Дед возился на кухне, разбирая пакеты и складывая продукты в холодильник.

– Ты где был? – спросил он, пытаясь затолкать в морозилку тушку курицы. – Утром, смотрю, время зря не терял – рамку сделал. Молодец, красивая получилась. Высохнет – вставлю в неё карточку Лизоньки. На комоде пусть стоит.

– Я первый раз делал, но старался. А ты зачем ездил в райцентр? – спросил Лёнька и уставился на деда, удивляясь чёрным кругам под глазами.

Тот отвернулся и загремел кастрюлями. Лёнька чуть было не вспылил, он терпеть не мог, когда от него что-то скрывают, но, подавив поднимающуюся в душе волну протеста, резко выдохнул и пошёл в свою комнату.

«Больно надо, тоже мне конспиратор».

Через несколько минут дед заглянул в комнату и сказал:

– Лёнь, я сосиски отварил, салат ещё настрогал. Ты кушай, а я пойду в рощу пособираю всё-таки грибков, а то жарёху только обещаю.

– А ты есть не будешь?

– Перекусил в Пролесках, пока Рудика ждал.

– Не надо мне никакой жарёхи. Ты же устал. Отдыхай!

– Чего уставать? С ветерком на машине прокатился.

– Не с ветерком, а с Рудиком, – хихикнул Лёнька и тут же нахмурился. – Знаю я, как ездить в этом драндулете. Костей потом не соберёшь. Может, с тобой пойти? Пацаны уехали сено косить, а я от скуки маюсь.

– Дома будь, а если заняться нечем, протопи баньку. Если сможешь, конечно. Вечером попарю тебя, а то отец переживает, что ты больной ко мне приехал.

Лёнька вытаращил глаза и уже открыл было рот, чтобы спросить, когда отец о нём спрашивал, но дед торопливо вышел из дома и направился в сторону берёзовой рощи.

Лёнька пожал плечами, взял пару сосисок, кусок хлеба и пошёл в баню.

«Больно надо по лесу рыскать. Грибник, тоже мне! „Если сможешь"… Подумаешь, велика наука – печку растопить!»

Может, для кого-то наука и не велика, но он провозился долго. Сжёг почти коробок спичек и всю бумагу, пока догадался настрогать тонких лучинок, оторвать от полена берёсту и всё это положить под дрова. Почерневшие поленья сразу вспыхнули.

Лёнька посмотрелся в предбаннике в зеркало и рассмеялся: «Трубочист!»

Руки почти по локоть в саже, на носу, на лбу и щеках чёрные разводы. Пришлось умываться и переодеваться.

Дрова горели хорошо, Лёнька подкинул ещё несколько полешек и отправился на кухню. Почистил и отварил картошку, бросил в кастрюлю большой кусок масла, посыпал сверху мелко нарезанным укропом и укрыл одеялом. Накормил кота и собаку. Деда всё не было.

Лёнька выглянул за калитку, потом отправился в сад и долго сидел на качелях. Несколько раз ходил подкидывать дрова, хотя баня уже протопилась как надо. Начало смеркаться.

«Сходить в рощу?» – подумал Лёнька и вышел во двор.

Дед стоял перед домом и пытался закрыть на крючок калитку, но даже издалека было видно, как у него трясутся руки. Лёнька бросился на кухню, налил в стакан воды и выскочил на крыльцо. Дед уже сидел на лавочке, прислонившись плечом к стене дома. Рядом с распахнутой калиткой стояла снова пустая корзина!

– Ну сколько можно говорить! Если плохо, ложись и отдыхай. Не хочу я ни супа, ни жареных грибов. Выпей таблетку, – сказал он и протянул стакан с водой.

Дед достал из кармана и положил под язык крошечный шарик.

– Всё в порядке, внучек, отдохну малость.

Они долго сидели молча. Лёнька искоса поглядывал на деда. Глаза у того были закрыты, неестественно яркий румянец резко оттенял лёгкую синеву губ.

– Слушай, давай я Рудика попрошу за врачом съездить? Посмотрит, уколы пропишет. Я сам колоть могу, это несложно. Отцу делал, когда он спину потянул.

– Какие уколы? От прошлого их не бывает…

– От какого прошлого? Ты о чём?

Старик опустил голову и промолчал. Лёнька испугался не на шутку. Последние три дня деда словно подменили: всё о чём-то думает, почти не шутит и не смеётся. Может, и правда вызвать врача?

