В школе были учителя-легенды, и самая главная среди них – Дементий Фёдорович, учитель химии. В том, что он легенда, Вероника убедилась в самый первый день пребывания в школе.

Сухой высокий старик в чёрном однобортном пиджаке не менялся, время было не властно над ним, по крайней мере, так утверждало не одно поколение выпускников, знавшее его не понаслышке. Каждое поколение придумывало ему новое прозвище, которое держалось несколько лет, потом на смену приходили новые ученики со своими героями, и у химика появлялось новое второе «я».

Вероника познакомилась с Дементием Фёдоровичем в момент, когда его все уже давно называли Дементором. Предыдущее прозвище было не хуже – Демон. Учитель физики говорила, что когда она была школьницей, то тогда Дементия Фёдоровича называли Демиургом.

Даже если ты полный дуб в химии, ты должен был учить её, «напрягая все извилины или их подобие в своей черепушке». Ученики почти все фразы химика о черепушке растащили на слоганы: «Твоя черепушка хуже погремушки», «Бейся мозгом, а не черепушкой», «Черепушка в стадии „развалюшка“»… Не развивать свою черепушку – это для Дементия Фёдоровича было «преступлением против собственной личности», и того, кто свою черепушку не развивал, химик называл «латентным преступником».

Перед его кабинетом всегда была особая тишина. На перемене ученики обязаны были со звонком покинуть кабинет – все, без исключения. Школьники должны были быстро, как солдаты по сигналу тревоги, собраться и уйти. Следующему классу было запрещено входить в кабинет, пока химик сам не предложит войт и.

Дементий Фёдорович на перемене отдыхал: никто не имел права задавать ему вопросы, потому что для этого «было пространство урока, и если вы этим пространством не воспользовались, то это исключительно ваша вина». Горе тому, кто пытался нарушить это правило: губы Дементора превращались в тугую натянутую линию, которая, как противная струна, в напряжении издавала только одно – едкое вежливое возмущение, приправленное тонким сарказмом в адрес твоей «пустоголовой матрёшки – черепушки, не способной усвоить одного не простого, а донельзя примитивного правила».

Когда он шёл по коридору, впереди волной устанавливалась тишина, и только перешептыванье: «Идёт, идёт!» нарушало эту тишину.

Редко кто из новичков по незнанию выбирал диванчик перед кабинетом химии, чтобы посмеяться или послушать музыку. Наука «так не делать» в лице Дементора приходила сразу. И сложилась традиция: если тебе требовалась тишина, место, чтобы что-то обдумать, погрузиться в срочный поиск какого-нибудь решения, то лучшего спокойного местечка, чем диванчик перед «химлабой», не найти.

В те дни, когда химик дежурил в коридоре, а точнее, сидел на этом самом диванчике, это пространство становилось пространством, которое можно было принять за картинку с рекламного проспекта элитной школы: всё чинно, спокойно и благородно… Дети читают книги, учитель сидит рядом – точно, идиллия!

Даже самые склочные родители знали, что из Дементия Фёдоровича оценку для своего чада не выбить. Чадо должно было заработать оценку – других вариантов не было. Отчаянные «дубиноголовые черепушки» когда-то пытались «поставить его на место», но, судя по всему, место химик занимал точно своё и точно прочно! Все в районе знали: если тебе нужны знания по химии – сдавайся Дементору, привыкай к его системе, манере общения, трудись, «бей мозоли на своей черепушке», и тогда никакой экзамен тебе не страшен.

Каждый год толпы благодарных врачей разных мастей, химиков, технологов, косметологов, фармацевтов на День учителя шли сами или присылали курьеров, чтобы поздравить Дементия Фёдоровича с праздником. За это время у него в высоких инстанциях появились и серьёзные покровители из числа учеников, но сам химик ни к чьему покровительству и заступничеству не прибегал – да и зачем, он сам со всем и всеми успешно справлялся.

Дементора уважали. Было за что. Уважение это было широким и заслуженным – его можно было бы давно назвать славой. Химик был человеком энциклопедических знаний и настоящих принципов. Он рассказывал о любом элементе таблицы Менделеева так, как вдохновенные экскурсоводы рассказывают о каждом следе кисти на картинах любимых художников. Он проводил опыты и объяснял задачи так, что было невозможно не проникнуться их магией. Он требовал неукоснительного соблюдения дисциплины и также требовал уважения к себе и своему предмету, и степень этого уважения была очень высока. Он не нарушал ничьих границ, но если кто-то переступал черту, то Дементий Фёдорович виртуозно возвращал наглеца на положенное ему место.

