Спал Лёнька беспокойно и проснулся рано. Долго лежал, вспоминая события последних дней и пытаясь разложить всё по полочкам, как учил отец, но понять, что происходит, у него так и не получилось. Только запутался ещё больше. Одни вопросы.

«Короче, надо поговорить с дедом», – решил Лёнька.

Он соскочил с кровати, быстро оделся и вышел во двор. Дед, как всегда, возился в саду. Лёнька направился к нему, размышляя, как бы выведать, что случилось за последние дни, но при этом не сильно его расстроить.

– Внучек, а ты чего не рыбачишь? – крикнул дед ещё издалека. – Твой отец сызмальства любил на берегу с удочкой посидеть. Может, сходишь? Я с утра всё наготовил, осталось только червей накопать, а их на огороде тьма-тьмущая.

– Мы с Бунтарём договорились утром встретиться. Давай я лучше по-быстрому щеколду сделаю на погребе, а на рыбалку потом как-нибудь схожу.

– Конечно, внучек, с друзьями оно всегда интереснее, а рыбалка так… от одиночества. Или когда подумать хочется. Но это пока не затянет. Щеколду по-быстрому не сделаешь, там дверь перекосило. Степан приедет, будем ремонтировать, а то зимой снова в погребе всё покроется инеем. – Он помолчал немного, разглядывая постройки, и грустно добавил: – Рушится потихоньку подворье, да и дом тоже. Слишком долго один простоял, хозяина-то не было. А дома не прощают нам одиночества. Да и что я теперь могу? Глазами всё бы сделал, а силы не те. Дом-то отец мой ещё строил, родительский, получается. Сам погиб в сорок третьем, а дом войну пережил, простоял, голубчик. На нашей улице один остался целый, остальные разбомбили. Погреб, правда, и у нас разбило снарядом, но я, как подрос, отремонтировал – это не беда. Умру, и закончится наш род в этом доме. Чужой человек придёт. Или не придёт. Эхма… – Дед вытер ладонью слезящиеся глаза и словно очнулся. – Да что это я, старый пень, навожу тоску с утра. Разговорился, не остановишь. Так можно голодом внука заморить. Давай позавтракаем, да беги к друзьям.

Они пошли в дом. На крыльце Лёнька остановился, разглядывая аккуратно подстриженный кустарник вдоль забора и дощатый тротуар, требующий ремонта; свежевыкрашенные лавочки со столом под берёзой и потемневшие от времени стены дома; ажурные ставни с такими же белоснежными наличниками и треснутые в нескольких местах стёкла небольших окон.

Ему вдруг стало жалко и дом, построенный прадедом, и сад, посаженный отцом, и полупустую деревню, которая, собственно, и была его родиной. Но больше всего жалко было деда, который всеми силами пытался сохранить и хоть как-то украсить дорогой для него уголок, а они с отцом сюда и дорогу забыли…

Ещё подумал, что деду, который так ждал его приезда и радовался, здесь одиноко. Хочется поговорить, а внук большую часть времени проводит с ребятами.

Лёнька внимательно посмотрел на старика, только сейчас заметив, как тот осунулся за последние дни. Даже ростом, кажется, стал ниже. Лёньке вдруг показалось, что на плечах старика лежит груз и давит его, заставляя горбиться от тяжести. Всякое желание расспрашивать о чём-либо сразу пропало.

«Лучше чаще бывать дома, тогда, может, деду и самому захочется поделиться тем, что его так тревожит», – подумал он, а вслух сказал:

– А давай мы сейчас на рыбалку, а после обеда я к пацанам.

– Внучек, ты же обещал, а это дело такое, слово надо держать. Иначе никак. Да и рыбалить с утречка надо, на крайний случай вечером.

Лёнька вздохнул: дед, как всегда, прав.

«Завтра надо сходить с дедом на рыбалку, а потом – каждый день до обеда дома, а после обеда к пацанам», – ругая себя за невнимание, решил он и преувеличенно громко сказал:

– Пошли завтракать, что-то есть хочется.

Старик посмотрел удивлённо и покачал головой.

– Ты не винись, внучек. Дело-то молодое, я ведь понимаю. Когда-то и мы рвались гулять, а теперь всё дома да во дворе. А удочки я для Степана наготовил. Скоро приедет мой сынок.