, не очухаешься и помрёшь.

Я попытался приподняться.

– Да ты чо, лежи, – нахмурился Буц, поправляя на голове пилотку с красной звездой, – теперь некуда спешить. Нашу деревню освободили!

– Дядя Стёпа, Лёня…

– Я искал. Военные, что в Пролесках стоят, рассказывали, что после наступления подбирали раненых и убитых на дороге. Среди них двое военных были в маскхалатах. Оба тяжело ранены. Их в госпиталь увезли. В город.

«Значит, живы», – выдохнул я с облегчением…