Даже бешеный Витёк по кличке Горелый сидел на химии тихо. Горелым он стал давно: кличку он придумал себе сам и очень ею гордился. Фамилия Горельский ему не нравилась, а «погоняло», по его же словам, было «о нём».

Сегодня Горелый решил повергнуть Дементора в смятение своим излюбленным приёмом, отточенным на молодых учителях и проверенным на зрелых. Суть приёма проста: надо умело использовать сложившуюся систему общества. Витёк давно понял, что он может многое себе позволить. Наказания не будет. Оно для других! Система на его стороне – стороне ребёнка, даже если «ребёнку» через месяц стукнет восемнадцать. Система ничего не сделает, а при верном её использовании найдёт виноватого, и виноватым будет кто-то другой, но не Горелый. Витёк получал от этого сладостное удовольствие, и его хотелось всё больше и больше. Кто-то пострадает, а ему, Горелому, ничего не будет, ничего!

Сорвал в кабинете раковину – «Сантехник плохо прикрутил». Ничего.

Хамил учителю – «Так я же шутил, а у него чувства юмора нет». Ничего.

Курил в туалете – «Докажите! Сигарету кто-то бросил, а я подобрал!» Ничего.

Бросался в столовой едой – «Куда смотрел дежурный учитель?!» Ничего.

Мешал на уроке – «Учитель скучный, не увлёк предметом!» Ничего.

Орал на перемене во всю глотку – «Стресс снимал. Запрещено?!» Ничего.

Горелому хотелось для повышения авторитета продавить Дементора. Очень хотелось. Это было бы громкой победой. И Витёк рискнул.

Витёк опоздал, хорошо так опоздал, – без сомнений, опоздание было запланировано.

Без извинений и приветствий он, помахивая теннисной ракеткой, подошёл к подиуму демонстрационного стола – царства пробирок, мензурок и штативов. Витёк остановился, подвинул пробирки, вытер рукавом несуществующую пыль – химик в чистоте был человеком дотошным, и в его пробирках свет, играя на стекле, беспощадно слепил глаза. Убедившись, что пыли нет, Горелый пристроил на краю стола потрёпанную ракетку и, глядя на одноклассников, не обращая внимания на Дементия Фёдоровича, прошёл к своему месту, с грохотом подвинул стул, плюхнулся на него и, откинувшись на спинку, уставился на химика.

Перчатка была брошена.

Перчатка была принята.

Дементий Фёдорович подошёл к своему столу, сел, откинувшись на спинку кресла, и, понизив голос, спросил:

– Что, смелый?

– Ага, такой, – с вызовом ответил Витёк.

– Витёк, красава! – из угла раздался довольный, подбодряющий голос Макса, первого друга Горелого.

– Люблю смелых, – произнёс учитель, не отрывая взгляда от ученика и делая ударение на втором слове. Слова Макса он проигнорировал.

– Я тоже, – продолжил Витёк, доставая жвачку.

– За что боремся? – спросил химик, не меняя тона.

– За свободу! – уже жуя, бросил Витёк.

– От чего или от кого? – поинтересовался Дементий Фёдорович.

– От химии… Не хочу на неё ходить, достала уже, мне она не нужна, тупо хожу, чтобы ходить…

– Ну, так это, дорогой смельчак, не ко мне, – с сочувствием откликнулся химик. – Это вам к высокому начальству. Я думаю, вы такой смелый, что пройдёте этот путь до конца, раз так храбро его начали. Пройдёте? Я вам даже помогу. Тороплюсь заверить: поддержка моя будет беспредельна, а усилия – безграничны.

Обескураженный Витёк медлил, думая, что ответить. Этого он не ожидал. Готовность помочь и сочувствие сбили его с толку. Обычно учителя вели себя иначе: они начинали возмущаться, кричать, требовать извинений за опоздание.

