Глубока колея, но срывается просто

Ненадежная жизни резьба.

И взросление – это совсем не про возраст.

Это – хочешь не хочешь – судьба…

1

Последние две недели февраля Пашка много читал. Мама приносила книги из школьной библиотеки. Постепенно он набирался сил, даже стал выходить на улицу.

Вестей от отца и от Нади не было.

Елена продолжала давать уроки в школе, заниматься хозяйством, помогать свекрови и свекру. Вроде бы все было как обычно. Но чувствовалось, что тревога за мужа и за дочь не отпускает ее ни днем, ни ночью. Пашка впервые заметил в волосах у мамы седую прядь.

Баба Глаша, которая держалась всегда очень прямо, вдруг как-то ссутулилась. При ходьбе начала шаркать ногами, чего раньше Пашка за ней не замечал. Нет-нет да и смахнет торопливо слезу.

Дед Иван внешне не изменился, но старался как можно больше времени проводить на конюшне. Домой приходил поздно – только ночевать. А рано утром снова уходил на работу, которая, по-видимому, его спасала. Забывался, пока возился с лошадьми. К тому же на конюшню каждый день прибегали деревенские мальчишки. Они помогали убирать в стойлах, кормили лошадей. Общение с ребятами отвлекало деда Ивана от тягостных мыслей.

В Юровку продолжали приходить похоронки. Елисеевы всё еще надеялись, что Николай Иванович – их сын, муж и отец – жив.

2

Вскоре после того, как Юрик Ипатов извинился перед Пашкой и вернул ему зажигалку, он пришел снова.

Поняв, что Пашка не держит на него зла, решил обратиться за помощью. Смущаясь и заикаясь, Юрик с горем пополам изложил цель своего прихода:

– Паш, ты ведь немецкий знаешь… Можешь позаниматься со мной?

– Так ты же в школу ходишь! На уроках за первой партой сидишь! – Пашка никогда не занимался с отстающими и понятия не имел, как это делать. Поэтому к просьбе Юрика отнесся без особого восторга.

– А что толку? Сел за первую парту – только хуже себе сделал: теперь меня свои же ребята тюкают. Выскочкой называют.

– Да наплюй ты на них. Если что непонятно, руку подними. Спроси.

– Стыдно мне все время спрашивать. Валька говорит, что я тупой. У нас в пятом классе немецкого, считай, что не было. И в шестом до января. – Он вздохнул. – В общем, Паш, отстал я крепко. Почти ничего не понимаю, что Елена Константиновна говорит. Как на уроке вызовут, так Конь ржать начинает, а эти шестерки ему подпевают.

– Да он по любому поводу ржет.

– Валька оказался к языкам способный. У него четверки, а у меня одни пары. Поможешь?

– Ладно, попробуем.

Пашка задумался: «С чего же начать?» На этажерке, где лежали книги матери, он нашел учебник немецкого языка для пятого класса и раскрыл его.

– Ну давай тогда с первого урока. Сразу видно будет, что ты знаешь, а чего нет.

Оказалось, Юрик не знал почти ничего. Но, убедившись в том, что тот на самом деле хочет учиться, Елисеев стал объяснять ему азы. Потом задал простенькое упражнение, а сам тем временем поставил самовар.

Пока вода закипала, Пашка проверил работу своего ученика:

– Для начала неплохо. Думаю, хватит на сегодня.

Ипатов, буркнув «спасибо», стал собираться.

– Погоди, чаю попьем! Настоящего, – остановил его приятель. – У нас немного есть.

Юрик оживился, обрадовался:

– Я и забыл, какой у него вкус.

После того как Пашка разлил чай по кружкам, гость неожиданно загрустил.

– Ты чего? – спросил Елисеев.

– Вспомнил, как мы давным-давно с мамкой и батей чай из самовара пили. Мне тогда лет пять было… – Мальчишка сделал маленький глоточек. – Вкусно!

– А как ты в детдоме-то оказался?

– Мы в селе под Рязанью жили. Хорошо жили. Дружно. А потом голод начался. – Юрик помолчал, сделал еще пару глоточков. – Батя нас с мамкой в город отправил – думал, там легче будет прокормиться. Но мамка в городе недолго прожила. Померла. А меня в детдом определили. Сначала я все ждал, что батя за мной приедет.

– Не приехал? – сочувственно глядя на Ипатова, спросил Пашка.

Тот покачал головой:

– Наверное, тоже помер.

Помолчали.

– Юр, вот я смотрю: ты вроде бы в компании Канищева, но не такой, как они.

