Афродита готовилась к трапезе. Перед ней, возле термоса с горячим чаем, на бумажной тарелке красовалась воздушная горка из двух пышных пончиков, щедро политых шоколадной глазурью. Афродита, не сводя глаз с вкусняшек, открыла клапан и извлекла из пачки влажную салфетку. Резкий запах спирта вступил на мгновение в схватку с ароматом шоколада и ванили, но сладкий союз оказался сильнее, и Афродита снова продолжила наслаждаться видом и ароматом любимых пончиков.

У Афродиты с вкусняшками были непростые отношения. А у вкусняшек к Афродите была самая настоящая безусловная любовь. Они её любили беззаветно: не изменяли, не предавали, поддерживали в минуты отчаяния, никогда не критиковали и, самое главное, принимали её всю безоговорочно, такой, какая есть.

Афродита вкусняшки любила и ненавидела.

Любила, потому что они приносили удовольствие и радость. Пусть удовольствие и радость были мимолётными, особенно удовольствие, но и это хоть что-то при такой жизни! Ну и пусть радость проходила быстро. Она была, и это главное. А без вкусняшек – ни удовольствия, ни радости. Тоска! Поэтому Афродита сердилась, если вкусняшек не было. Они стали необходимы. Как воздух! Как вода! Они приносили радость, как когда вспоминала родителей. Когда не слышала грызню бабушек. Когда не видела себя в зеркале. Когда не думала об экзаменах. Когда невидимкой читала новости на страничке в Сети того, кто о ней никогда не узнает. Когда невольно мечталось, что вдруг он… вдруг всё же… вдруг когда-нибудь…

Ненавидеть причин было больше. Ненавидела, потому что в магазине она душой выбирала одни вещи, а покупать приходилось другие. Ненавидела, потому что сейчас она танцует только дома, а раньше – на сцене. Ненавидела, потому что каждый проклятый день в каждом проклятом кабинете, прежде чем сесть, ей приходилось отодвигать парту. В маленьком кабинете английского языка – Афродита проклинала его больше остальных – было настолько тесно, что ненависть её закипала так, что она едва не дымилась. Ненавидела, потому что парты в нём были рассчитаны на одного ученика. Ненавидела, потому что однажды увидела своё фото на странице одноклассницы, и на нём отчётливо было видно, насколько парта меньше самой Афродиты.

Если между любовью и ненавистью один шаг, то Афродита от ненависти к любви оставила полшага, даже ещё меньше. После очередного приступа тихой или ярой ненависти ей физически надо было переметнуться к любви. Она неслась к холодильнику. Если там ничего приносящего любовь не было, она вихрем мчалась в ближайшую кондитерскую по самому короткому пути. На этом пути был лишь один светофор, и если долго не зажигался зелёный, то щёки девушки надувались, немигающий взгляд злобно пилил красный цвет, а на языке вертелись с трудом подавляемые проклятия.

Слава богу, вот и кондитерская! Вид кремовых пирожных, нежившихся в прохладе витрин, приносил облегчение и долгожданное успокоение. Она покупала три: два съедала тут же, за столиком, который удачно стоял в углу. Удачно, потому что никто не мог видеть, как быстро и жадно Афродита наполняется любовью. Третье забиралось домой, чтобы скрасить унылое утро, но до утра пироженка редко доживала. Как без неё было пережить унылый вечер и такую долгую ночь?!

Афродита ругала своё безволие, со злобой до боли сжимала руками складки живота – синяки проходили, а складки оставались. Наказание заканчивалось тем, что она подбирала себе новое имя вместо нынешнего дурацкого: «Обязательно сменю его, как только стукнет восемнадцать. Будет новое имя – буду новая я».

Перспектива Афродиту успокаивала. Есть перспектива, настоящая, не иллюзия – теперь можно уснуть.

Жизнь, в которой она любила своё имя, гордилась им, исчезла. Да, раньше она восхищалась своим именем – именем греческой богини красоты и любви, а сейчас ненавидела.

Громкое имя подарили родители, страстные исследователи античной культуры. Афродита помнила, как все удивлялись; когда переспрашивали её имя, как гордо она его называла. Мать, вытаскивая малышку из ванны, всегда говорила: «Выходит Афродита, из пены рождённая!» Отец каждый вечер, перед сном, читал ей мифы Древней Греции. Любимым, конечно, был миф о суде Париса.

