В субботнее утро вулкан в центре городской библиотеки готовился к извержению. Внешних проявлений почти никаких не было. Но чуткие приборы уже безошибочно улавливали скрытые толчки движущейся лавы.

Напарница Любови Ефимовой была не в духе. Зинка, обычно мягкая, сердечная и сговорчивая, сейчас угрюмо молчала. Сейсмографы безошибочно указали на первые отклонения от принятой нормы: мятая сиреневая блузка, торчащие петушками прядки пшеничных волос, не чищенные после вчерашнего дождя кремовые туфли. Дальше больше. На входе Зинка забыла поздороваться с охранником, не зашла проверить, как поживают на подоконнике любимые амазонские лилии, не принесла обед – её место в тесном общем холодильнике зияло соблазнительной пустотой, а по серому лицу и тёмным кругам воспалённых глаз читались следы мучительной бессонной ночи.

Видимая часть вулкана медленно подчинялась нарастающему внутреннему напряжению. Накопленная тепловая энергия небольшими, но требовательными толчками прорывалась наружу через сухие разломы.

Зинка сопротивлялась. Она пыхтела, с грохотом передвигала каталожные ящики, ругала читателей за беспорядок на полках, за оставленный кексик с длинным поездом муравьёв, кляла уборщицу, забывшую грязную мокрую тряпку на окне.

Потопить огонь, бушующий внутри, помогли бы слёзы, но где их взять?! Не осталось ни слезинки. Всё было пролито, израсходовано – по делу, не по пустякам.

Не Зинкин день. Она и крохотная искорка – перевес не в её пользу. А тут вулкан!

Сейсмографы в головах коллег подавали верные сигналы: случилось что-то дурное, и все без пояснений и детективов догадывались, что именно.

Магматический очаг мог зародиться в душе воспитанной Зинки только по одной причине – младшая сестрёнка Алиса. Алиска – вместо головы редиска, как в минуты негодования называла её старшая сестра, была на редкость красивой, ошеломляюще красивой. Но, как считала Зинка, красота давно отняла у сестрёнки всё остальное и ничего, увы, не прибавила.

Коллеги жалели Зинку, потому что были в курсе всего: Алиска нигде не училась, нигде не работала, пропадала подолгу в каких-то сомнительных компаниях. Сестричка не гнушалась воровать деньги из их общего бюджета, не заботясь о его пополнении, приходила навеселе к Зинке на работу выяснять отношения. Алиска, по её же словам, жила «по полной программе, по полному списку», не пропуская в нём ни одного пункта.

– Да, я прожигательница жизни, – с гордостью заявляла она о себе, – и все мне молча завидуют!

Сегодня, видимо, Алиска перешла последнюю грань. Раскалённая магма внутри Зинки, насыщенная спёртыми, отравленными газами едких Алискиных слов, неотвратимо пробивала себе путь на поверхность. Ослабевшая от ежедневных взрывов и глубинных толчков, бронь Зинкиного самообладания дала трещину. Зинкино лицо, предательски красное, свидетельствовало: до извержения остались считаные секунды…

Надо отдать ей должное: она всегда держала себя в руках и никогда не срывалась ни на коллегах, ни на читателях. Ей сейчас требовалось одно: физически уломать свою боль, передвигая что-то большое, увесистое. Выполняя подобную работу, она изнуряла себя до такой усталости, что успокаивалась.

– Не мешайте, пусть сублимация энергии сделает своё дело, – предупреждал коллег седой архивист.

А ещё Зинке нужен был кто-то, кто в очередной раз выслушал бы её и смирил с мыслью, что Алиска – это её крест. Крест, никто не сомневался, большой и тяжёлый: Зинка обещала умирающей матери заботиться о сестре. Мать болела долго и тяжело. А Алиска то с одним, то с другим кавалером всё это время отдыхала где-то в Крыму, потом на Кавказе. «На похороны не приеду, даже не сообщай мне», – предупредила Алиска Зинку.

Самая большая трудность заключалась в том, чтобы заставить Зинку рассказать о случившемся. Нелегко о родном человеке говорить дурное даже тем, кого давно и хорошо знаешь. Есть в этом какая-то неловкость, особое замешательство. Ради душевного освобождения требуется рассказать самое неприглядное, чего родной человек не должен был делать по умолчанию, но сделал! Нет, не сделал, а нагадил так, что, кажется, никакая сила не заставит простить…

И всё же потом боль притупляется, самые тёплые воспоминания горячо шепчут о великодушии и прощении, и Зинка прощала! Куда деваться! Ведь родная кровь! Потому теплится неубывающая, растущая из тёмных глубин сердца надежда, что вот это было в самый последний-распоследний раз, что дальше уже просто некуда катиться, что всё обговорили, что всё понято, что признали свои ошибки и осознали свою неправоту, слезами и словами вымолили прощение, дали нерушимые клятвы… Пусть даже только до следующего раза…

А потом становится стыдно перед тем, кому всё это рассказал. Где-то в той же глубине ворочается досада на самого себя, что надо было перетерпеть, перемолчать, пересилить себя – утряслось же! – и теперь как-то стыдно смотреть в глаза тому, кому доверился, открылся. Зачем обременил его своей заботой, зачем наплескал ему сполна своей печали, зачем сделал всё так, что сейчас и взглянуть на него совестно?!

Зинка была гордой, она стыдилась того, что все знали о её сестре. Вряд ли бы кто и узнал: Зинка глухо, по-партизански, даже героически, носила всё в себе. Но однажды Алиска, далеко не трезвая, но ещё не совсем пьяная, с подругой, пришла в библиотеку «выяснить пару моментов», и всем всё стало понятно.

Тогда состоялось первое извержение вулкана. Феерическое, с бешеным землетрясением, потоком обжигающей лавы слёз, выбросом отравляющего пепла упрёков на высоту всех этажей городской библиотеки.

Зинка срывающимся на стон голосом умоляла сестру уйти, а та ни в какую. Просьбы возымели обратный эффект: Алиска, зрелищно качаясь на фальшивых лабутенах, глумилась над сестрой. Вместо головы редиска с высоты кричащей шипованной красноподошвенной платформы швыряла обидное, хлёсткое… Смакуя детали, припоминала дурное, рассказывала с хохотом и кривляньем интимные подробности из быта сестры, обзывала «библиотечной крысой», «дохлой пиявкой», грозилась превратить её скучную жизнь в «фейерверк» и продать свою долю в квартире бандитам, если Зинка тут же не выдаст ей необходимую сейчас сумму.

Хотели вызвать полицию, но Зинка бросилась к начальнице и заплакала так, что охранник, совсем мальчишка, опустил трубку. Никто не знает, что повлияло на Алиску больше: слёзы сестры или угрозы полицией, – но она согласилась выйти во двор. Там, в тени плакучей ивы, Зинка, неизвестно когда успевшая схватить свою сумку, вытащила из кошелька какие-то деньги, и Алиска, затолкав купюры в тесный топик, поправила двумя руками тяжёлую грудь, небрежно, но великодушно приобняла сестру, потрепала её по плечу – мол, не дрейфь, всё в шоколаде, всё срослось! – и убралась восвояси.

Тогда ничего не подозревавшая Зинка выпустила злобного джинна из бутылки. Теперь, когда Алиске нужны были деньги, она просто приходила к библиотеке, а Зинка просто выходила из неё с деньгами…

После первого визита сестрички Зинка заперлась в подсобке и просидела там весь остаток дня. Все ушли, осталась только Любовь Ефимова. Она, пережившая предательство, раненная этой болью и всё ещё не отошедшая от неё, понимала: нельзя оставлять Зинку одну.

