– Вставай, засоня! Солнце скоро на закат пойдёт, а ты всё спишь, – пробился сквозь полудрёму голос деда.

Лёнька открыл глаза.

Увидев, что внук проснулся, дед раздёрнул шторы и распахнул окно. Вместе с пением птиц, бархатистым жужжанием пчёл и стрекотом кузнечиков в комнату ворвался свежий ветерок. Лёнька вдохнул полной грудью и потянулся. Тут взгляд упал на часы, он сразу подскочил и схватил шорты. Дед заулыбался.

– Не торопись, я шучу. Но вставать пора, десятый час. Я тебя заждался. Завтрак стынет.

Лёнька хотел сказать, что из-за него не спал всю ночь, но промолчал. Дед вроде чувствует себя неплохо, даже улыбается, значит, не надо ни о чём напоминать. Натянув шорты и футболку, он быстро умылся и сел за стол.

На завтрак была овсянка. Дома он никогда не ел каши, но здесь они были вкусными, да и он, как ни странно, чувствовал, что проголодался.

Дед усмехнулся, глядя на пустую тарелку, подвинул ближе оладьи и вишнёвый компот и сказал:

– Я, когда с Рудиком ездил, просил с мобильного номер Степана набрать. Поговорили немного.

Лёнька вскинулся: «Вот чёрт! Как же я не догадался, что можно у ребят взять телефон и позвонить?»

– Как отец? О чём разговаривали? Жаловался, наверное, на меня?

– Да что ты, внучек, никто не жаловался. Степан спрашивал о твоём здоровье. Я рассказал. Он, может, после выходных приедет и побудет недельку.

Лёнька вытаращил глаза – вот это новость! Он знал точно, что отца отпустить просто так не могут, у них график с зимы расписан. От отпуска отец отказался, когда его сюда отправил, и хотел взять только неделю отгулов, чтобы приехать за ним и повидать деда. Так это в конце лета! Если отец берёт отгулы сейчас, а не в августе, на то должна быть веская причина.

Лёнька внимательно посмотрел на деда. Тот заморгал и отвёл взгляд. Значит, сообщил что-то такое, из-за чего отец не может не приехать. Но что?

Лёнька не болеет, ест хорошо, скучать вообще некогда. Может, из-за той истерики? Вряд ли. Отец к его истерикам относился спокойно. Лёньку просто раздирало любопытство, но рот словно заклеили скотчем.

Дед засуетился и взялся за посуду. Лёнька забрал губку и оттеснил его от мойки.

– Иди в сад, займись своими любимыми цветами.

– Ну да… цветы… – как-то потерянно согласился старик и вышел.

Лёнька мыл тарелки и думал о странном поведении деда. Что-то случилось за последние дни – это понятно. Но почему тот всё скрывает?

Домыв посуду, он вытер со стола и вышел на крыльцо. Дед стоял около калитки.

– Ты куда? – спросил Лёнька удивлённо. – Ты же в сад собирался!

– Скоро приду, беги по своим делам.

Лёнька пожал плечами – снова секреты, но сейчас об этом некогда было думать, надо сгонять к Бунтарю, попросить телефон и позвонить в конце концов отцу.

Баба Маня была на дальнем дворе и опять пыталась подоить козу. Рядом крутился Фрол, то тычась пятаком в кормушку с кашей, то фыркая и отгоняя от неё назойливых кур. Те разлетались с криком, но тут же, расставив крылья и подскакивая, мчались обратно. Фрол снова наступал на них, нарезая круги по двору и пытаясь подмять под себя наглую куриную гвардию. В углу двора стоял красавец петух, высокомерно поглядывая на побоище то одним, то другим глазом, но заступаться за своё семейство не спешил. Коза, косо наблюдая за баталией, отбегала от бабушки, насколько позволяла верёвка, и жалобно блеяла.

– Да что ж енто за егоза! Всё колготится, прям сущее наказание, а не скотинка! Покуда приведёшь в порядок, намаешься!

– Баб Маня, а что за поросёнок у вас, я таких никогда не видел. Смешной – пузо по земле волочится, – хихикнул Лёнька, наблюдая за проделками чёрной бестии.

– Вьетнамец, вислобрюхий. Ванька прошлое лето с райцентра приволок. Хозяева поначалу-то выбросить хотели, потому как больной был и малюхонький, ну чисто рукавица! А тут Ванька подвернулся. Они и рады за животину, сказали, что ест по жменьке, вот Ванька и взял. Я подумала: ежели так, то пущай остаётся. С кормами-то тяжко. Вылечили и выходили. А теперича вона какая балда вымахала, но благо немного ест – что правда, то правда. Но дюже шкодливый.

