Любовь Ефимова поздно спохватилась, что идёт по нелюбимой стороне улицы. Она забыла вовремя свернуть, и теперь в больших витринах магазинов до самого переулка придётся видеть своё отражение. Ей не хотелось смотреть на себя. Любовь давно разлюбила своё отражение и ненавидела платья…

Так было не всегда. И остались очевидцы, которые с восхищением вспомнят, как юная Любочка часто бегала по этой самой улице, как останавливалась перед каждой витриной, точно перед зеркалом, чтобы полюбоваться собой. Тогда здесь были не только магазины, но и самое известное ателье, ради которого Люба разбила копилку, вытащила заначку и решилась заказать себе первое платье на особый случай.

Какое получилось платье! Нежного небесного цвета с лёгким лавандовым бантом на плече. На это платье она возлагала все свои надежды, которые у каждой юной девушки выливались в одну заветную мечту: поразить того самого, единственного, с которым настанет рай на земле.

Красивое платье! Красивое до невозможности: нежный лиф достойно облегал высокую девичью грудь, пышная юбка намеренно скрадывала от придирчивых глаз несколько сантиметров бёдер – тех самых бёдер, которые, как она считала, могли бы быть чуточку стройнее. В этом платье она чувствовала себя невесомой!

Платье дарило ощущения космические: в нём можно было парить так, словно в тебе нет ни одного грамма живого веса! В нём можно было порхать так, словно у тебя за плечами маленькие крылышки сверхчудесного существа! В нём можно было кружить так, словно лёгкий ветерок, подхватив давно знакомую озорную игру, невидимым кавалером повёл свою неопытную партнёршу вверх по воздушному лабиринту. Оно, платье, из тебя прежней творило тебя новую:

• беззаботную, но не беспечную;

• возвышенную, но сознающую реальность;

• наивную, но понимающую правила игры.

«Портной не обманул: я королева в этом платье, – улыбалась Люба, разглядывая себя в зеркале. – А ведь вначале он мне совсем не понравился! Хорошо, что я не ушла тогда по первому порыву».

– Девушка готовится к исключительному событию? – ироничный вопрос портного сразу раскрыл все её карты.

Хотя его усмешка задела её, она решила не придавать значения чужим словам и настроениям, чтобы не испортить своего.

Портной медленно подходил к ней, тугой резинкой на ходу ловко собирая в пучок длинные с проседью волосы. Пучок тут же смешным плоским кульком упал на затылок. Она внимательно посмотрела на мужчину: высокий, худой, вылитый ресторанный критик Антуан Эго из её любимого мультика[8].

– Кого будем поражать? – спросил лже-Антуан.

– Пока не решила, – как можно беспечнее ответила Люба.

– Не-а, не-пра-вда, – мягко растягивая слова в улыбке, возразил портной, слегка склонив голову. – По глазам вижу, что выбор уже сделан, жертва определена и осталось лишь выбрать оружие!

Она смутилась: «Чёрт, неужели меня так легко прочесть?!» Чтобы хоть как-то спасти положение, девушка стала разглядывать ткани: взгляд задержался на ласковом розовом шёлке. Лже-Антуан проследил за её взглядом и, покачав головой, снисходительно пробурчал:

– Еще одна любительница цвета cuisse de nymphe effrayée…

– Я не поняла, но догадываюсь, что мой выбор вам не нравится! – даже с вызовом в голосе повернулась Люба к лже-Антуану. – Может, переведёте, что вы сказали?

Приняв вызов, портной ответил спокойно:

– Барышня, это название того самого цвета, шёлком которого вы любуетесь! В дословном переводе с французского: бедро испуганной нимфы. Так в восемнадцатом веке называли бледно-розовый цвет. Считалось, что, когда нимфа убегала от сатира, кожа её розовела…

Люба расцвела искренней улыбкой и вздохнула:

– Надо же! Красиво, но не о моих бедрах: у меня от страха кожа бледнеет.

– Ну, тогда поэт бы вам сказал: «О закрой свои бледные ноги»[9].

– Вот как?! Ну, знаете… Мне как-то первый вариант с нимфами больше нравится, – с весёлой улыбкой ответила она.

– А я сейчас разрушу вашу идиллию! Знаете, как наши солдаты додумались называть этот розовый цвет? Догадываетесь? Ну?!

– Наверное, что-то вульгарное, – ни секунды не сомневаясь, твёрдым голосом лихого гусара откликнулась она.

– Почти, можно сказать, близко, но не то чтобы совсем… – делано держал интригу лже-Антуан.

– Так говорите же, – наигранно капризно, в тон игре, подбоченившись, склонив голову, потребовала она.

– Вы настаивали, я ответил: цвет ляжки испуганной Машки!

Звонкий смех наперегонки с солнечным светом наполнил мастерскую. Люба смеялась, закрыв глаза и немного откинув голову назад.

Удивительно, что могут сделать удачно подобранные слова! Ещё несколько минут назад он казался ей напыщенным франтом в этой длинной чёрной рубашке, больше похожей на халат. Она нисколько не сомневалась в том, что этот самодовольный стареющий мужчина, по молодости набивший себе кучу разных татушек, начнет поучать её, как это обычно делают его ровесники и ровесницы. Поэтому Люба покорно приготовилась к заунывной морали о никчёмных ценностях молодых. Но этот портной точно не зануда!

– Я сошью вам такое платье! Такое, что он не удержится и захочет… – Портной пристально посмотрел в её глаза, словно желая удостовериться, что она понимает, и продолжил: – «…тонко касаться руки и волос твоих цветом в осень…»[10]

– Опять поэт? – польщённая услышанным, спросила она.

– Ещё какой! – ответил он.

Она блистала в этом платье. Она дала своему платью имя – Нимфа!

Нимфа помогла Любе добиться своей цели. Через полгода он – любитель брюк фасона сигареты – вёл её в загс. Полная надежд и радости Люба сняла с платья маленький кружевной бант как талисман, поместила его в специальный прозрачный пакетик, спрятала в сумочке и стала носить с собой на счастье. Теперь она сама была Нимфой. Она была восторженно счастлива, но недолго…

Сигареты растоптали гордость Нимфы тем, что продолжали любить разные другие платья: офисные, макси, миди, мини были у него на особом прицеле; тяготели к платьям без рукавов – так легче любоваться изящной линией рук; не брезговали балахонами, колокольчиками, беби-доллами; увлекались кимоно, чонсам и сари; восхищались поло, ампиром и туниками; могли часами провожать волнующим взглядом оборки платьев-смок. Но возглавляли хит-парад платья просто красные, просто короткие, просто обтягивающие и обязательно с глубоким декольте.

Платьев вокруг Сигарет всегда было много: они порхали, кружили, задевали пышными короткими юбками или очень длинными, заставляя его оборачиваться, домысливать, фантазировать: какие ножки они скрывают, какой изгиб бедра, фасон белья…

Платье Трапеция оказалось на редкость назойливым и требовательным. Обязательств, однако, Сигареты уже не любили. Им хотелось лёгкости в отношениях, а Трапеции, как всем точным фигурам, хотелось ясности и определённости. Нетерпеливой Трапеции не хватило выдержки.

Платье Принцесса извело его сиюминутными капризами, и Сигареты решили, что трудно любить Принцессу большой любовью, если больше всех любишь себя. Поэтому между двух любовей Сигареты выбрали ту, которая любовь к себе.

Задиристое платье Рубашка продержалось уж совсем недолго. Несколько часов! Никто не смог побить её рекорд: Рубашка появилась на один день и исчезла. Рубашке повезло – или не повезло, трудно сказать. Она появилась в момент проигрыша его любимой футбольной команды. Когда вратарь пропустил очередной пенальти, она не только не поддержала расстроенные чувства и нервы Сигарет, но даже откровенно жестоко посмеялась над их горем. Безжалостно комментируя проигрыш, – а в игре, как оказалось, она разбирается! – Рубашка высокомерно заявила, что такой исход был ожидаем, но и он не повод для «вселенской трагедии», а потом нелицеприятно, смачно высказала всё, что думает о российском футболе вообще…

А Сигареты в ответ сказали всё, что думали о Рубашке. Рубашка взбесилась и наговорила ещё больше колкостей, приправив их едкими, точными замечаниями. Сигареты с пристрастием откликнулись, объективно указав на отсутствие нескольких пуговичек на одежде и субъективно – на дефицит извилин в голове.

И вот тут Рубашка повела себя не по-женски круто: резко вскочив, она запустила в Сигареты по очереди все предметы, попадавшиеся ей в радиусе метра. Хрупкая Рубашка оказалась на редкость сильной: швырнула даже тумбочку, которую редко сдвигали с места, – и очень меткой! Сигареты подхватили раненую ногу, но новое испытание заставило забыть о боли. Не давая опомниться, Рубашка гибкой кошкой вцепилась ему в голову так, что он еле оторвал её от себя и в страхе забился в угол, с тревогой и ужасом провожая оттуда взглядом каждое её движение. Тяжело дыша, Рубашка, широко расставив ноги и опустив голову, стояла напротив Сигарет, как разъярённый бык на корриде, и, не мигая, исподлобья смотрела в обречённый угол, решая, что ещё предпринять и стоит ли…

Сигареты испуганным зверьком глядели на неё. То ли его жалкий вид, то ли его затравленный взгляд успокоили её. Она, превратившись в секунду из бешеного буйвола в лёгкую лань, напевая, стала собирать свои вещи, разбрасывая все остальные. Иногда она искоса поглядывала в угол, и в этот момент Сигареты настороженно выпрямлялись, спиной вжимаясь в стену. Рубашка нарочито громко скандировала: «Оле-оле-оле-оле, Рубашка – чемпион!» Довольная произведённой экзекуцией и учинённым разгромом, она хлопнула дверью и исчезла… Треснувший дверной косяк жалобно застонал, но стон его Сигареты проигнорировали.

Сигареты не сразу пришли в себя после её ухода. На какое-то время Сигареты даже затихли: интерес к платьям пропал. Нимфа радостно решила, что Сигареты остепенились. Бедная девочка! Она не понимала ещё одной житейской мудрости и не знала, что привычки сильнее человека, а горбатого и могила не заставит избавиться от горба, тем более если он, этот горб, любимый…

Однажды на каком-то торжественном мероприятии Сигаретам удалось подцепить величественное Годе. Годе, подбирая складки дорогого подола, боясь пыли дешёвого ламината, быстро поняло, что оно ошиблось в выборе, и стремительно умчалось, страшась остаться замеченным каким-нибудь лихим папарацци. Сигареты жестоко страдали: самолюбие, уязвлённое желчными прощальными словами Годе, глушило боль упрёков в стакане, оставляя пятна от пива и чипсов…

Платье Кремовое оказалось на редкость совестливым: узнав о наличии Нимфы, оно торопливо покинуло Сигареты.

От платья Офисного Сигареты сбежали сами…

Потом появилось Оно. Коварное, роковое, брусничное: оттенок розового говорил о детскости, а доминанта бордового заявляла о волевом настрое той, кто был искусно в него облачён. Платье Ягодное, несмотря на кажущуюся мягкость, даже бесхребетность, как-то неожиданно быстро съело все платья вокруг Сигарет, а само осталось целым и комфортно невредимым. Теперь платье Ягодное с терпеливым упорством выносливого бегуна на длинные дистанции принялось за Нимфу. Что-то подсказывало ей, что этот забег не будет долгим…

Расчёт оказался верным. Долго ждать не пришлось.

В один прекрасный день Сигареты самозабвенно, словно это было самостоятельно принятое решение, пообещали платью Ягодному любовь и верность до гроба. Затем торжественно объявили о своём страстном желании начать с ним новую жизнь, и для этой новой счастливой жизни нужно-то было всего ничего: быстро мотануться за шмотками на старую квартиру. Сигареты торопливо, словно боясь передумать, смотались-таки на бывшую жилплощадь, собрали втихую свои вещички в чемодан и перешли теперь из своего, как они считали, «затхлого прошлого» в «счастливое будущее»…

Юная жена вернулась домой, увидела раскрытые шкафы и тумбы с открытыми ртами. Какие-то вещи валялись за ненадобностью на полу, что-то лежало в пакетах. Наверное, и они сперва тоже должны были уехать, но не влезли в чемодан и были отвергнуты в последний момент… Обиженные, жалкие, они, брошенки, беспомощно, словно предчувствуя свою скорую незавидную участь, тут и там выглядывали рукавами и штанинами, тоскливо и жалостливо наблюдая за хозяйкой, тоже брошенкой, но ещё не осознававшей этого.

Давно ожидаемое, неотвратимое стало для Любы реальностью. Сколько раз в голове она представляла себе этот момент – момент расставания, разрыва, ухода! И всегда это был спор или хотя бы разговор. Иногда ей казалось, что это будет нервная перепалка, с её криками и слезами, иногда бушующая ссора, с битьём посуды и его дёрганым ломанием сигарет на балконе. Иногда ей виделся спокойный вариант – естественный диалог между цивилизованными людьми, принявшими решение расстаться.

Но никогда, никогда она не думала, что это будет такое примитивное, подленькой трусцой, тихое бегство! Бегство без объяснений, без ободряюще пустых, но всё же необходимых ей слов вроде «останемся друзьями, нам было хорошо вместе, но это время прошло, ты достойна лучшего», без благодарности, а ведь им всё же есть – точнее, было – за что быть благодарными, – без… без… без…

Боже, ну почему так больно?! Разве она не была к этому готова?! Была и не была… Так часто случается в подобных разызвестных ситуациях, когда правило не имеет исключений, когда почти всё предсказуемо, потому что это было с другими тысячи и миллионы раз; когда знаешь о боли всё, потому что её описали тысячи и миллионы раз, но сейчас эта боль своя, не книжная, не сериальная, не подружкина, не соседкина.

И эта боль, которую сковывали прежде какие-то надежды, сейчас обретала свободу, стремительно, грубо, с феерической силой разматываясь внутри хрупкого её тела. Как опытный хищник, она сперва отняла силу ног, потом, довольная видом поражённой жертвы, но не желающая останавливаться, захотела большего, и тогда кинжальной резью боль ударила в левую грудь. Насытившись слегка, боль решила развлечь себя: наполнив руки женщины отчаянной силой, заворожённо стала наблюдать, как добыча отчаянно колотит ими по полу, как размазывает по щекам слёзы с дешёвой тушью, как обнимает неистово голову и снова колотит, колотит, колотит…

Устав от однообразной картинки, боль пустила в ход последнее оружие – любимое! Добыча замерла, потом рывком оторвала своё тело от пола, некрепкими ногами подошла к дивану, легла лицом в подушку и затихла. Онемение и безразличие по-паучьи быстро, с тонким знанием дела липкой паутиной накрывали её всю. Бесшумно подоспевшая безысходность другим терпеливым пауком ждала своей очереди, равнодушно разглядывая новое прибежище. Притаившаяся грусть, примостившись рядом и в точности повторив позу лежащей, довольно отметила, что здесь всё обещает ей долгий комфорт и покой…

«Дело сделано, – подводя итог, самодовольно улыбнулась боль. – Можно уходить…»

Бросив уже быстрый, контрольный взгляд, боль почему-то остановилась: а ведь что-то с добычей не так. Что не так? Предчувствие чего-то неопределённого, какой-то непредсказуемости осторожным сомнением задержало её. Предчувствие редко её обманывало – точнее, никогда. Что же это тогда может быть? Боль прокрутила в голове воплощённый план – всё разыграно как по нотам. Виртуоз свой любимый концерт исполняет безошибочно! Но что же тогда не так?! Почему же что-то не даёт той полноты, той довольной уверенности, когда знаешь, что всё сделано хорошо и переделка не потребуется? Боль изучающе смотрела на Нимфу так, как смотрит врач на безнадёжного пациента, вдруг вставшего на ноги.

Да, предчувствие не обмануло. Распластанная Нимфа не чувствовала уже той резкой боли, хотя тело, соскальзывающее в оцепенение, словно становилось чужим. Но в этом обволакивающем омуте скольжения она отчётливо различила внутри себя одно движение. Одно движение, крохотное, едва уловимое…

Оно было таким слабым, но новым, и это новое заставило её, почти безжизненную, оторвать голову от подушки. Её взгляд не был ещё осмысленным. Наверное, так смотрят люди после клинической смерти. Они смотрят сперва вокруг удивлёнными глазами, будто не узнают давно обжитого места. Потом замирают со взглядом, обращённым внутрь себя, словно пытаясь мучительно восполнить провалы в своей памяти и вспомнить наконец, что же с ними происходило.

Нимфа села на край кровати. Ослабленной рукой провела по животу, пытаясь понять, что это новое было. Новое откликнулось…

Вы видели, как качнулся, выгибаясь, слабый росток из семечка, как дрогнул цветок, выбросив самый первый лепесток? Видели, конечно, вы видели… Мощные экшен-камеры – привилегия технологического мира – дали возможность быть свидетелями этого чуда, скрытого заботливой природой от посторонних глаз.

Это то самое главное чудо, с которого начинается всё в живой природе, – первый намёк на движение, даже не движение, даже не попытка движения. То, что потом обретёт плоть, суть, станет отчётливым, полновесным, сильным всей той силой, которой наделит его природа, а потом разгадает своё предназначение и будет упрямо ему следовать, сейчас начинается с крохотного признака – первого шевеления, и чуткое женское сердце с первого раза, безошибочно угадывает в себе это материнское всеначало.

Новое откликнулось…

Само ещё хрупкое, оно всё же не могло не откликнуться, не отозваться, не помочь той единственной, которой оно уже всецело дорожило. Само ещё бессильное, оно бросилось защищать свою единственную от страданий, призвав на помощь силу более могущественную, перед которой часто отступает не только боль, но и смерть. Само ещё беспомощное, оно чувствовало, что может помочь, что есть скрытые силы, что его немое обращение безгранично родное сердце, пульсирующее где-то выше, уловит, распознает, расшифрует, поэтому оно найдёт неведомый науке способ отправить его так, чтобы она услышала…

Она услышала. Не могла не услышать…

Нимфа сидела на краю кровати. Её тело ещё оставалось полигоном, на котором сошлись две силы. Сейчас силы затихли, каждой нужно было проверить, какой результат дал весь использованный арсенал.

Ослабленной рукой Нимфа гладила живот, улыбаясь той загадочной улыбкой, какой улыбаются женщины на картинах известных и неизвестных художников. Денис, ещё не зная о том, что он Денис, тоже улыбнулся – улыбнулся в ответ невесомым движением мотылька.

Боль шагнула было вперёд, желая напомнить о себе, но, бросив последний, экспертный взгляд, развернулась боком и, как птица, которую отогнала от лакомого куска птица посильнее, убралась, не оглядываясь, восвояси…