Любовь постучала в подсобку и робко попросила:

– Зина, Зинуль, ты же слышишь меня, открой дверь… Пожалуйста…

За дверью молчали. Любовь снова постучала и снова повторила свои слова:

– Зина, открой дверь, я не уйду, пока ты…

Не сразу послышался шорох, шум, в подсобке встали с пола и подошли к двери. Клацнула капризная щеколда, дверь приоткрылась, но не распахнулась. Любовь толкнула старую провисшую дверь и увидела Зинку. Она стояла спиной. Помятая юбка, чёрный пиджак, собрав всю паутину и пыль угла, посерел, на полу потёртая сумка, туфли и скомканный шарф.

Зинка упёрлась головой в шкаф так, словно ей было необходимо именно лбом сдвинуть его с места. Она что-то бормотала. Бормотала тяжело и как-то необычно: со вдохом спина будто поднималась только для того, чтобы с выдохом с силой вынести из себя слова. Любовь прислушалась и похолодела. В бормотании пульсировало только одно:

– Ненавижу… ненавижу… ненавижу…

Любовь обняла узкие плечи подруги и прошептала прямо в ухо:

– Имеешь право…

Плечи задрожали, спина обмякла, провалилась в мягкие объятия щупленькой Любови.

Вулкан затух, но на самом дне глубокой чаши зияющего рваными краями кратера осела немая боль.

Что на этот раз выкинула Алиска, никто не догадывался. Но, судя по тому, как трещали ящики, как с грохотом валились с полок вязанки[20], было понятно, что на этот раз Алиска – вместо головы редиска выкинула что-то запредельное.

Зинка в одиночку боролась со своим вулканом. И проигрывала. Тщательно усыплённый, старательно обложенный снегом здравого смысла и льдом благоразумия, он пробудился ещё вчера и потихоньку набирал мощь. Лёгкие струйки газа вышли через тяжёлые каталожные ящики, а снег и лёд, покоившиеся на самом дне кратера и на склонах вулкана, начали быстро таять. Мелкие ручейки стекались в могучие грязекаменные потоки. Они, набрав скорость и силу, хлынули…

На шум и грохот прибежала встревоженная Виктория, за спиной гордо именуемая сослуживицами Засракуль[21]. Зря! Это была её первая ошибка. Вторая заключалась в повелительноснисходительной интонации. Эта манера появилась недавно – с момента получения награды и повышения.

– Коллеги, – Засракуль выдержала паузу, – вынуждена напомнить, что рабочий день начался. Вам зарплату начисляют не за то, чтобы вы кучковались по отделам и устраивали погромы на весь район. Что здесь происходит? Что за базар вы здесь устроили?

Нарядную Засракуль не любили. Зинка особенно. Начальница – теперь начальница – умыкнула звание прямо из-под Зинкиного носа. Никто не понял, как Засракуль оказалась в списке награждаемых. Но все знали, что она встречалась с чиновником из Минкультуры. И все знали, что её гарантированно ждёт повышение и что она дорабатывает здесь последние недели.

Несущаяся вулканическая смесь нашла первую, подходящую для потока грязи жертву.

– Что за базар?! Это мой базар! Я его единоличный автор! – суетливо разводя руками, крикливо, как настоящая торговка с рынка, и в то же время с вызовом начала Зинка. – Базар как базар! Как положено, с утра! Что? Не нравится? Шум с утра мешает настроиться на великие постельные подвиги? – Зинка выглянула в окно. – А-а-а, машина-то уже ждёт!

Ужас нарисовался на лице очевидцев извержения вулкана. Было трудно понять, кого слова Зинки поразили больше – коллег или Засракуль. Наверное, всё же Засракуль. Обескураженная неожиданным выпадом, она потеряла дар речи. Начальница заглатывала ртом воздух, как рыба, вынутая ловким рыбаком из воды. Растеряв всё своё повелительно-снисходительное выражение, восковое лицо Засракуль, запинаясь, еле пискнуло:

– Как… как? Как вы, – глубокий вдох и слабый выдох, – сме… смеете?

А вулкан извергался с бешеной силой. Тучи пепла превращали день в ночь.

– Смею, вот никогда не смела, а сейчас посмела. Раньше не умела, а надо было! Да, надо было раньше! Что смотрите?! А, впрочем, смотрите дальше, раз пришли. А ещё лучше послушайте! Давно хотела сказать… Я проработала библиотекарем больше двадцати пяти лет. А ты? – Зинка перескочила по старой памяти на «ты». Став начальницей, Засракуль стала поправлять коллег в общении с собой с «ты» на «вы». – Четыре? Пять? Где ты раньше сидела? В строительной конторе?! Доски, кирпич, плитку считала? И каким боком ты пристроилась к культуре? Каким?! У тебя комедию «Недоросль» написал Евгений Онегин!

Зинка громко расхохоталась. Остальные деликатно заулыбались, вспомнив легендарный прокол Засракуль. Зинка перестала смеяться, зло сощурилась и добавила:

– Ах да, надо внести поправку: не каким боком, а к какому боку, точнее, к чьему?

Зинка уставилась на Засракуль и ждала ответа. Немой сцене позавидовал бы любой театр. Она затягивалась и была не в пользу начальницы. По воску её лица пошли красные пятна. Засракуль поёжилась, криво повела плечами. Уголки накрашенных губ задрожали, как тонкие листы газетной бумаги. Глаза сузились.

Все сочувствовали Зинке. В голове каждого сотрудника городской библиотеки был памятен тот день. Двадцать седьмого мая, в День библиотекаря, в украшенном актовом зале она, нарядная, с укладкой за четверть зарплаты – остальное было потрачено на банкет, – ждала, когда её позовут на сцену. Коллеги ещё полгода назад единогласно проголосовали на собрании за её кандидатуру.

Однако нагрудный знак «Заслуженный работник культуры» получила – вот тебе раз! – Виктория, и вручать ей государственную награду приехал тот самый чиновник из Минкультуры, чья машина сейчас стояла на углу библиотеки.

Засракуль, выставив вперёд ножку в сетчатом телесном чулке, выпятив грудь, попыталась спасти положение. Железным тоном она холодно вставила:

– Зинаида Григорьевна, приведите всё и себя в первую очередь в порядок. Жалко смотреть!

Опять зря. Немедленная расплата ждала Засракуль. Мощнейший взрыв усилил грязекаменный поток, земля глубокими разломами разошлась под сетчатыми чулками.

– Ты, Викуша, себя пожалей! Нелегко, поди, под толстым Мещеряковым почётное звание и будущие привилегии отрабатывать?! За новую должность придётся ещё не так попотеть! Ближе к делу или ближе к телу тебя берут?!

Засракуль простилась с остатками самообладания. Голова на тонкой пятнистой шее вытянулась вперёд. Зашипела, тихо, по-змеиному, не спуская глаз с Зинки, стараясь найти самое уязвимое место для броска:

– Что, завидуешь? Да, завидуешь! По глазкам слёзным вижу… Обскакала я тебя! Не знаю ни Онегина, ни недоросля какого-то… И что? Да, не читала… И не собираюсь – ни черта! Не стыжусь ни капельки! Я уйду, уйду за Мещеряковым. Будь он хоть толстым, хоть лысым, хоть чёртом! – Засракуль перевела дыхание и с вызовом спросила: – А ты? За кем ты пойдёшь? Не за кем ведь! Да тебя никто никогда никуда не звал и не зовёт! Вот ты и завидуешь! Моль бледная! Всегда за эти книжки прячешься. А жизнь не книжки, милочка! Вот и будешь в сторонке стоять. И жаловаться на мировую несправедливость! Как жизнь тебя, такую начитанную, культурную с ног до головы, стороной обходит! А награду мне дали, не тебе – мне! В грамоте так и написано: «За выдающиеся заслуги в…»

– За выдающиеся услуги, Викуша, там опечатка! – спокойным тоном перебила Зинка. – За выдающиеся услуги в преодолении дискомфорта в условиях тесного заднего сиденья служебного автомобиля чёрного цвета, – официально-гнусным языком, как важный председатель президиума, без запинки выговорила Зинка.