Ипатов пожал плечами.

– Конь – парень умный, но я его не люблю. У него волчья стая, а не компания. – Юрик допил свой чай и поставил кружку на стол. – У Канищева сила, но силу эту он на всякие пакости тратит. Им бы только пожрать да поржать. Подколоть кого-то, спереть что-нибудь, наподдать кому-нибудь. – Юрик вздохнул. – Да ты и сам все знаешь.

Пашка понимающе кивнул.

– Слушай, если тебе так осточертела эта компания, можно другую найти.

– Свою я собрать не смогу. Какой из меня предводитель?! – Юрик безнадежно махнул рукой.

– Так уже собрались ребята, – уклончиво ответил Пашка. – Главное – цель есть. Настоящая.

Елисеев испытующе посмотрел на Ипатова, тот оживился:

– Какая цель? На фронт бежать?

– Юр, на фронт нам пока рано. И отсюда до него очень уж далеко. – Пашка вздохнул и помолчал. – А в тылу для нас дел по горло…

3

Шел второй день весны – 2 марта. Пашка наконец решил: пора в школу.

Холода постепенно отступали, и, хотя до настоящей, не календарной весны было еще далеко, все равно чувствовалось, что она не за горами. Даже в школьных кабинетах стало заметно теплее.

Утром Елисеев решил прогуляться по деревне: уроки у второй смены начинались с двух часов дня. Проходя мимо конторы, где располагалась почта, увидел около нее розвальни. «Почту привезли. А вдруг пришло письмо от Любы?» – была первая мысль. Писем от Фарфоровой Девочки не было уже две недели, и мальчишка начинал переживать: не случилось ли чего?

Он подошел к саням, на которых лежали мешки с почтой. Мужичок лет шестидесяти пяти, которого жители Юровки звали Михалыч, в продранном в нескольких местах тулупе и траченной молью заячьей шапке, кряхтя, таскал в сани посылки, собранные юровчанами для фронта.

– Давайте помогу! – предложил Пашка.

– Помоги, если не шутишь, – охотно согласился Михалыч.

Вдвоем они загрузили сани очень быстро.

Клавдия Ниловна, почтальонша, при виде добровольного помощника обрадовалась:

– Вот спасибо-то! Весь в деда Ивана. Тот тоже никогда мимо не пройдет, если кому помочь надо.

– Хороший парень. – Михалыч хлопнул Пашку по плечу. – Ну все, мне еще в Уксянку нужно! – Он сел в сани и был таков.

На почту между тем начали заглядывать колхозницы:

– Письма есть?

Кто-то принес посылку и расстроился, что Михалыч уже успел уехать.

Пашка мялся, не уходил. Почтальонша, женщина наблюдательная и догадливая, сразу заметила его смущение:

– Никак письмо от кого ждешь?

– Из Шадринска должно прийти. Да что-то нет.

– Сейчас гляну. – Она просмотрела адреса пришедшей корреспонденции. Ее было не так уж много. – Пока нет. Пишут.

Посовещавшись с ребятами, Пашка решил включить помощь Михалычу в список тимуровских дел. С этого дня с утра пораньше к почте подходили двое мальчишек – таскать мешки.

Они довольно быстро поняли, что помогать юровцам тайно, как делали Тимур и его команда, в селе не получится, но это не очень их огорчило. В конце концов, главное – приносить людям пользу.

4

Мальчишки и девчонки из шестого – Пашкиного – класса встретили Елисеева по-разному. Даша и Саша Панфиловы кинулись его обнимать, забросали вопросами. Катя Мельникова и Настя Петракова улыбались, поздравляли с выздоровлением. Юрик Ипатов подошел и молча пожал руку. Канищев, Беззубцев и Степанов не проявляли к Пашке враждебности, что уже было неплохо.

Первый урок – урок зоологии – вела незнакомая Пашке учительница, Лидия Николаевна Муромцева. Елисеева поразила ее худоба. У нее была короткая, как у мальчишки, стрижка. Она была очень похожа на мальчика.

Юрик, рядом с которым сел Пашка, ввел приятеля в курс дела:

– Она из Ленинграда. По Дороге жизни ее эвакуировали. Вся семья от голода померла.

Учительница рассказывала об отряде чешуекрылых, а проще – о бабочках. О том, как гусеницы постепенно превращаются в куколок, а из них потом вылетают бабочки-капустницы, лимонницы, махаоны, шоколадницы; о том, чем они питаются, как выглядят, какой у них узор на крылышках, об оттенках красок…

Она говорила очень интересно и эмоционально. И Пашка, увлеченный ее рассказом, настолько живо представил себе эти удивительные создания, что вытащил блокнот и стал делать беглые зарисовки. Юрик, пораженный тем, как из-под Пашкиного карандаша на листе бумаги вдруг стали появляться бабочки: одна в полете, другая – сидящая на цветочке, – не сумел сдержать эмоций. Он повернулся к Степанову и показал на рисунки:

– Глянь, Буратино, как Елисеев умеет!

Мишка, заглянув в блокнот, высказал свое мнение:

– Так любой дурак нарисует. Подумаешь, бабочки какие-то!

Учительница в это время записывала на доске термины и стояла спиной к классу.

– А что нарисовать-то?

– Танк Тэ-тридцать четыре.

Пашка усмехнулся и за несколько минут сделал набросок танка: с пушкой, с гусеницами, с командирской башенкой, даже с крышкой люка механика-водителя.

– Класс! Да ты прям Айвазовский! – Степанов передал Вальке альбом.

– Ну ты даешь, Лохматый! Клёво! – оценил его рисунок Валька. – Мне бы так! Я бы на этом деле большие деньги заколачивал.

Он вернул блокнот Елисееву.

Лидия Николаевна, заметив необычное оживление на камчатке, повернулась:

– А чем это вместо зоологии наши «отличники» занимаются?

Она взяла в руки Пашкин блокнот, стала просматривать его.

– У нас теперь Лохматый в Айвазовские записался. Гений! – объявил Валька во весь голос.

– Вообще-то Айвазовский был маринистом, он в основном море рисовал. – Пашка хотя и был польщен похвалой Канищева, но все же решил от исторической правды не отступать.

– Паганини у нас на сковородке пилой будет играть, а Лохматый – рисовать, как он играет! – развил тему Кирюша.

– Он теперь не Лохматый, а Айвазовский. Так и запомни, Кактус. – Канищев несильно стукнул Кирюшу по голове, которая уже успела обрасти новыми «колючками».

– Вас, Канищев, Беззубцев и Степанов, никто не спрашивает! – поставила их на место Лидия Николаевна. – А ты, Павел, зайди после уроков в учительскую. Блокнот твой я пока забираю.

Пашке было досадно: не успел появиться в школе, а уже угодил в «историю». Но делать было нечего, он молча кивнул.

5

После уроков Елисеев, уже собиравшийся было идти домой, вдруг вспомнил о происшествии на первом уроке. Пришлось отираться около учительской – ждать, когда придет Лидия Николаевна.

К нему подошёл Ипатов и, покраснев от смущения, сказал:

– Пашка, я тут подумал и решил присоединиться. Расскажи мне о вашей команде.

– Подходи завтра утром к десяти к моему дому. Мы там с ребятами собираемся. Все и узнаешь.

– Приду!

Канищев, Степанов и Беззубцев, увидев Пашку, стоящего возле двери, куда их таскали довольно часто, не смогли отказать себе в удовольствии поиздеваться:

– Влетит тебе сейчас, Лохматый! Ой, я забыл, Айвазовский! – хохотнул Кирюша.

– Не все же нас туда таскать! – заржал Канищев.

– Это надо запечатлеть. Для истории! – Степанов сделал вид, что фотографирует Елисеева с разных ракурсов, чем вызвал взрыв хохота своих товарищей.

Пашка равнодушно слушал шуточки парней и спокойно наблюдал за их кривляниями.

Наконец в коридоре появилась Лидия Николаевна.

Муромцева сделала приглашающий жест. Пашка зашел в учительскую, сел за стол рядом с Лидией Николаевной. В комнате никого, кроме них, не было.

– Совсем неинтересно у меня на уроке? – начала она разговор, строго поглядывая на ученика.

– Почему? Наоборот – очень интересно. Я бабочек этих просто как живых увидел во время вашего рассказа.

Пашка удивился тому изменению, которое почти мгновенно произошло с учительницей. Она улыбнулась совсем по-детски и вынула его блокнот из сумки.

– Вот что, Павел. Хочу сказать тебе… – Она испытующе посмотрела на ученика. – Но только это между нами, ладно?

Тот кивнул.

– Я вовсе не учитель зоологии. В Ленинграде я окончила биологический факультет университета. Работала в лаборатории. По профессии я орнитолог. Моя специальность – птицы, но занималась и чешуекрылыми. Поэтому так увлеклась сегодня, рассказывая о бабочках. Мама у меня была энтомологом – изучала их. Дома у нас большая коллекция… была. – Она подошла к окну. Постояла молча. Потом повернулась. – Не думала, что когда-нибудь придется преподавать в школе. Но видишь, как все повернулось. – Она снова раскрыла блокнот, просмотрела несколько набросков. – У тебя есть способности. Кто-то наверняка уже учил тебя рисовать. Так?

Пашка кивнул.

– Но пока это очень… – Лидия Николаевна задумалась, явно подыскивая нужные слова и боясь обидеть ученика. – Рука у тебя не поставлена.

– Как это?

– Знаешь, я несколько лет ходила заниматься в художественную студию. У нас были прекрасные педагоги, настоящие, большие мастера. У них было чему поучиться. Вот что! Приходи ко мне по воскресеньям, часам к одиннадцати утра. Адрес у меня простой: улица Центральная, дом пять. А блокнот забери. И больше на уроках не рисуй. Обещаешь?

– Обещаю.

6

В конце марта, на следующий день после утреннего совещания, Пашка и его команда отправились помогать семьям красноармейцев. День был солнечный, снег уже начинал подтаивать. Проходя мимо дома Кунгурцевых, они увидели четырехлетнего малыша, который сидел в снегу в пальтишке и в шапке. На одной ноге его был ботинок, а другой уносил в сторону Крутишки бойкий ручеек.

– Ты что это затеял? – Даша подняла ребенка, отряхнула и понесла в дом, а Саша побежал ловить второй ботинок.

– Колаблик! – засмеялся малыш.

Юрик с Пашей расчистили дорожку к дому, а потом сделали в снегу канавки, по которым стала уходить вода.

Дома была Вера, десятилетняя сестра малыша, она баюкала годовалую сестренку. Та никак не хотела засыпать и плакала. Пока мать была на работе, Вера оставалась в доме за старшую, занималась хозяйством и присматривала за младшими.

А вечером Кольша Первушин пришел в дом Елисеевых с ультиматумом от юровских ребят.

– Пашка, мы же договорились, сегодня Кунгурцевым помогаем мы. Ну чего вы туда полезли? – кипятился он. – Мы же список с тобой составили.

– И что?! – возмутился Елисеев. – Сидит мальчишка на снегу босой, ботинок в Крутишку уплывает, а он и рад. Мы, по-твоему, должны были мимо пройти?!

– Ну ладно, с парнишкой я понимаю. Замерз бы он без вас. А зачем в доме у них нужно было хозяйничать? – не унимался Первушин.

– Ты бы посмотрел на Веру. Девчонка еще совсем, а все хозяйство на ней. Печку стала сырыми дровами топить. Дыму напустила, а тепла – чуть. Она мечется между печкой и сестренкой. Та кричит как оглашенная – уши закладывает. Живот у нее от голода подводит. А мы должны были развернуться и уйти? Так, что ли? – допытывался Пашка. – А промокший ботинок где сушить? На холодной печке?

Кольша задумался. Сел.

– И что ты предлагаешь?

– Предлагаю не ссориться.

– А списки оставляем? – решил все же уточнить Первушин.

– Оставляем. Но в случае необходимости идем помогать в первую очередь туда, где мы нужнее.

7

Письмо из Шадринска пришло через день. Пашка, волнуясь, распечатал конверт. Вот что писала Люба:

«Здравствуй, Паша!

Как у тебя дела?

Очень хотелось написать, что у меня все хорошо, но не могу тебя обманывать. Да и не хочу.

В Шадринске мне не нравится. Дрова здесь только по карточкам. В каждой квартире печки-буржуйки, и все равно очень холодно, приходится спать в одежде. Видела, как недалеко от нас разбирают на дрова заброшенный дом. Говорят, тащат даже кресты с кладбища.

Я хожу в школу. Учиться трудно. Много пропустила, нужно нагонять, а учебников мало, на всех не хватает. Наверное, брошу учебу. Живем на рабочую карточку тети и три иждивенческие. Приходится экономить на всем. Хотя тетя Света – родная сестра моей мамы и очень на нее похожа, мы с ней почти чужие люди. Я и видела-то ее до войны только один раз.

Ты знаешь, в теплушке тоже было холодно и голодно, но там я не скучала. А тут такая тоска!

С Наташей, моей двоюродной сестрой, мы подружились. Она добрая и умная. А с братом Борькой, моим ровесником, постоянно ссоримся. Обзывает меня по-всякому и щиплет, когда тетя не видит. А еще связался, дурак, с местной шпаной.

Хотела устроиться работать на фабрику, но туда берут только с четырнадцати лет. А ждать до 21 июня не хочется. Поэтому я решила пойти нянечкой в госпиталь. Сюда с фронта каждый день привозят раненых. В городе много госпиталей. За ранеными ухаживать я научилась еще в Сарапуле. Буду получать рабочую карточку. И на глупые мысли времени не останется. Извини, что так много пишу о себе. Но вот написала, и, кажется, полегчало.

Как устроюсь, обязательно тебе напишу.

8

Прочитав письмо, Пашка задумался. Он даже не сразу услышал, как хлопнула входная дверь. Это мама пришла из школы. Вскользь взглянув на сына, Елена заметила, что он чем-то опечален, но ни о чем спрашивать не стала. Очень вымоталась: детдомовцы сегодня были совершенно неуправляемыми.

Разговор решил начать Пашка:

– Мама, я получил письмо от Любы. Ей в Шадринске очень плохо.

Он ожидал хоть какой-то реакции на эти слова, но мама, зачерпнув в кружку воды из ведра, молча пила.

– Она пишет, что в теплушке ей было намного лучше, чем у тетки.

– И что ты предлагаешь?

– Давай пригласим ее к нам. Пусть здесь, у нас живет. Ты же видела, какая она заботливая, добрая. – Пашка с надеждой посмотрел на мать.

– Паша, ты хоть понимаешь, о чем просишь?! Или ты забыл, что хозяева здесь не мы, а бабушка с дедушкой?

– Они не откажутся ее принять. Я уверен!

– А Любу ты спросил, захочет ли она переехать сюда? Ведь она все-таки не трехлетний ребенок, – попыталась вразумить сына Елена.

– Нет, не спросил, но я напишу ей сегодня. Предложу к нам приехать.

Мать пошла в горницу, на ходу снимая с головы платок. Пашка поплелся за ней.

– Вот что. – Елена внимательно посмотрела на сына. – Какая бы ни была Любина тетка, она ей родня. А если не очень ласкова с ней – извини, время такое. Не до жиру, быть бы живу. Тетка получает на нее продуктовые карточки. И вообще, в Шадринске магазины есть. Не то что здесь.

– Жалко Любу! – выдвинул последний аргумент Пашка.

– Всех жалко. Война, сын. Терпи.

Пашка расстроился, хотя и понимал, что мама права. В ответном письме Любе он как мог пытался поддержать, утешить девочку. Советовал не бросать учебу. Но приглашать в Юровку не стал.

Нельзя сказать, что отношения Пашки с матерью с этого дня разладились. Внешне они общались, как и прежде, но… теперь, если что-то касалось его жизни, он перестал ставить мать в известность и редко считался с ее советами.

Наконец пришло долгожданное письмо от Нади. Елена сразу же ответила. С этого дня между ними наладилась переписка.

9

– А, заходи, Елисеев, заходи! Здравствуй! – Лидия Николаевна стояла в сенях, накинув на плечи пуховую шаль. – Ровно одиннадцать, как и договаривались. Значит, толк от наших уроков будет.

– Здравствуйте! – Пашка смахнул с валенок снег в сенях и зашел в избу. – А почему у вас так холодно? – Он поежился. – И дымом пахнет.

Мальчишка потрогал печь – она была почти холодной.

– Я топила сегодня утром, но почему-то все равно холодно. – Лидия Николаевна смущенно посмотрела на ученика. – Если честно, топить печку я не умею. В Ленинграде у нас дома было паровое отопление. Потом, когда началась война, – буржуйка. И в теплушке – тоже буржуйка. Там все по-другому.

– Давайте покажу. Где у вас дрова?

И Пашка стал учить Муромцеву великой премудрости – как топить русскую печь.

– Главное – не торопиться закрывать задвижку, а то угорите – угарным газом отравитесь. Если поздно закроете, тоже плохо: тепло в трубу уйдет.

– А как понять, когда пора?

– По углям. Если увидите синее пламя, значит, закрывать рано. А если все угольки красные – закрывайте. И поддувало должно быть приоткрыто, когда топите, чтобы тяга была. Но сильно его не открывайте, а то жара в печи не будет.

Пашка снял с березового полена кору, наколол топором щепочек, чиркнул зажигалкой (после того как Юрик Ипатов возвратил ему эту вещь, он повсюду таскал ее с собой).

– Щепочки обязательно нужны и береста, чтобы печку разжечь, – продолжил он обучение.

Пламя лизнуло бересту, та стала сворачиваться в трубочку и мгновенно занялась; щепочки начали потрескивать – и Пашка сунул в топку несколько поленьев.

– Ух, какая у тебя зажигалка! – Лидия Николаевна оценила удобство этой вещицы. – Откуда она у тебя?

– Подарок.

Когда изба начала согреваться, Пашку вдруг осенило:

– Лидия Николаевна, а как же вы еду готовите?

– Никак. Питаюсь всухомятку. Но после Ленинграда для меня это – настоящее пиршество.

Пашка взялся объяснять учительнице, как готовить пищу в русской печке. Несколько чугунков от прежних жильцов, к счастью, осталось.

В доме, который выделили учительнице, уже несколько месяцев никто не жил. Прежние хозяева переехали к родственникам в Уксянку в первые дни войны. Дом был небольшой, с одной жилой комнатой. Здесь же стояла металлическая кровать, две табуретки, стул да круглый стол на гнутых ножках.

– Это всё от предыдущих хозяев осталось. – Лидия Николаевна окинула взглядом комнату. – Мое здесь – только чемодан под кроватью да вот эта коробка с карандашами. – Она кивнула на стол.

Пашка достал свой блокнот для рисования и простой карандаш.

– Главное, чему ты должен научиться сегодня, – Муромцева села на табуретку и приглашающим жестом предложила сесть Пашке, – контролировать свои руки и координировать зоркость глаз и движение кисти. – Она испытующе посмотрела на Елисеева. – Тебя учили этому?

– Я начал ходить в кружок рисования во Дворце пионеров с середины года. Эти занятия, наверное, пропустил.

– Я так и думала.

– А как вы это поняли? – удивился мальчишка.

– Об этом говорят твои рисунки. Тебя учили рисовать круги?

Пашка отрицательно покачал головой.

– Круг нарисовать очень непросто. Вот попробуй. – Она дала Пашке свой карандаш.

Он изобразил круг. Получилось так себе.

– Неплохо, – подбодрила его учительница. – А теперь начерти еще несколько кругов в разных направлениях.

– Как это? – не понял Пашка.

– Смотри! – Лидия Николаевна взяла карандаш и стала рисовать два круга: один – ведя карандаш против часовой стрелки, другой – по часовой. Круги у нее получились почти идеальные.

– Здо́рово! Вот бы мне так научиться!

– Научишься! А теперь постарайся нарисовать остальные круги так, чтобы они не соприкасались друг с другом. Все равно, какие они – большие или не очень. Главное, чтобы линии не пересекались. Очень важно научиться этому.

Пашка еще на уроках заметил, что учительница выговаривает «что», «чтобы» и «потому что» не по-московски. Он не знал, что ленинградцы, в отличие от москвичей, в этих словах произносят [ч], а не [ш]. Такое произношение было для него непривычным.

Мальчишка старательно – даже вспотел от напряжения и волнения – заполнил кругами пространство листа. В некоторых местах они всё же пересеклись.

– Ничего! Для первого раза неплохо! – похвалила ученика Муромцева. – А ну-ка потряси рукой. Затекла?

Пашка кивнул.

– А теперь переворачивай лист на другую сторону – будем учиться штриховать. Важно, чтобы линии были параллельны и не пересекались.

Пашка и не заметил, как быстро пробежало время первого урока.

– На сегодня хватит. Потренируйся дома. Экономь бумагу. У тебя есть ластик?

– Был маленький, но в дороге потерялся.

– На, возьми. – Учительница достала из коробки с карандашами небольшой ластик. – Рисуй на газетах, на снегу, на стекле, если оно заиндевело. Необходимо набить руку. В следующее воскресенье будем учиться видеть. Восприятие для художника – важнее всего.

Последние слова Лидии Николаевны остановили Пашку, который уже взялся за ручку двери.

– А как можно научить видеть? Как научить ловить рыбу, косить траву, топить печь – это понятно. Но – видеть?

– Вот идешь по улице. Разве ты замечаешь все, что происходит вокруг?

– А разве есть люди, которые замечают абсолютно все?

– Конечно, нет, – согласилась Муромцева. – Но я немного о другом. Знаешь, почему я сразу поняла, что тебя не учили азам рисования?

– Почему?

– Я внимательно просмотрела твои рисунки в учительской. Там есть один пейзаж, который много рассказал о тебе. Как все начинающие художники, ты нарисовал сначала дерево, потом дом, потом пририсовал облака на небе и так по порядку все остальное, при этом тщательно прорисовывая каждый элемент. Верно?

– Ну да.

– А задача художника – держать в поле зрения не один или несколько предметов, а весь сюжет картины и постоянно сравнивать тон неба с тоном земли, а тон леса – с небом, чтобы правильно передать отношения между элементами пейзажа. Это помогает создать гармоничный колорит, учитывая разницу в тоне и освещении. Понятно?

– Нет.

– Покажу на практике, тогда поймешь. Паша, спасибо, что объяснил, как топить печку. Дом сразу жилым стал, совсем другое дело!

С этого дня учительницу зоологии команда Пашки тоже включила в свой тимуровский список.

10

К началу апреля в Зауралье начало заметно теплеть. Снег растаял на пригорках, потом осел на полях. Оставался он только в оврагах, в низинах да кое-где в лесу.

Весне радовались все, но больше всего – дети. На переменах они выбегали на улицу без пальто и шапок. Мальчишки играли в зоску и чехарду. Девочки сделали из веревок прыгалки и скакали через них до упаду.

Запасы продуктов к этому времени истощились. Супы и каши в тарелках детдомовцев становились всё жиже, а нормы раздачи хлеба – скромнее. Гороховый суп ели так: водичка на первое, а гуща на второе. О тушенке, которую Дюжевой удалось выбить для детдома в декабре, напоминали только пустые банки. Их воспитатели приспособили под различные хозяйственные нужды.

Голод, не оставлявший детдомовцев всю зиму, весной стал мучить их с удвоенной силой. Разумеется, голодали и жители Юровки, но положение их все же было не таким отчаянным, как у детдомовцев.

Ребята лет семи-восьми обнаружили в своей спальне в щелях между половицами зерно. Видимо, его когда-то хранили в клубе, оно просыпалось да так и осталось здесь лежать. И детишки палочками выковыривали эти зерна из щелей и ели их.

Особенно страдали от постоянного недоедания старшие мальчики и девочки: ведь именно на их плечах лежали основные обязанности по хозяйству. Ежедневно требовалось принести не один десяток ведер воды – и на кухню, и для уборки, и в рукомойники. А по субботам и воскресеньям, в банные дни, воды надо было еще больше. Колхоз в декабре отдал детскому дому большую пустующую баню, оставленную прежними хозяевами.

Хотя дров для отопления клуба требовалось уже меньше, все равно каждые три дня мальчишки ездили за ними на делянку за Степахиным логом. Колхоз выделял для этого зимой розвальни, а когда снег сошел – телегу, запряженную быком. Кличка у этого быка была замечательная – Бонапарт. Назвал его так бывший председатель колхоза за строптивость, тяжелый характер и неистребимое желание всех забодать.

На делянку Бонапарт тащил повозку охотно, его даже подгонять особо не приходилось. Но по дороге обратно – после того как повозка заметно тяжелела – начинал упрямиться.

Валька с Мишкой, Юриком и Кирюшей однажды завязли с груженной доверху телегой по ступицу[37] в грязи прямо на развилке – и ни с места. Что только они ни делали – бык не желал поворачивать к селу да и вообще идти дальше.

Самым смышленым из этого квартета оказался Юрик, которого в свое время стращали в детдоме фразой: «Будешь плохо учиться – пойдешь быкам хвосты крутить».

Ипатов взялся за хвост двумя руками, крутанул его. Бонапарт взревел от боли, глаза его налились кровью, он рванул изо всех сил – ни с места. Мальчишки – почти по колено в грязи – стали толкать телегу вперед. Юрик оставался на месте возницы.

– Конь, ну чё вы там топчетесь, как эти?! Толкайте сильней!

– Иди сам толкай, Мухомор! – отвечал ему Валька. – Умный какой! Командует еще, гад.

– Тогда иди сам бычий хвост крути.

– Пусть Буратино крутит. Он привычный: папе Карло все время вкручивал мозги.

– Нашел дурака! Он еще бодаться начнет! – Мишка предпочитал держаться от Бонапарта подальше.

– А ты сзади заходи, зачем спереди? – инструктировал его Юрик.

– А давайте скинем на землю дрова – тогда легче телегу вытаскивать будет! – предложил Кирюша.

– Давай! Покажи пример, Кактус! – заржал Валька. – А мы пока отдохнем.

– Нет уж! – Беззубцеву не улыбалась такая перспектива.

Валька схватил здоровенную палку и подошел к быку.

– Сейчас я его этим дрыном «поглажу» – до Москвы как миленький скакать будет!

Услышав, какая расправа угрожает быку, Юрик, не раздумывая, спрыгнул на кочку и встал между Канищевым и Бонапартом.

– Конь, а если тебя самого этой дубиной? Сразу же копыта откинешь. Даже не думай!

– А чё делать-то? – Валька отбросил палку. – Так и будем тут вокруг него плясать?

– «Чё делать?», «чё делать?», – передразнил Юрик Канищева. – Заводить его сейчас будем.

Он снова взялся за бычий хвост и начал скручивать его по часовой стрелке (именно в ту сторону, куда им нужно было повернуть) с той же яростью, с какой водители заводят кривым железным стартером заглохший двигатель грузовика. Бонапарт взревел от боли так, что, наверное, не только в Юровке – в Уксянке было слышно. Юрик, человек гуманный, с детства любил животных и не хотел мучить быка, но деваться было некуда.

– Мухомор, ты полегче давай, а то еще хвост ему оторвешь – обратно не пришьешь! – проявил милосердие Мишка.

После криков, перебранок ребят и мычания рогатого лесовоза телегу все же удалось вытащить из грязи и придать ей нужное направление.

Наконец лесорубы подкатили к клубу.

– А чего это вы такие грязные? – увидев их, поинтересовалась Настя. Она вместе с Катей набирала воду из колодца.

– С медведем дрались! – сообщил ей Мишка.

– Ну и кто кого? – со смехом спросила Катя, разглядывая колоритную троицу.

– Кактус его своими иголками заколол, – доложил Валька. – Убежал медведь! Сидит сейчас, наверное, в берлоге, рычит и иголки из задницы вытаскивает.

– А ты чего это такой чистый? – Девочки обратили внимание на Юрика.

– А мухоморы грязи не боятся. Они в ней произрастают.

11

Юрик теперь часто бывал в доме Елисеевых. Выполнив утром обязанности по хозяйству в детдоме, мчался на очередной урок к своему другу. Пашка оказался неплохим учителем, а главное – был человеком терпеливым. Если Юрик с первого раза не понимал, что такое неопределенный артикль и как он употребляется в речи; как «работает» отрицание nicht в именном сказуемом; что такое притяжательные местоимения, – Елисеев не смеялся над своим учеником. Разбирая с Ипатовым сложные темы, он и сам начал их лучше понимать. А еще Пашка существенно пополнил свой словарный запас. Юрик, например, интересовался, как будет по-немецки еда, подружка, отстань, вкусно, конь, мухомор, кактус и другие часто используемые детдомовцами словечки.

Однажды Елена, придя из школы, с удивлением услышала такой диалог, доносившийся из горницы:

– Юр, а как будет Ein Arbeiter wohnt in dem Haus[38] во множественном числе?

– Arbeiter leben im Haus[39], – отвечал Ипатов.

– Молодец. Правильно! А теперь переведи на немецкий: «Сколько тебе лет? Мне тринадцать лет, а моей сестре девять лет».

– Wie alt bist du eigentlich? Ich bin dreizehn Jahre alt und meine Schwester ist neun Jahre alt, – отбарабанил Юрик. – Чего ты такую легкотню спрашиваешь?

В школе Елена Константиновна в последнее время не вызывала Ипатова к доске: не хотела провоцировать насмешки со стороны «камчатников». Поэтому его успехи стали для нее полной неожиданностью.

– Guten Abend, Jura! Wie geht es dir[40]? – Елена зашла в комнату, приветливо улыбнулась.

– Guten Abend, Elena Konstantinowna. Sehr gut. Wir beschäftigen uns mit Pascha mit der deutschen Sprache[41].

– Молодец! Вы оба молодцы!

На ближайшем уроке немецкого языка Елена Константиновна попросила Ипатова просклонять местоимение dieser[42]. Пашка кивнул другу, ободряя его.

– Всё, утонул Мухомор! Пузыри пустил – буль-буль! – прокомментировал появление у доски Ипатова Канищев. – Это тебе не хвост Бонапарту крутить.

– Natürlich[43]! – поддержал друга Буратино. – Но память о великом и могучем знатоке немецкого Мухоморе навсегда сохранится в наших сердцах.

– Аминь! – закруглил тему Кирюша.

Каково же было их изумление, когда Юрик уверенно, четко ответил, поставив местоимение dieser в разных падежах, а также в мужской, женский, средний род и приведя добрый десяток примеров употребления его в разных речевых ситуациях.

– Садись, