«А ведь она права, тысячу раз права… Я далеко не единственная и далеко не последняя, кого бросил „затасканный кобель“.

Права, во всём права… Не меня одну предал муж, не меня одну бросили на сносях, не меня одну нужда точит… Но как же я так? Как же я так?..

Зинка права, тысячу раз права… Меня предал муж, а я предала сына – предала, по-другому не скажешь! Поэтому я бо́льшая сволочь, чем мой разлюбезный… Опять эта дурацкая привычка: давно он не мой, этот разлюбезный, а всё так его называю.

Дурацкая привычка, дурацкая, ещё раз дурацкая, потому что я сама дура, а у дуры и привычки, само собой, дурацкие, – какими им ещё быть, если они дуре и принадлежат?! Он-то давно меня своей не считает, бросал-бросал и выбросил, а я…

Зинка, Зинка, ты права, по-больному права: я ничего о своем сыне не знаю, живём под одной крышей, называется. Отец о нём ничего с самого рождения знать не захотел, ни разу не пришёл, сволочь трёхкратная, а я чем лучше? Он, наверное, даже честнее в своём предательстве, чем я: он ушёл и с концами, не было его у Дениски, нет и нет, и даже не рассчитывай, сын, на меня, на своего папашку. – Взгляд женщины упал на обручальное кольцо. – Зачем я столько лет ношу его кольцо? Какая же я дура, господи!»

Любовь рывком сняла с пальца тоненькое колечко и с размаху швырнула его в кусты. В следующую же секунду она бросилась за ним, беспокойным взглядом стала выискивать кольцо в тени раскидистых, в тяжёлых бутонах веток сирени. Внезапная мысль заставила её прекратить поиски: «Если полезешь за кольцом, значит, всё останется по-прежнему… Всё, слышишь, всё и по-прежнему. Бесповоротно!»

Любовь мигом отрезвела. Сделала шаг назад, затем ещё один, наклонилась слегка вперёд и, посмотрев в затхлый мрак под кустами, неизвестно кому прокричала:

– Я не вернусь! Не вернусь!

Гулявшая рядом пенсионерка подхватила своего пёсика под мышку и помчалась прочь, подальше от говорящей с кустами непонятной женщины.

Любовь насмешливо посмотрела ей вслед и пошла по зеленеющей улице. Ей казалось, что воздух стал другим. Она вдыхала его свежесть всей грудью, чувствовала всем телом. Ей казалось, что вместе с кольцом она содрала с себя прежнюю кожу, и теперь всё будет по-другому.

«Я должна быть с сыном, по-настоящему быть. Я, я ведь живу с сыном, ведь он на меня рассчитывает… А вдруг уже не рассчитывает? Тьфу, что за мысль такая страшная?.. Рассчитывает! Или нет… Что я за мать?! Кукушка, а не мать! Я не уверена в том, что мой сын, родной, единственный, на меня рассчитывает. Боже, что же я наделала, что наделала! Дениска, Денёчек, теплыночка моя, я исправлюсь… Он, наверное, и не помнит, что когда-то я его так называла и песенку для него, единственного, придумала:

Как так получилось, что я ничего о своей теплыночке не знаю? Ничего! Ему уже семнадцать. Семнадцать! А где я была всё это время?! Рядом? Рядом, да, рядом, а толку от этого никакого. Была и не была: сидела в соседней комнате перед телевизором и копалась в своих воспоминаниях.

И что я там искала? Перекраивала своё дурацкое прошлое, придумывала счастливые сценарии: ах, а вот если бы я сделала тогда так, то было бы всё сейчас по-другому, по-счастливому… А если бы так, то могло быть ещё лучше… И на это, на эту чушь собачью я потратила столько лет! Какая я после этого мать?!

Я не мать, а плохой пищевой комбинат, у которого была одна только задача – кормить одного-единственного человека, и даже с этим я не справилась… Комбинат с узкой специализацией не справился, а на широкий рацион – кишка тонка… Я ведь видела – кем надо быть, чтобы не видеть?! – понимала, что не нравятся ему эти дурацкие макароны, я и сама-то их ем с напрягом, и то лишь потому, что надо же что-то есть… Сварю по-быстрому, чтобы успеть до его прихода… Успеть, да, успеть, но не для того, чтобы была еда к приходу сына, нет, не для этого… Я ведь торопилась, торопилась лишь потому, чтобы не быть вместе с ним на кухне, – вот почему.

Мне трудно быть с родным сыном наедине! Мне не о чем с родным сыном поговорить! И я сбега ла, боже правый, сперва сбегала, чтобы не слушать сына… А ведь маленьким он о многом мне рассказывал, и я ведь тогда слушала, что-то мы обсуждали даже, обнимались, смеялись, пили чай с коржиками, ведь когда-то я их сама ему пекла. Пекла… И блинчики пекла, их Дениска любил больше… А потом я перестала по утрам сидеть с ним за столом, потом и ужинать Дениска стал сам, – вот так и стали жить вместе и врозь…

Почему на мою башку не упал кирпич, чтобы я могла очнуться? Почему в меня не врезался трамвай, чтобы выбить из этой дурной башки всю эту чушь? А Зинка? Почему она всё это время молчала? Столько лет молчала, только головой сочувственно кивала на мои причитания. Ещё жалела меня… Ведь могла сказать мне по-дружески, что нельзя так жить…

Нет, Люба, нет, не сваливай на Зинкину голову и это. Ей своих проблем хватает – ещё таких, что мне не снилось… Бедная Зинка!