Засракуль белым изваянием застыла у потёртого стеллажа. Коллеги виновато прятали глаза. Кто-то деликатно выскользнул в коридор.

– Хватит, Зинаида, высказалась, а теперь пошли, – попыталась увести её завхозиха, но Зинка не двинулась с места.

Бурлящая лава, осознавшая силу своего потока, лилась из раскалённой Зинки. Не было сил в природе, чтобы её остановить. Треск и грохот стихли, вулкан неслышно, но неотвратимо нёс самый жар по намеченному руслу.

– Ты, Викуша, когда наверх уйдёшь, не забудь ещё регулярно колбасу собаке Мещерякова покупать. Знаешь, так, на всякий случай, и она «чтоб ласкова была»[22]. А то вдруг ненароком тяпнет за голый зад.

На начитанных лбах коллег, как по сигналу, брови поползли вверх. Довольные улыбки поплыли не по губам, – воспитанные всё-таки люди, – а по глазам. Зинка взяла на вооружение мощь отечественной классики: значит, в бой выкатывают мощную артиллерию.

Засракуль своё оружие растеряла – увы, защищаться было нечем. Оставалось запрещённое. Плевать! На войне как на войне. И понеслось…

Засракуль сладко потянулась – тонкие браслеты весело зазвенели. Она обняла себя томно, словно припоминала чьи-то нежные объятия, и, поглаживая плечи в дорогом шёлке – подарке чиновника, – весь мёд и весь яд мира влила в свои слова:

– Пусть! Пусть лучше собака кусает! Я её закормлю, Зиночка, не переживай. И мяском закормлю, и колбаской. Ласковой станет на раз.

Будет бегать за мной живее хозяина! Это не похотливая сучка сестра, которую, как ни корми, от кобелей не отбить…

Стало так тихо, что было слышно, как рыжие муравьи тащат по полу рассыпчатые крошки забытого кексика.

Любовь Ефимова вышла из-за шкафов. Она схватилась за спинку кресла. Пальцы судорожно придавили грубый дерматин к спинке. Она смотрела то на торжествующую Засракуль, то на мраморную Зинку, то на испуганно переглядывающихся коллег.

Засракуль вараном наблюдала за Зинкой.

– Вы не должны были этого говорить, – держась рукой за левую грудь, произнесла Любовь.

Было непонятно, к кому именно она обращалась.

Помутневший, исподлобья взгляд Зинки остановился на Любови. Растерявшись, она, Любовь, смущённо молчала, но не уходила. Зинка благодушно ответила:

Зинка повернулась к Засракуль:

Зинка тяжело перевела дыхание. Взгляд оставался спокоен.

– К сестрице моей прицепилась, – проскрежетала зубами Зинка, – так получай! Я её не выбирала, досталась такая, какая есть. И не жалуюсь, никогда не жалуюсь. А ты, Викуша, мужа себе сама выбирала и не имеешь права жаловаться на него, не имеешь! – Зинка, кривляясь, точь-в-точь повторила слова Засракуль, причитаниями часто жаловавшейся на пьющего мужа: – «Такой сильный человек и не может побороть свою пагубную привычку».

Попадание было стопроцентным. В горле Засракуль пересохло, язык намертво прилип к нёбу. Зинка продолжала:

– Не я свою сестру похотливой сукой сделала… А ты, ты, только ты из своего мужика алкаша сделала. Да как ты смеешь его осуждать? – не скупясь, лила желчь Зинка. – Гордишься собой, так знай! Каждый раз, когда ты ныряешь в эту машину, у твоего мужа есть право бочку водки вылакать. Без закуски! Имеет право купаться в этой бочке, да рога увесистые не дают. А моя сестра и ты, – Зинка не сдерживала презрительной улыбки, – два сапога пара, рыбак рыбака видит издалека! Хотя нет. – Зинка задумчиво остановилась, посмотрела оценивающе на Засракуль: – Нет, моя сестра лучше, честнее тебя: она просто дрянь и не рядится в заслуженного работника культуры!