– А Маруська чего брыкается?

– Да захворала: застудилась иль грязь попала. Вымя-то вишь, как растащило. И чего с ней делать, ума не приложу. Снежку кормить надо, да и эту балбесину расцедить, – ежели грудница начнётся, пропала коза. Хоть за ветеринаром Ваньку посылай.

– А где он?

– Ванька-то? Да, поди, в мастерской вошкается, ты глянь в сараюшку, что за погребком. Вот по тропинке и иди, милок, может, подмогнешь чем ентому неугомонному.

Лёнька пошёл по тропинке в глубь сада, разглядывая постройки. Никакой разрухи. Видно, что Бунтарь здесь не только отдыхает. Он открыл дверь в сарай, на который указала баба Маня, и опешил – вот это мастерская! Мечта, да и только!

С одной стороны вся стена увешана полками, и чего только на них нет – инструмент на все случаи жизни. Расставлено так аккуратно, что сразу видно: у каждой вещи есть своё место. Не то что у них в кладовке, где хранится всё, в том числе и инструменты. Там и шагу ступить негде, можно только поворачиваться. Даже банальный молоток нереально найти.

Вторая половина сарая заставлена столами и станками. Над каждым рабочим местом освещение. В такой мастерской даже стоять удовольствие, не то что работать.

Бунтарь не слышал, как вошёл Лёнька, он точил лопату, часто пробуя пальцем режущую кромку. Наконец выключил станок и обернулся.

– Привет, – поздоровался Лёнька и подошёл к нему.

Бунтарь удивлённо оглядел его с головы до ног.

– Привет. Я думал, ты так и будешь рассекать по деревне, как по курорту. Даже не знал, что у тебя есть и такие тряпки. Хотел свои предложить, – хохотнул Бунтарь.

– Отец подсунул. – Лёнька отчего-то почувствовал себя неуютно, словно его назвали оборванцем, но обиду загнал поглубже и тут же перевёл разговор: – Клёвая у тебя мастерская!

– Да, мастерская – супер, сам не нарадуюсь. В городской квартире и ящик с инструментами порой некуда приткнуть, а здесь – разгуляй-поле.

– Сам соорудил? – спросил Лёнька, мысленно прикидывая, сколько деньжищ надо ввалить в такое богатство.

– Да ну-у, от бати осталось.

– Дед говорил, что ты из Мурманска.

– Там мама живёт с отчимом. Они с батей разошлись, когда я только родился. А потом… потом батя разбился. Ехал куда-то со своими родителями. Машина всмятку, и они насмерть. Я не помню ни отца, ни бабушку с дедом. А баба Маня – бабушка отца, получается, моя прабабушка, – тогда совсем одна осталась. Тосковала сильно, к нам приезжала. Я в городе болел сильно, вот она и стала забирать меня на лето. Я привык. А ты чего пришёл? Просто или по делу?

– Хотел попросить у тебя мобилу. Надо отцу позвонить.

– Ты что, прикалываешься? – подозрительно прищурился Бунтарь. – Чтобы у городского не было «трубы», в жизни не поверю! Может, зарядку дома забыл? Так скажи, смотаемся в Пролески сами или с Рудиком. Может, моя подойдёт?

Лёнька вспомнил их предыдущую поездку и улыбнулся, но затем сразу нахмурился.

– Нет, – замялся он, – тут такое дело. Я специально не взял ни ноут, ни мобилу.

Бунтарь смотрел на него с недоумением и, видимо, ждал объяснений.

Лёнька продолжил:

– Перед отъездом психовал. Мы почти не разговаривали с отцом последние дни.

– А при чём здесь мобила?

– Да я теперь и сам не знаю. Ехать не хотел, а отец заставил.

– Всё равно не понимаю.

– Короче. Мы собирались летом на Байкал, а тут пневмония у меня, в больнице лежал, выписали. Потом нашли низкий гемоглобин. Врач сказал, что нельзя мне ехать, большая нагрузка на организм после болезни, что нужно усиленное питание и свежий воздух. В общем, реабилитация нужна. Путёвок горящих в санаторий не было, вот отец и решил отправить меня в деревню, типа подлечиться. Здесь и воздух, и продукты домашние. А мы же всю зиму планы строили, маршрут разработали, и тут такой облом! Я и психанул. Решил, не буду ничего брать ему назло, ну вроде как в ссылку меня отправил. Пусть попереживает. Потом понял, конечно, что зря, но уже в поезде.

Бунтарь молчал и смотрел куда-то в угол. Лёнька почти физически ощутил тяжело повисшую тишину. Собственные доводы показались вдруг такими глупыми, что у него начали гореть щёки.