По-дружески?! А разве я дружу с ней?.. Нет, я не дружу с Зинкой… Я не дружу с Викой, не дружу с Мариной… Мы сидим в одном кабинете, пьём чай, но я с ними не дружу. Ведь не дружу, чёрт меня побери! Они между собой дружат, а я – нет! С кем я дружу? С кем? Назови себе сейчас хоть одно имя? ОДНО имя! Давай, давай! Нет его, нет ни одного имени, никакого, потому что я ни с кем не дружу… Ни с кем! И с собой не дружу: даже в зеркало на себя не смотрю… Кого я там увижу?!

Да, Зинка права: я стала – как она меня там назвала? – назвала „задрипанной затворницей“ и не промахнулась! И слова-то какие… Подходящие слова: я задрипанка и затворница. Нет, не так: я „задрипанная затворница“, и поделом мне…

А ещё я предательница…

Зинка права! Ведь ничего я о сыне не знаю… Даже учёбой его не интересуюсь. Из школы звонят, а я не отвечаю. Куда будет поступать – я не знаю. Кем мечтал, мечтает стать – не знаю. Спроси у меня, есть ли у него друзья, – я не отвечу. Денис, с кем ты дружишь, сына? А вдруг у тебя тоже нет друзей? Вдруг… Нет, нет, не может быть – нет, только не это! Боже, должны же быть у него друзья, должны… Он не должен быть таким одиноким, как я… В семнадцать-то лет! Боже, не должен… Ему всего лишь семнадцать! Пощади… Господи, сделай так, чтобы был у моего сына хотя бы один друг…

Я ничего о своём Дениске не знаю… Как я могла дойти до этого?! Зойка с Викой наперебой рассказывают о своих детях, а что я могу, Дениска, рассказать о тебе и о твоей жизни? Ты, может, уже целовался… Нет, ты застенчивый… Или нет? Ведь бывает, что дома ребёнок – тихоня, а в кругу друзей – орёл. Какие крылья у моего орлёнка? Где он летает? С кем? Я не знаю…

Какую музыку слушает моя теплыночка? Я не знаю…

Какие книги читает моя теплыночка? Я не знаю…

Какие фильмы для души ты, Денёчек, смотришь? Я не знаю…

Какие девушки тебе, Денёчек, нравятся? Я не знаю…

Что же мне сделать, чтобы вернуть те дни, ту лёгкость, когда мы вместе пили чай? Если бы повернуть время вспять… Если бы… Я бы сумела стать совсем другой! Ну что я за дура, опять лезу туда, в прошлое, где толку нет…

Не вернусь я в это дурацкое прошлое! Слышишь, прошлое, не вернусь!

Теплыночка, я позвоню тебе.

Только что я тебе скажу? Дожила: мне нечего сказать своему сыну и мне не о чем спросить своего сына! Другие матери звонят без продыха своим детям, а я… Нет, лучше напишу… Что я напишу? „Как дела? Когда придёшь?“ Сто лет не интересовалась и проснулась. Кровь из носу, но мне нужно что-то сказать сейчас сыну. Глупость, банальность, чепуху – хоть что, но сейчас, именно сейчас и ни минутой позже…»

Она остановилась, стала дрожащей рукой шарить в сумке. Телефон не шёл в руки. Где он?! Бордовый телефон, маленький, с чёрными вдавленными кнопками, купленный очень давно, на рождественской распродаже, нырнул в надёжное место так, что найти его не удавалось. Она решительно сорвала лёгкую сумку с плеча и одним рывком перевернула её. Прохожие удивлённо отпрянули, но Любовь была сосредоточена на своих поисках.

Скудный мир серой сумки разлетелся по зелёной улице. Мелкими пташками понеслись в разные стороны посеревшие квитанции, вспорхнули мятые одноразовые платочки, разметались обрывки каких-то бумаг. Надувшись, пузатой медузой уполз под скамейку оранжевый пакет. Обрадовавшись солнечному свету, укатилась прочь похороненная в сумочных недрах помада. Звонкими гонцами поскакали вокруг вырвавшиеся на свободу мелкие монеты. Виновник катастрофы, словно зная, что сейчас он – намеченная цель, что хозяйка так просто не сдастся, решил не прятаться больше и смирно улёгся у самых ног, предусмотрительно приземлившись на мягкий кошелёк.

Она подняла только телефон, поднесла его к холодным губам, закрыла глаза, – прохожим показалось, что она его поцеловала, но поцелуя не было.

Она молилась, это была очень короткая молитва, длинных она не знала, да и молилась она всего во второй раз в жизни, и оба раза за этот час.

Она отняла телефон от губ, быстро набрала сообщение, отправила его и совсем без сил села прямо на мокрый, ещё не просохший после вечернего дождя тротуар.