– Ты ужинай без меня, я полежу немного. Как-то неловко мне, потом поем, – сказал дед и, опираясь рукой о скамейку, встал.

– А баня? Я истопил. Жарища там!

– Попарься сам, внучек. Только недолго.

Лёнька проводил его в спальню, помог раздеться и лечь. Подоткнул со всех сторон одеяло и сел рядом.

«Попарься. Да ну её, эту баню! Как деда оставлять одного? Страшно».

Он долго сидел в темноте, но уйти в свою комнату так и не решился.

Вскоре дед уснул, но даже во сне ворочался, вскрикивал и звал их с отцом. Только странное дело – отца называл «дядя Стёпа»! Но сон есть сон. Иногда такое может присниться!

Лёнька притащил стулья и соорудил подобие лежанки.

Он прокрутился всю ночь, пытаясь улечься удобнее, но стулья разъезжались, одеяло и подушка всё время падали. Несколько раз уходил в свою комнату, но возвращался. Под утро, кое-как приноровившись к своему спальному месту, всё-таки уснул.

Уснул и во сне увидел деда. Он стоял на крыше блиндажа, доверху засыпанного золотом. Ноги у него медленно проваливались в жёлтую кучу, словно его туда затягивала неведомая сила. Дед смотрел на Лёньку, а во влажных глазах его было столько ужаса, столько невысказанной боли, что казалось, выплеснется она сейчас и разольётся вокруг солёным озером. Лёнька понимал, что медлить нельзя: дед вот-вот скроется в зыбучей массе! Но он не мог сделать ни шагу…

«Трус, слабак!» – повторял Лёнька, покрываясь от страха холодным липким потом.

Вот дед скрылся по пояс… по грудь… Наконец жёлтый металл сомкнулся над его головой. Лёнька закричал и проснулся.

Сон был настолько реалистичным, что он долго лежал и боялся открыть глаза, слушая, как бухает сердце. Потом открыл.

За окном светало. В комнате никого не было. Лёнька испугался и выскочил во двор, потом в огород. Дед был там. Он перекапывал грядку и разговаривал сам с собой. Лёнька не разобрал, что тот говорил, да и не пытался. Если работает, значит, всё в порядке. Он вернулся в дом, лёг в свою кровать и сразу же уснул.

А Михеич ещё долго копал и копал, стараясь привычной работой заглушить тревогу, но она только разрасталась. Наконец он поставил лопату, сел на скамейку, и тут же услужливая память подсунула ему очередную картинку…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Я ждал долго. У амбара ничего не происходило. Потом вдруг исчезли часовые. Я приподнялся и уставился на ворота: они были закрыты. Мне стало страшно: всё пропало! Разведчиков, наверное, схватили и теперь сожгут вместе со всеми.

Я нашёл палку, что выбросил Воронок, и уже хотел ползти к амбару. Вдруг мне показалось, что от стены отделилась тень и скользнула на тропинку… Я протёр глаза – точно! Вторая, третья…

Наши! Кто-то невидимый направлял их прямо на меня. Мне хотелось вскочить и закричать: «Сюда, сюда!»

Но я только сильней вжимался в землю, пересчитывая бежавших в мою сторону людей.

Первой в овраг скатилась Манька, прижимая к груди маленького брата, потом Лизка. Ещё, ещё… Ребятня и бабы сыпались, как горох. Взрослые лежали, пытаясь отдышаться. Малые изредка всхлипывали и просили пить. Старшие закрывали им рты.

Потом доковыляли старики. Дыша тяжело и сипло, они отворачивались от детей и дрожащими руками вытирали то ли пот, то ли слёзы. Последним появился Буц. Он скатился в овраг и грубо, по-мужски выругался.

– Разведчики где? – спросил я.

– Дядя Степан, как услышал плач ребятни и причитания стариков да увидел, что немцы амбар сеном обложили, зубами так заскрежетал и так матом покрыл, что даже у меня уши завяли. К блиндажу помчались. Сказали, не будут ждать обстрела, сонными накроют гадов, чтобы не расползлись, как тараканы по земле!

– Слушай, ты уводи людей в лес. Я на подмогу! – вскинулся я.

– Ты приказ слышал?

– Ну…

– Не «ну», а «так точно», – хмуро поправил Буц. – Думаешь, мне не хотелось помочь? Ещё как! Но дядя Степан наказал довести стариков и детей. В целости и сохранности довести. А ещё шепнул, что наши вот-вот пойдут в наступление и малые не успеют в лесу сгинуть. Наступление – понимаешь? Хана фрицам! Я с нашими дальше пойду. Вместе будем гнать сволочей с родной земли. Гнать до самого их осиного гнезда. Отныне я их голыми руками рвать буду. На части, на кусочки, на атомы! – Буц скрипнул зубами и как-то прерывисто и странно икнул, словно у него остановилось дыхание, затем продолжил хриплым голосом: – Хочу, чтобы под ногами у гадов горела их земля, а не наша. Хочу, чтобы на века запомнило поганое племя, что такое слёзы стариков и детей. Гады они, нелюди и гады! – почти выкрикнул он и замолчал.

Ошарашенный, я смотрел на друга и не узнавал добряка Буца, над которым до войны потешалась вся деревня. Он даже корову не мог ударить кнутом, чтобы вернуть в стадо.

Старики и дети резко замолчали. В наступившей тишине слышно было, как разом всхлипнули бабы. У меня по телу поползли мурашки.

– Так что сейчас все идём к партизанам. Все. Ты меня понял? – скрипуче, словно старик, сказал Буц.

– Понял, – опустил я голову.

До меня вдруг дошло, что друг за эту ночь прожил целую жизнь. Страшную жизнь…

– Чо, отдышались? Пошли. Через сад в деревню и сразу же в бор. Никто никуда не заходит. Михась и Лизка, вы – последние. Проследите, чтобы старики по домам не разошлись, – скомандовал Буц.

Бабы взяли на руки малых, и цепочка двинулась в сторону деревни.

Я шёл за Лизкой и оглядывался. Меня, как магнитом, тянуло в рощу. Я должен быть там! Должен убедиться, что с разведчиками всё в порядке, что вернутся они со своего задания, а не погибнут по нашей вине.

«Да доведёт Буц людей, что с ними теперь-то случится? Бор недалеко, фрицы туда не ходят – партизан и болота боятся. А разведчиков всего двое, и они отправились прямо в змеиное логово. Кто им поможет? Они военные и ослушались приказа, чтобы помочь детям и старикам. Почему я не могу ослушаться их приказа и им же помочь?» – думал я и шёл всё медленнее и медленнее. Наконец остановился.

«Может, автомат стибрю, если успею. Тогда нас будет трое. Или, если их ранят, хоть оттащу в деревню. Тьфу-тьфу-тьфу…» – сплюнул я три раза через плечо и помчался догонять девочку в огромной фуфайке, перевязанной крест-накрест дырявой клетчатой шалью.

– Лизка, следи, чтобы никто не остался в деревне, особенно старики. Аяк дяде Стёпе и Лёне.

– Михась, нельзя! Дяди-разведчики приказали уходить всем.

Круглые, словно кукольные, глаза Лизки наполнились слезами, и в лунном свете мне показалось, что сейчас из них выкатятся стеклянные шарики. Я замер. Глядя на задрожавший подбородок и полоски слёз на грязных щеках девочки, мне вдруг захотелось защитить её от всего страшного, что ещё ждало впереди. Сердце в груди несколько раз ухнуло и сразу же замерло, а по телу разлилось тепло. Я чуть было не остался и уже протянул руку, чтобы вытереть слезинки, но тут вспомнил о разведчиках.

– А-а-ай!.. – махнул я рукой и помчался к берёзовой роще, крикнув: – Догоняй своих, я вернусь!

До опушки добежал быстро, упал на землю и прислушался: было тихо. Я приподнялся и тут услышал автоматную очередь. Ещё и ещё!

Потом наступила тишина. Снова выстрелы. И опять тихо. Я долго лежал и выглядывал: не бегут ли разведчики. И уже привстал, чтобы рвануть в лес, но тут снова раздались автоматные очереди и даже взрывы. В роще шёл настоящий бой.

Я перевернулся на спину и зашептал:

– Боженька, миленький, сделай так, чтобы разведчики побили поганых фрицев! Убереги от пуль дядю Стёпу и Лёню. Оставь их живыми. Боженька, услышь меня, прошу!..

Вскоре всё стихло. Я долго лежал и вглядывался в серый сумрак, пытаясь разглядеть разведчиков. Никого не было…