«Как давно это было… Неужели было?! Почему исчезло то, что было?! Верните… Вернитесь… И я вернусь…»

Родители погибли в экспедиции: из-за чьей-то халатности произошло обрушение. Афродита рано поняла, что это значит, когда беда приходит не одна. Сразу после похорон две бабушки развязали смертельную войн у за бесценный трофей – за единственную внучку. Тихая неприязнь, сдерживаемая стараниями детей, теперь не знала границ. Две одинокие, ещё не старые женщины не брезговали никаким оружием. Две королевы, презиравшие друг друга и выбор своих детей, сошлись в поединке крови и тщеславия. Две дамы, успешные, блестяще образованные, с усмешкой растаптывали белые флаги редких миротворцев. Нельзя договориться там, где торжествует не любовь, а гордыня.

Нанятые адвокаты проворно заняли линию обороны и тщательно принялись за свою подрывную деятельность. Компроматы разной обрушающей силы сыпались с обеих сторон. Разрушительная сила этих взрывных волн сорвала старые печати с глухих замков и открыла тайны двух семей. Пожилые дамы с непоколебимой стойкостью всех солдат земли, воды и воздуха поднимались в бой день за днём, месяц за месяцем.

В итоге любящая и ненавидящая бабуля № 1 откопала в недрах милицейских архивов привод любящей и ненавидящей бабули № 2 в участок. В протоколе чёрным по белому значилось, что любящая бабуля № 2 такого-то числа такого-то года была в состоянии алкогольного опьянения и – какой кошмар! – оказывала сопротивление при задержании.

Разве можно «латентной алкоголичке» доверить ребёнка?!

Бабуля № 2 пыталась объяснить, что это было чёрт знает когда, что она была молода, что они праздновали первую студенческую осень…

Зато уставший от распрей судья вздохнул с облегчением. Наконец-то появилась возможность решить затянувшееся дело. Шанс, появившийся как чёрный незнакомец в тёмное время суток, скользнул в узкий судебный переулок в шумной компании бабуль № 1 и № 2, но вышел из переулка один. Следом за ним, победно задрав потрёпанную голову, вышла бабуля № 1…

Бабуля № 2 из переулка не вышла.

Бабуля № 1, чтобы покрепче насолить бабуле № 2, увезла внучку в другой город. С тех пор Афродита бабулю № 2 не видела.

Пожар стих. Войн а закончилась. А бесценный трофей после победы оказался брошенным, точнее, никому не нужным.

– Афа, – так бабуля № 1 называла внучку, – Афа, дорогая, я не собираюсь провести остаток жизни в переменках твоего расписания. Ты же понимаешь, что ты уже взрослая, ты в пятом классе! Горе взрослит. – Бабуля № 1 тяжко вздохнула. – Так что учись всё делать сама…

Сама Афродита мало что смогла.

Однажды она принесла из школы рекламу студии современного танца. Бабуля № 1 пробежалась по листку глазами, отложила его и, поправляя у зеркала волосы, произнесла:

– Афочка, солнышко, это, во-первых, бессовестно дорого и слишком далеко. Во-вторых, моя внучка не будет кривляться в каком-то паппинге. Фу, что за слово такое?! Ну и последнее: Афа, тебе надо сперва немножечко похудеть. Малышка, подойди, посмотри на себя.

Послушная Афочка подошла. В зеркале отражались двое: высокая подтянутая женщина в бежевом приталенном костюме с гордым взглядом и прячущая глаза пухленькая пятиклассница в выцветшем спортивном костюме из прошлой жизни.

Афочка сникла – бабуля улыбнулась.

Уже через месяц пребывания в новом городе бабуля № 1 стала звездой Клуба поэзии, составила план тематических лекций в молодёжном драматическом театре, там же нашла себе работу по душе. Местные журналисты не раз брали у неё интервью, и она скрупулёзно собирала прессу со своими фотографиями на первых страницах.

В одной из газет бабулю № 1 спросили, почему она не берёт с собой на поэтические вечера единственную внучку. Бабуля № 1 ответила, что «внучка любит уединение и предпочитает тихую жизнь».