– Только, умоляю, юноша, не отказывайтесь от светлых идей и идеалов свободы! Давно у неё не было настоящих, – после этого слова Дементор сделал особую паузу, – героев! Не откажетесь, юноша?! Смелость выбрала вас или вы её – кстати, проверим, кто кого. И она требует, даже умоляет вас пойти до конца, ведь только тогда смелость будет смелостью, а пока это только заявка – эпатажная, но всего лишь заявка! – не спуская глаз с Горелого, закончил Дементий Фёдорович.

Горелый оценивал ситуацию.

– Витёк, рули, чё молчишь? – Максу не терпелось.

Пауза затягивалась, и она была не в пользу Горелого. Он это отлично понимал, как понимал и другое: что-то ускользало от него, или оно уже ускользнуло; не он, Горелый, рулит. Кажется, этот чёртов Дементор поставил его, как мячик, на склон горы, подпёр камушком и теперь только решает, когда этот камень убрать: сейчас или позже. Надо действовать, как бы то ни было, надо было спасать себя и что-то отвечать. Но что ответить, чтоб не обломаться?!

Не дождавшись ответа, Дементий Фёдорович встал, Горелый выпрямился на стуле. Химик подошёл к столу Горельского, прислонился к краю стола соседнего ряда, напротив парты Витька, и продолжил:

– Я помогу вашему протесту приобрести цивилизованные формы. Вы с такой смелостью, например, можете стать перед зданием Департамента образования с плакатом: «Долой ненужные предметы в одиннадцатом классе!». Поверьте, мне тоже хочется работать с теми, кому химия нужна, а не видеть мучительные страдания тех, кто «тупо на неё ходит». Только представьте: вас ждёт слава революционера, бросившего вызов системе… Данко двадцать первого века!

Тиканье часов резало воздух.

– Не-е-е, так дело не пойдёт, – наконец прервал молчание Горелый.

Макс присвистнул, но одноклассники даже не повернули головы в его сторону, – весь эпицентр внимания был на пятачке между этими двумя партами.

– Это, это уже митинг, а его согласовывать надо, по закону, бумажки собирать всякие, нести их куда-то, а это не для меня, я парень конкретный: не нравится – сказал, и всё, а на такую лабуду бюрократическую я подписываться не стану, – рассудительно качая головой в такт словам, со знанием дела объявил Горелый.

Дементий Фёдорович тут же отреагировал:

– Что-то я пропустил, с какой это секунды вы стали таким законопослушным?

– Всегда таким был! – парировал Витёк.

– Оставим это заявление без комментариев. Меня интересует другое: я правильно вас понял, молодой человек, что только необходимость собирать бумаги и согласовывать протест в органах останавливает вашу смелость? И ничего другого?

– Очень правильно вы меня поняли: только это! – глядя учителю в глаза, улыбаясь, подтвердил Горелый, не переставая жевать.

Дементий Фёдорович тепло улыбнулся в ответ:

– Юноша, хочу вас заверить, что нет никаких препятствий, ничто не мешает вашей смелости, абсолютно ничто! Это не митинг, который, как вы справедливо заметили, нужно согласовывать, а одиночный пикет! А его, смелый вы наш, согласовывать не нужно – абсолютно! Ни с кем, нигде, никогда!

Горелый неверящим взглядом смотрел на химика. Дементий Фёдорович пробежался глазами по рядам и обратился к одному из учеников:

– Васильев, вы собираетесь на юридический. Я прав?

Васильев от неожиданности замялся, даже покраснел, но, придя в себя, кивнул в знак согласия и подтвердил:

– Вы правы…

Горелый, хмыкнув, возмутился делано обиженным тоном:

– Собирается на юридический – это ещё не юрист! Поэтому я ему не доверяю – не дорос до моего доверия и вряд ли когда-нибудь дорастёт. Мало ли кем этот Васильев собирается быть: собираться быть – это не стать!

Васильев покрывался то белыми, то красными пятнами. Но голос Оксаны Пастуховой, первой красавицы во всей школе, заставил его покраснеть ещё сильнее. Голос девушки, звенящий, с лёгкой капризцей, твёрдо произнёс:

– А я Кириллу верю. Он столько олимпиад по праву выиграл, портфолио лопнет.

Одноклассники дружно закивали, подтверждая правоту красавицы. Перед их глазами воскресли бесконечные картинки, когда в школу приходили журналисты, чтобы снять сюжет о громкой победе вундеркинда – восходящей звезды юридического мира. Даже директор школы всегда останавливала Кирилла и спрашивала, как у него дела. Тогда как остальные ученики были, даже спорить не надо, для неё все на одно лицо.

Пастухова продолжила:

– Да и это легко проверить. Дементий Фёдорович, можно мне к доске?

Химик покровительственным движением руки дал согласие.

Оксана гордой походкой устремилась к доске: она ни на минуту не забывала о том, что она красавица, знала, что красота её уже имеет особую силу, радовалась этому и умело пользовалась щедрым даром природы. Пастухова быстро свернула все окна на смарт-доске и в поисковик тонкими пальцами с дорогим маникюром вбила: «Надо ли согласовывать одиночный пикет?»

Класс застыл. Только гудение ламп нарушало тишину – все следили за доской. Горелый перестал качаться на стуле. Через секунду в выпавших окнах в разных вариантах читался только один ответ: «По общему правилу уведомление об одиночном пикете не требуется. Это отличает такое мероприятие от митингов».

– Нежданчик! – поджав губы, то ли радостно, то ли горестно констатировал раньше всех Макс.

Пастухова возвращалась к своей парте. Она замедлила шаг перед воспрявшим духом Васильевым, затем остановилась и, глядя ему в глаза, не торопясь, произнесла:

– Из тебя будет суперюрист. Если я вдруг куда-то вляпаюсь, обещай, что вытащишь меня. Обещаешь?

Кирилл, никогда не бывавший в зените внимания таких голубых глаз, пытался найти свой голос, утонувший в частых глухих ударах сердца. Оно вдруг стало таким большим, что воздух, нужный для этого самого голоса, оказался запертым в лёгких. Все повернулись к Васильеву и ждали его ответа. Кислорода ему от направленных на него двадцати пар глаз стало не хватать ещё больше, настолько, что даже кончики ушей Кирилла стали белыми. Но он справился с собой, встал – Васильев был из интеллигентной семьи – и наконец решительно ответил:

– Сразу, по первому звонку!

Пастухова кивнула с благодарной улыбкой.

– О-хо-хо, у нас любовь-морковь зреет, а… – загоготал Макс.

– Мне нужно в сортир, – неожиданно и резко перебил Макса Горелый.

Все почувствовали, что Витёк постарался сказать это как можно развязнее, и понимающе заулыбались.

– Пикет обдумывать пойдёшь? – хихикнул кто-то.

– По нужде надо! Можно? – обращаясь к Дементию Фёдоровичу, спросил Витёк.

Не успел химик ответить, как Ложкина за первой партой вставила:

– Какой Горельский законопослушный стал, уже разрешение спрашивает! Скоро и за опоздания начнёт извиняться. После пикета…

Все зашушукались.

– Да пошли вы все!.. – Горельский дёрнулся к выходу.

Дементий Фёдорович остановил его у двери.

– Мне в сор-тир на-до, не и-ме-ете пра-ва не пу-скать, – растягивая слова, зло прошипел Горелый.

– Я и не собирался вас не пускать. Вы забыли. – Химик взглядом указал на грязную ракетку.

Горелый подошёл к столу, сдёрнул ракетку, подошёл к Дементию Фёдоровичу и, размахивая ею, спросил:

– Это всё?

– Нет! – пропуская ученика, продолжил Дементий Фёдорович. – В следующий раз, когда будете махать этой грязной штукой в моём кабинете, не забудьте произнести волшебные слова.

– Какие ещё слова? – дёрнулся Горелый.

– Экспекто патронум[14], – дерзко и неожиданно чётко разверзлось в воздухе знаменитое на весь мир заклинание.

Правая рука Дементора очертила невидимой палочкой круг, и в кабинет ворвалась искрящаяся комета: смех широкой захватывающей волной покатился по рядам, кто-то восторженно стучал руками по крышкам парт, кто-то – ногами по полу, девчонки смаковали детали случившегося.

Напоследок из этого шума вдогонку Горелому полетели задорные слова:

– Ждём селфи с пикета, братан!

Как только дверь закрылась, Макс, довольный, весело качая головой, крикнул:

– Горелый, тебя конкретно сделали, тебе нужен шоколад!