Лёнька на минутку заскочил домой, Бунтарь остался ждать около калитки. Дед, как всегда, возился в огороде. Увидев внука, поспешил навстречу.

– Ты чего голодный целый день бегаешь?

– Я у баб Мани ел зелёный борщ. Ты брось тяпку, я вечером помогу тебе. Отдыхай! – крикнул Лёнька, взял деньги, и они с Бунтарём помчались к Рудику.

Дед посмотрел вслед и покачал головой:

– Вот тебе, Степан, и пневмония. Место для жилья надо выбирать лучше да занять мальца чем-то, и болезни уйдут. Зачахли в своём городе.

Рудика дома не было.

– В конторе, поди, ошивается, – поглядывая на Лёньку с интересом, ответила его соседка, придерживая за ошейник огромную собаку.

Ребята бросились в контору, понимая, что и там застать Рудика непросто. Но им повезло. Во дворе стоял грязный уазик, а из-под него торчали ноги в заляпанных глиной сапогах.

– Водила, вылезь на минутку, дело есть, – постучал по капоту Бунтарь.

Послышалась отборная брань, и из-под машины вылез Рудик. Вытирая мазутной тряпкой руки, он хмуро поздоровался.

– Чего надо? Не видите, что ли, – человек занят. Всё ходят и ходят. Достали!

Бунтарь возмутился:

– Кто ходит? Ты чего, с дуба рухнул? Я тебя сто лет не видел! Пришли по делу.

– Пришли и говорите своё дело, чего слова месить? – процедил тот сквозь зубы.

Видя, что Бунтарь сжал кулаки, Лёнька отодвинул друга и спросил Рудика:

– Ты деда вчера возил в Пролески?

– Ну, возил. Дорого взял, что ли?

– Я не о том. Пару вопросов надо задать. Кстати, у меня есть деньги, а у тебя, смотрю, машина сломалась. Могу подкинуть пару сотен на ремонт.

– Что мне твоя пара сотен, тут тысячи нужны, – закинул удочку Рудик, видимо размышляя, за что парень собирается заплатить.

– Не-е… Тысяча – это круто, но сотни три могу дать.

Рудик молча протянул руку. Лёнька положил на ладонь купюры.

– И чего надо?

– Куда ты деда подвозил и что он там делал?

– И это всё? – Парень смотрел на него с лёгким недоумением.

– Всё.

– Ну ты, блин, даёшь! Шерлок Холмс городской, чего сам не спросишь у деда? Деньгами швыряешься. Ты их заработал?

– Рудик, я тебе задал вопрос! Остальное не твоё дело, усёк? – вспыхнул Лёнька.

– На почту возил. Михеич отправлял заказное письмо.

– Куда? – разом крикнули изумлённые мальчишки.

– Говорю же, на почту! А куда он отправлял письмо, не знаю. Некогда мне следить за ним и неинтересно. Есть дела поважнее.

– Больше никуда не заезжали? – спросил Бунтарь.

– Заезжали, но по моим делам. Дед в машине сидел. Я свободен?

– Свободен, – кивнул Лёнька.

– Тогда чешите отсюда, мне работать надо. Детский сад, всё бы играли в детективов, бездельники, – проворчал Рудик и, спрятав деньги в карман, полез под машину, откуда снова понеслась брань.

Бунтарь с Лёнькой переглянулись. Отгадки не было, появилась ещё одна загадка: кому дед отправлял заказное письмо?

Они шли по дороге в сторону дома и молчали. Вдруг Бунтарь спросил:

– Лёнь, ты обратил внимание на сапоги Рудика?

– Грязные, как и вся машина.

– Они не просто грязные, они – в глине! И машина в глине.

– Это не грязь?

– А ты видел её вокруг деревни?

– Нет. Да я ещё мало где был. Ты хочешь сказать, что Рудик куда-то мотался?

– Хочу сказать, что у нас в округе нет глины, а откуда она на машине и сапогах Рудика – это большой вопрос.

– Слишком много вопросов. Я ничего не понимаю, честно. Надо у старожилов спросить, где она может быть.

– Надо. Здесь все старожилы… – задумчиво протянул Бунтарь.

– Слушай, я домой рвану, а то деду последние дни что-то плохо, всё таблетки глотает. Давай завтра с утра к близнецам – ив рощу, – сказал Лёнька.

– Давай. Мне тоже надо бабуле помочь, проблема у нас с Маруськой. Может, за ветеринаром придётся мчаться.

Дед был в саду, и Лёнька, не заходя в дом, направился к нему.

«Надо выбрать момент и спросить о письме. Чего он всё скрывает? Может, и правда что-то ищет? Хотя что ему искать?» – размышлял Лёнька.

Дед возился у погреба. Пытаясь закрыть не попадающую в скобу щеколду, он подсунул под дверь лом и, придавливая его ногой, забивал щеколду молотком.

На улице смеркалось, и было плохо видно. Лёнька предложил посветить фонариком, но дед только отмахнулся.

– Чуток поправлю и закроется. Она давно просела, всё руки не доходят.

– Да брось ты, что за спешка, я завтра сделаю. Кто ночью в погреб сунется, у вас же нет в деревне чужих.

– Ни чужих, ни воров у нас нет, ты прав, но если ночью хлынет ливень, то зальёт погреб.

– Давай хоть помогу!

– Да всё уже, внучек, почти закрыл. – Дед ударил по щеколде и снова промахнулся.

– Чего ты такой упрямый? Сейчас или пальцы прибьёшь, или молоток на ногу упадёт, потом тяни тебя до дома. Надо волокуши сделать, – рассмеялся Лёнька.

Дед как-то странно посмотрел на него, молоток выскользнул из рук… и упал ему прямо на ногу. Лёнька сначала опешил: получалось, что он накаркал! Потом вскинулся и хотел извиниться, но дед опустил голову и зашагал в дом, почти не хромая. Будто не инструмент прилетел ему на ногу, а лист с дерева опустился. Лёнька кинулся следом. Дед, не раздеваясь, прошёл в свою комнату. Постоял немного, словно вспоминая, зачем сюда явился, махнул рукой и лёг на застеленную кровать.

Лёнька вспомнил, как дед отчитал его за покрывало, на котором тот загорал, и удивлённо уставился на него. Ложиться на постель в уличной одежде? Дед был аккуратист ещё тот! И вдруг Лёнька поймал себя на мысли, что он уже ничего не понимает, что загадки растут как снежный ком и что хочется, чтобы быстрее приехал отец. Он вышел и прикрыл за собой дверь.

А старик смотрел в потолок, но видел перед собой иссечённые осколками и разорванные снарядами белые стволы берёз да завёрнутого в одеяло и привязанного к волокушам паренька…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Прошло много времени. Меня уже не трясло ни от холода, ни от страха за разведчиков. Казалось, что я превратился в ледяную глыбу. На востоке разгоралась заря. В роще было тихо. Ждать больше некого. Я с усилием поднялся, размял руками ноги и пошёл, больше не прячась. Разведчики не вернулись, значит, их убили. Надо похоронить. Чтобы по-людски.

Только я зашёл в рощу, сразу же наткнулся на неглубокий ров. По дну тянулся перерезанный телефонный провод. Рядом лежали два мёртвых фрица. Всё ещё надеясь увидеть разведчиков живыми, побрёл дальше. Вскоре вышел на огромную поляну и увидел блиндаж, накрытый в два ряда брёвнами. Рядом, привалившись спиной к земляной насыпи и опустив подбородок на грудь, сидел дядя Стёпа. В руках он сжимал автомат. Маскхалат и даже футляр от бинокля, что висел у него на груди, были залиты кровью.

Чуть в стороне лицом вверх лежал Лёня. Ещё дальше – несколько фрицев.

Я опустился на пенёк. Слёзы покатились сами. Мне было так жалко разведчиков… Если бы они не встретили нас, выполнили бы своё задание и ушли. Но тогда фрицы спалили бы деревню и сожгли в амбаре стариков и детей. Выходит, дядя Стёпа и Лёня спасли нашу деревню.

Я смотрел на разведчиков и вспоминал батю, что погиб на фронте, мамку, что умерла от горя… Резко вытерев рукавом глаза и щёки, огляделся. Я не знал, что делать…

И вдруг! Вдруг услышал протяжный стон и слабый голос.

– Миха-ась…

Боясь поверить, я уставился на разведчиков. Дядя Стёпа поднял голову и открыл глаза! Я бросился к нему, а он кивнул на Лёню.

Мне казалось, что тот мёртвый, но я подошёл и присел рядом. В приоткрытых глазах паренька-разведчика отражались небо и пустота. Меня словно ледяной водой окатило от этого взгляда. Наверное, прошло сто лет, пока я всё наклонялся и наклонялся, боясь приложить ухо к его груди… Не смог. Пытаясь унять дрожь во всём теле, встал и, опустив голову, прошептал:

– К-кажется, мёртвый…

Дядя Стёпа хрипло выдохнул:

– Не уберёг парня…

Я всхлипнул.

– Отставить! Слёзы и сопли после войны будешь распускать. Пошуруй в блиндаже. Пить… – Он снова закрыл глаза и прижался спиной к насыпи.

Я спустился в блиндаж и осмотрелся. На столе, на скамье и даже на полу валялись куски белого хлеба, грязная посуда, пустые бутылки и открытые консервные банки. Глядя на хлебные брусочки, я, как заворожённый, шагнул к столу и сглотнул слюну. Рука потянулась непроизвольно. Забыв обо всём, я схватил горбушку и впился в неё зубами.

Откусил такой огромный кусок, что скулы тут же свело судорогой. Я вспомнил о просьбе раненого разведчика и спохватился. Сунул в карман надкусанную горбушку и с трудом проглотил непережёванный кусок. Потом перевёл взгляд на полати: там, среди разбросанной, заскорузлой от крови женской одежды, валялись два стакана и пустая бутылка. Из-под кровати торчал угол деревянного ящика. Я подошёл и выдвинул его: две банки тушёнки, целая плитка шоколада и буханка белого хлеба!

«Ничего себе богатство! Сейчас напою дяденьку Степана и вернусь. Потом приду с Буцем и пошарим – может, ещё что-то есть», – подумал я и огляделся.

Около стены на пеньке стоял бак с водой. Взяв со стола алюминиевую кружку, я набрал полную и выскочил наверх. Присел перед разведчиком и поднёс её к запёкшимся губам. Дядя Стёпа пил долго и жадно, потом отдышался и прохрипел:

– Нам надо выбраться на дорогу. Потяну Лёню. Найди пару веток. Больших. Не сухих. Сможешь сломать?

– Конечно. Только… Как вы потянете? Я помогу!

– Нет. Помоги уложить.

Ломать не пришлось: посечённых осколками молоденьких берёзок было много. Я подобрал пару огромных веток и притащил. Разведчик подполз, и мы с трудом подсунули их под Лёню. Внезапно у того слегка дрогнули ресницы! Дядя Стёпа поднёс к почерневшим губам друга ладонь и прошептал:

– Жив брат-курилка. Жив. Ты потерпи, сынок. Немного. – Потом повернулся ко мне и велел: – Поищи, чем привязать. Фляжку ещё найди. Свою я потерял. Воды набери. Внутри огонь.

Я снова спустился в блиндаж. Увидев висевшую на стене небольшую фляжку, я снял её и наполнил водой. Взял с полатей пару одеял. На полу, рядом с железной печкой, валялась верёвка, я забрал и её.

Посмотрел на шоколад и вспомнил Лизку, по грязным щекам которой катились слёзы-бусинки. Затянувшись прямо поверх фуфайки найденным здесь же ремнём, спрятал за пазуху буханку хлеба, тушёнку и шоколад и выскочил наверх.

Мы подсунули под Лёню одно одеяло поверх веток, вторым укутали его и перевязали верёвкой.

– Беги, Михась. Нам надо выбираться. Иван с твоим другом отдали донесение. Скоро начнётся обстрел. Первая цель – этот блиндаж. Сейчас отдышусь, и двинем…

Дядя Стёпа выдохнул с трудом. На чёрных губах запузырилась кровь. Белое как снег лицо усеяли крупные капли пота.

– Михась…

– Что, дядь Стёпа?

– Бинокль. Возьми. На память. В футляр от бинокля… фляжку с водой положи. На шею мне повесь. Горит внутри. Не доползём.

Я снял коричневый футляр с его шеи и провёл пальцем по блестящей надписи – Made in Italy. Потом вытащил бинокль и с трудом затолкал в футляр фляжку. Застегнул и положил рядом с ним на землю.

Бинокль покрутил, посмотрел в окуляры, но взять не решался.

– Добрая вещь, но не надо. Вам нужнее.

Мельком глянув на дядю Стёпу, я отбросил бинокль и кинулся к нему. Мне показалось, что он сейчас умрёт: лицо у него как-то странно вытянулось, глаза закатились и стали почти белыми. Я потряс его за плечо. Он с трудом открыл глаза.

– Беги. Мы сейчас… тоже… – послышался шёпот.

– Дяденька…

– Беги…

– Я не могу вас бросить!

– У-хо-ди-и…

Упрямо опустив голову, я не двигался с места.

– Приказ! – Внезапно голос дяди Стёпы стал резким.

Я вздрогнул.

– Найти партизан. Помощь нужна. Задание понял?

Он снова откинулся на земляную насыпь.

– Есть! – выкрикнул я и рванул в сторону леса.

Я уже пробежал сад и выскочил на тропинку, ведущую в деревню, и тут остановился.

«Вот дурак! Я не надел дяде Стёпе на шею футляр с фляжкой. Он же просил, а я за бинокль схватился!»

Вернуться? Так они уже ушли…

«Стоп! Куда вести партизан, если разведчики собрались уходить?» – вдруг дошло до меня. Я закрутил головой, не зная, что делать.

«Бежать к блиндажу, вдруг они ещё там?» – решил я и чуть было не кинулся назад, но тут послышался свист.

На опушке берёзовой рощи ухнуло так, что до меня докатилась взрывная волна. Я зашатался, упал на землю и закрыл голову руками. И тут рвануло рядом.

– А-а-а… – От боли, разрывающей на части мою голову, я закричал и покатился по земле. Из-за пазухи выпали банки и хлеб.

Снова рвануло, теперь впереди. Потом снова и снова! Снаряды, словно гигантские разъярённые шмели, впивались в землю со всех сторон, обрушивая на меня огромные куски горящего дёрна. Глаза внутри жгло от попавшей в них земли, голову рвали на части раскалённые щипцы.

Растопырив руки, я ползал по земле, пытаясь нащупать под комьями своё богатство. Под руками были только обжигающие ладони глыбы.

Наконец я с трудом разлепил веки и сквозь чёрно-красную пелену увидел невдалеке хлеб и банки, чуть дальше переломанную плитку шоколада. Дополз, подобрал и снова спрятал за пазуху.

Очередной снаряд разорвался прямо передо мной. Мне показалось, что в лицо метнулось пламя и лизнуло жгучим языком! Я закрыл голову руками и вжался в развороченную землю.

Постепенно грохот и вой снарядов немного удалились, слившись в один сплошной вой. Я вскочил и, петляя, помчался в деревню.

«Наверное, наступление началось, говорили же разведчики!»