Афродита в этот момент поняла: бабуля № 1 просто стыдится её.

В школе интервью тоже прочли, и с лёгкого бабулиного благословения к другим прозвищам добавилось новых два: Монашка и Дикарка. В переводе это означало только одно: лохушка.

В тот злосчастный день заклеймённая новыми прозвищами Афродита прибежала домой, захлопнула дверь и тут же у двери разревелась. Со слезами вылилось отчаяние, осталась пустота. Афродита сидела на пыльном придверном коврике до тех пор, пока не заныла спина. Надо вставать: ни радостью, ни уж тем более слезами Афродита ни с кем не делилась. Часто хотелось, но было не с кем.

Умывшись, Афродита открыла шкатулку, собрала все деньги, копившиеся на позорный паппинг, и впервые пришла в кондитерскую.

На витрине она увидела блестящие пончики, разноцветные, с яркой глазурью, хрустящей посыпкой, и это была любовь с первого взгляда.

С этой минуты у Афродиты сложилась традиция: если день не задался или ничего хорошего не предвещал, надо заранее побеспокоиться об утешении.

Так было и в это утро. Афродита снова предприняла попытку заговорить с бабулей № 1 о выпускном, точнее, о выпускном платье. Бабуля № 1 поджала губы, отвернулась и промолчала. Афродита постояла ещё несколько секунд и, не дождавшись ответа, вышла. Ноги выученным маршрутом принесли её перед школой в кондитерскую.

На большой перемене Афродита только собралась взять в руки пончик, как услышала за спиной громкий хохот:

– Эй, богиня любви, хватит плюшки жрать! Уже юбка не застёгивается, а ты всё лопаешь, как не в себя! Поститься давно пора!

Афродита застыла и задрожала одновременно. Рукой она сразу нащупала сзади потайную молнию. Так и есть, разошлась. Пальцами Афродита судорожно пыталась найти бегунок, но натыкалась только на тупые зубчики – бегунка не было. Она пробовала соединить обе половинки молнии. Напрасно, без бегунка бесполезно…

– Зря стараешься, – давился за спиной смешок, – юбке капут, давно пора на рясу переходить. Она точно не лопнет, сколько ни хавай!

Афродита боялась поднять глаза. Тишина говорила о том, что все приготовились, – шоу начинается. Такое не пропускают! Одноклассники издалека с предвкушением наблюдали за происходящим. Кто-то шушукался, кто-то делал вид, что его это не касается, кто-то держал телефон наготове.

Но все остальные – зрители, а на сцене только двое – Афродита и Горелый. Афродиту все сторонятся – неуспех прилипчив, Горелого обходят стороной, даже побаиваются.

Горелому же после провала с Дементором нужен был реванш.

Однако ничего не происходило, отчаяние Афродиты не в счёт. Кто-то смотрел на Витька – режиссёр молчал. Шоу сдулось, не начавшись. Все занялись своими делами.

– Ты должен извиниться, – неожиданно раздалось в кабинете.

Все разом обернулись.

– Ты должен извиниться! – требовательно повторила Вероника. Она стояла над Витьком и смотрела ему в глаза.

– Я что-то не понял! Что и, главное, кому я должен? Кому?! Толстухе или тебе? – громко возмутился Витёк, поднимаясь из-за парты.

– Ты должен извиниться! – в третий раз, но уже тише повторила Вероника.

– Слышь, ты, мышь фиолетовая, отвали, пока…

Витёк не договорил. Из ниоткуда между ним и Вероникой появился Денис.

– Пока что? – переспросил Денис.

– Пока я вас по стенкам не размазал, – ответил Витёк. – С Дикаркой, конечно, придётся повозиться. Такую тушку поднять даже мне тяжело бу…

Он не успел договорить. Афродита первым рывком плеснула в него чаем из термоса, а вторым – швырнула опустевший термос прямо ему в голову.

Горелый с криком первым рывком схватился руками за лицо, а вторым – кинулся на Афродиту:

– Я тебе, цистерна, весь жир сейчас спущу!

Денис заслонил собой Афродиту, двинулся навстречу Витьку и с размаху ударил кулаком в лицо. Целился прямо в нос – не промахнулся. Горелый кубарем пролетел через парту, приподнялся и, тяжело дыша, прямо снизу спущенным с цепи бешеным псом бросился на Дениса.

