Такого вкусного зелёного борща Лёнька не ел, кажется, никогда. Он навернул полную миску и попросил добавки.

Баба Маня, хитро прищурившись, спросила:

– Нешто Михеич тебя не потчует?

Лёнька покраснел и отодвинул миску.

– Бабуля! – возмутился Бунтарь.

– Ой, да ты не смущайся, касатик, я не подумавши ляпнула. Думала, похвалишь моё варево. Ешь, ешь на здоровьице, – наливая добавки, сказала баба Маня. – Я знаю, что Михеич кашеварить сызмальства умеет и любит енто дело. Да и припасов у него завсегда тьма-тьмущая. В войну-то наголодались, запасливые стали. А уж как он тебя ждал! Небось все глазоньки проглядел, ожидаючи. У него ведь, окромя вас, и нет никого.

Лёнька снова принялся за борщ, а чтобы скрыть смущение, спросил:

– Баб Мань, а сколько вам лет было, когда здесь немцы стояли?

– Так одногодки мы с Михеичем. По четырнадцать кажному стукнуло, когда нас от немцев ослободили. Тут такие страсти творились, покуда мы в оккупации-то жили, не приведи Господи! Полютовали нехристи, особливо под конец. Ежели бы не Михась, ну так Михеича в детстве кликали, с другом своим Воронком, царство ему небесное, – перекрестилась бабка, – ни деревни, ни нас бы не было. Все бы начисто сгинули.

Бунтарь даже борщом подавился и закашлялся, потом вытаращил глаза и возмущённо выпалил:

– Как это – не было бы деревни? Ты почему мне никогда об этом не рассказывала?

– Так чегой старое-то ворошить? Обычное енто дело для фрицев окаянных. Партизана раненого тогда сыскали у тётки Фроси и согнали, почитай, всю деревню в амбар. Михась с Воронком дали стрекача да под доски в погребе юркнули – их не усмотрели. Они до ночи досидели, после выкарабкались и пошли нас ослобождать, а в потёмках на разведчиков наткнулись. Или они на них. Разведчика одного послали бумагу важную в штаб относить, а с ним нашего Воронка. Он потом на фронте и осталси. Василиса, мать его, сказывала моей мамке, что сыном полка был, ему ведь пятнадцать всего стукнуло. Поначалу, почитай, кажную неделю письма слал с фронта, опосля всё реже, а позже и вовсе сгинул на чужбине. Извещение-то она получила в сорок пятом, аккурат после Нового года, а померла от горя в мае, на День Победы. Сердце не выдержало без своей кровиночки такой праздник встречать. Отмаялась сердешная.

– А Михась куда делся? – пытливо уставился на бабку Бунтарь.

– Так разведчики нас ослободили, наказали Буцу и Михасю в бор к партизанам отвести, а сами-то помчались фрицев громить. Уж больно они осерчали тогда, что те хотели заживо спалить ребятишек, нас то есть. Мы покуда до партизан добежали, Михася уже не было. Лизка сказала, что он подался разведчикам подсобить.

– А разведчики куда помчались фрицев громить? – спросил Лёнька.

– Так к блиндажу, где ихние офицеры засели. Из нашей-то деревни, почитай, все ушли – отступили, получается. Только в роще да в Пролесках оставались солдаты и несколько ихних главных. В блиндаже тот день гулянка была, потому нас сразу-то и не спалили. На утречко оставили развлечение главное.

Ребята переглянулись. Слова бабы Мани словно припечатали их к стульям.

– Главное развлечение – горящий амбар с детьми и стариками… – зло выдохнул Бунтарь.

Баба Маня глянула на него мельком и продолжила:

– Так говорю же: дюже лютовали нехристи…

– Стоп! Разведчики помчались к офицерскому блиндажу? – теперь уже нетерпеливо спросил Лёнька и посмотрел на Бунтаря.

– Ну так я и говорю. Разведчики нас-то ослободили, мы и кинулись к партизанам в сосновый бор. Наутро бомбы начали рваться – то наши в наступление пошли. Ну и партизаны тоже. Мы в самое болото залезли от страха, там и хоронились, пока всё окончилось. Потом в деревню возвернулись, а Михася-то нет. Думали, что сгинул под бомбами! Дюже горевали и жалели хлопчика, а Лизка с Буцем его опосля в поле подобрали. Контузия у него сильная была. Голова в кровище, бок ужасть какой синий. Думали, отбило внутренности-то. Ждали, что помрёт. Ан нет, выжил касатик наш!

– Бабуль, чего ты всё кругами ходишь? Ты скажи, куда разведчики подались? – нетерпеливо спросил Бунтарь. – К какому блиндажу?

– Так их здесь шибко много было.

– Я говорю о том, где фрицы главные засели, – закатив глаза, недовольно скривился Бунтарь.

– В блиндажах они засели. На опушке-то окопы нарыли, а чуть подале офицеры и солдаты окопались. Только там всё бомбами закидали. Как наши родимые пришли, мы бегали в рощу – кушать-то страсть как хотелось! Думали, что в блиндажах запасы немецкие остались… Только всё изгорбачено там было, будто демон прошёлся по землице родимой, – смахнула старуха слёзы.

– Блиндажи где?! – почти разом закричали ребята.

– Ну так в роще берёзовой, я же говорю… – обидчиво нахмурилась баба Маня.

Ребята выскочили из-за стола и рванули на улицу.

– Бабулю не переслушаешь! Я же говорил Дэну, что офицерский блиндаж в берёзовой роще, а он – «на полигоне», «на полигоне», – проворчал Бунтарь и остановился на крыльце. – Сами сходим или с близнецами?

– Давай сами походим, поищем, может, по каким-нибудь признакам узнаем, а копать вместе пойдём.

– Я эту рощу с детства прошёл вдоль и поперёк. Ям там действительно сотни, если не тысячи! Утюжили и наши, и фрицы, но давным-давно всё травой и кустарником поросло.