Засракуль в исступлении топнула ногой, вырвала из ровного строя книг толстый сборник французской поэзии. Наверное, он должен был выполнить функцию метательного снаряда, но оказался слишком увесистым. Коллеги на всякий случай отодвинулись подальше от Зинки. Однако тяжесть французской поэзии отрезвила несостоявшуюся метательницу.

Засракуль попыталась впихнуть том на место, но плотный ряд не захотел тесниться. Вдавить книгу не получалось. Засракуль попыталась ещё раз – снова безуспешно. Велеречивую французскую поэзию с бранной русской лексикой запихнули на нижнюю полку.

– Ты об этом ещё очень пожалеешь! – сквозь зубы прошипела Засракуль.

Зинка со злой улыбкой, но уже устало ответила:

– Вы уж определитесь: жалеете вы меня или грозите, что пожалею я.

Вулкан изживал себя. Не сыпался градом, не взрывался оглушающим грохотом. Только выжженная земля. Пустыня.

Пылающая Засракуль ушла, хлопнув дверью. Коллеги разошлись. В отделе остались Зинка и Любовь. Как обычно.

Любовь с укором заметила:

– Зря, Зина, ты так. Не надо было…

Затухающая лава сверкнула последним гибельным огнём.

– Не надо, не надо было, а как надо было?! Как ты? Всё терпеть со смиренной миной на лице? Ты, Люба, меня осуждать не смей! Слышишь, вот тебе точно не надо… Ты ведь сама не ангел, так что проповеди отложи до следующего раза. Я вот одного понять не могу: отчего ты такая дохлая? Ну, бросил тебя муж на заре твоей юности, и что? Жизнь кончилась?! Не тебя одну на этом белом свете бросил затасканный кобель! А ты сына бросила, давно бросила… Что ни спросишь, ничего о нём не знаешь. Спросишь – а ты мучаешься, что же такого ответить, – потому что ничегошеньки ты о сыне не знаешь… Уже и не спрашивает никто. Это хуже предательства… Муж твой тебя обидел, а сын тебе ничего не сделал. А ведь так удобно: вот, жалейте меня, разведёнку обманутую, а я не буду, и точка! Ты предательница, а не твой муж!

Любовь сковал такой холод, что излитая Зинкой лава под ней промёрзла на несколько метров. Кожа посинела, голубые глаза помутнели, сердце в колючем кулаке мороза боялось биться. Судороги прерывистой волной прошли по прозрачному телу. Воздуха не стало. Любовь закрыла лицо руками, закачалась, из груди вырвалось какое-то хриплое бульканье. Она старалась удержаться, но безуспешно. Пытаясь зацепиться за гладкие книжные полки, она медленно сползла на пол. Последнее, что она слышала, – встревоженные голоса, медным эхом отдававшиеся в голове.

– Люба, Любочка, ты чего? – испуганно шептала Зинка.

Зинку оттолкнула завхозиха:

– Какой белены ты сегодня с утра объелась?!

Коллеги приводили Любовь в чувство нашатырём, Засракуль себя – валерьянкой, Зинка – отваром пустырника.

Три женщины в разных кабинетах одинаково устало смотрели в окно, и каждая приняла решение, что уже не вернётся…

Засракуль: «Не вернусь к мужу. Мучаю его только… Давно пора…»

Зинка: «Не вернусь в квартиру, пока там Алиска. Найду риелтора… Мама, родненькая, мамочка, прости, я так больше не могу, не могу…»

Любовь смотрела в окно, но ничего не видела. В голове ещё гудело. Вдруг она засобиралась, спешно схватила свою серую сумку и быстро вышла из библиотеки. Её не остановили.

На улице Любовь, упёршись ладонями в колени, отдышалась. Апрельский ветер укрепил веру. Она выпрямилась и пошла, пошла так быстро, что едва не сбивалась на бег.