– Тварь, я тебе почки вырву! – сыпал угрозами Витёк.

– Пацаны, движуха! – раздался чей-то радостный голос.

Денис и Горелый катались по полу. Пастухова схватила свой новый полосатый рюкзак и отбежала в сторону от греха подальше.

Витёк всем телом лежал на Денисе, локтем придавливая его шею к полу, другой рукой остервенело бил в бок. Кровь из носа капала на лицо Дениса. Денис, однако, сумел поймать одной рукой руку соперника, а другой с размаху ударил кулаком по голове. Удар пришёлся в ухо. Витёк обмяк и мешком распластался на Денисе. Денис двумя руками сбросил его с себя. Витёк ударился спиной о стенку шкафа. Британские словари на его полках запрыгали, статуэтки Шекспира и Диккенса повалились на бок.

Горелый, держась за голову, еле встал. Денис тоже поднялся. Они стояли друг против друга. Каждый ждал, кто на этот раз бросится первым.

Первым был Денис. На него было страшно смотреть. Чужая кровь запеклась на лице широкими бордовыми разводами, а своя тонкой струйкой стекала на синюю рубашку.

Витёк пытался угадать, куда направлены удары, но не успевал. Он судорожно прикрывал голову, грудь, живот. Денис молотил бешено, и каждый раз, когда Витёк вскрикивал, чувствовал облегчение и удовлетворение. Витёк вскрикивал реже, поэтому Денис бил сильнее. Удар – вскрик, удар – вскрик, удар – вскрик. Витёк сполз по стенке шкафа на пол. Денис, тяжело дыша, размахнулся, чтобы со всей силы пнуть лежащего ногой.

– Денис, не надо! Пожалуйста, не надо…

Отчаяние. Мольба. Страх. Боль. Всё звучало в этом голосе.

Денис повернулся на голос. Вероника осторожно взяла его за руку.

– Не надо, – сквозь слёзы повторила она.

– Одиннадцатый класс, что вы тут устроили? – то ли удивлённо, то ли рассерженно ворвался вдруг другой голос.

Англичанка почти бежала к последним рядам своего кабинета. На бледном лице читался предчувствием написанный ответ: «Ничего хорошего я там не увижу…»

Ученики молча разбрелись по своим партам.

Перед учительницей остались стоять трое, четвёртый изо всех сил пытался встать с пола…

В коридоре, перед директорским кабинетом, Вероника и Афродита ждали своей очереди. Горелого забрала медсестра. С Денисом беседовала директор, завуч обзванивала родителей.

– Они считают, что раз я такая, то я толстокожая… Настолько, что не чувствую боли. Они убеждены, что таких, как я, нельзя обидеть, и, честно говоря, я уже привыкаю, – неожиданно заговорила Афродита. – Я толстая, сама знаю, мне самой не нравится, но зачем мне без конца об этом напоминать?! Зачем?! Ведь никто не говорит слепому: «Эй, ты слепой, очень слепой!» Или глухому, что он глухой.

– Глухой не услышит, – заметила Вероника.

– И то правда, – согласилась Афродита. – Но мне плохо от другого: я ведь невидимая, я привидение. Я смотрю на людей, вижу их боль, их радость, а они меня не видят, совсем… Я знаю, что стоит мне подойти, от меня отвернутся…

– Ты пробовала? – спросила Вероника.

– И не раз! Да, вежливо отвечают, и всё… Я, вот такая я, толстая, большая, вдруг растворяюсь, становлюсь воздухом, невидимкой, призраком. Я толстая, невидимая и бесполезная… Если я исчезну, никто и не заметит. Это так страшно…

Афродита заплакала. Вероника обняла её и тихо прошептала:

– Я замечу, теперь замечу…

Афродита положила голову на плечо Вероники.

– Афочка, солнышко, что за форменное безобразие ты здесь учинила?!

Высокая подтянутая женщина в бежевом костюме, подчёркивающем фигуру, требовательно ждала ответа на свой вопрос.

Вероника повернулась на красиво поставленный голос. Афродита – отвернулась.

Дверь директорского кабинета открылась.