Бунтарь прокашлялся, посмотрел на него в упор и хмыкнул:

– А я думал, ты приехал деду помочь. А тебя сюда прислали на реабилитацию. Зашибись!

– Бунтарь! – возмутился было Лёнька и хотел сказать, что у него – каникулы, а в каникулы надо отдыхать. Но, осознав нелепость несказанных слов, промолчал.

Бунтарь каждое лето приезжает к бабушке, чтобы помогать. А он чем лучше? Лёнька опустил голову и задумался.

– Ну, ладно ты о Михеиче не подумал. Он, конечно, ещё крепкий, сам всё делает, – продолжил Бунтарь. – А отец? Неужели до тебя не доходит, что отец тоже хотел поехать на Байкал, если вы строили планы? А когда ты заболел, как он себя чувствовал, а? Веселился?

– Не-ет… – озадаченно посмотрел на него Лёнька, вспомнив измученный вид отца перед его отъездом.

– Вот. Сначала сын в больницу попал, потом пришлось отказаться от поездки, а значит, и от отпуска. Он весь год пахал, чтобы у тебя, чурбана, всё было. Устал как чёрт, но махнул на себя, лишь бы не навредить твоему здоровью! «Пусть попереживает»! Ну ты даёшь… Тебе его не жалко?

Лёнька растерялся, но, даже сознавая правоту Бунтаря, ему всё-таки хотелось объяснить, насколько важна была для него поездка, и он совсем по-детски добавил:

– Я так мечтал, понимаешь?

– Не понимаю. И не пойму никогда. Отец о тебе заботится, а ты в ответ – «я психанул». Да ты просто законченный эгоист! Осознаёшь хоть, что такое отец? Да если бы я… Если бы у меня… – Бунтарь махнул рукой и отвернулся.

Лёнька, увидев, как у того передёрнулись плечи, прошептал:

– Вань…

Бунтарь молчал и не поворачивался. И тут Лёнька понял, что тот не просто так едет сюда каждое лето. Дело совсем не в привычке. Не может бабушка, как бы он её ни любил, заменить родителей. Видимо, не ладит с отчимом и всё отдал бы за то, чтобы рядом был родной отец или хотя бы дед.

Лёнька вспомнил последнюю неделю дома. Правильно сказал Бунтарь: он действительно эгоист. А ещё идиот! Вёл себя как маленький капризный ребёнок, а отец терпел, ещё и чувствовал себя виноватым.

Лицо теперь горело так, словно ему отвесили сотню оплеух.

– Бунтарь, – снова позвал он.

Тот, по-прежнему не поворачиваясь, отошёл к двери, уставился куда-то вдаль и, подтверждая его догадку, заговорил снова:

– Мать вроде любит меня: заботится, всё покупает. Отчим тоже не ругает. Но ты понимаешь, какое дело, – без меня им лучше! Я это вижу и чувствую. Мать словно стесняется, что я у неё есть, всё делает украдкой от отчима. В школу только сама ходит, а если что натворю, потихоньку от него ругает. Не хочет, чтобы тот знал, что у меня какие-то проблемы. Даже одежду покупает будто бы тайно. Отчим делает вид, что так и должно быть. Если я с ним заговорю – смотрит телевизор и не поворачивается. Если спрошу что – отмалчивается. Ему вообще в лом со мной разговаривать! Мне порой кажется, что он ждёт лета: я в деревню уезжаю, они с мамкой – на море. А я на море ни разу не был… А настоящий, пусть даже не родной, отец совсем другой. Он тебя понимает и пытается научить каждой мелочи. Ему всё можно рассказать – он выслушает и поможет. Переживает, если болеешь. А ты – «я обиделся»!

Бунтарь, так и не посмотрев на Лёньку, повернулся, взял лопату, которую до этого точил, и снова включил станок.

– Я понял, Вань… Дай мобилу. – Лёнька постарался сказать твёрдо, но голос дрогнул – получилось жалобно.

– На верстаке лежит. Звони, когда захочешь. Да, в сад иди: у нас только там берёт, ну ещё в кухне у окна.

– Я потом тебе деньги кину на счёт, – сказал Лёнька и взял телефон.

– Ты что, дурак? – повернувшись к нему, почти выкрикнул Бунтарь, но, увидев его совершенно расстроенное лицо, проворчал: – Эх, Лёнька, Лёнька, никакого понятия! Настучать бы тебе по тыкве, чтобы мозги встали на место, да ладно. Я лопату наточу, потом на луг пойду: траву надо перевернуть. Если хочешь, бери вилы и приходи за огород, поможешь. Одному долго, а так управимся по-быстрому и к близнецам двинем. Может, в рощу сходим.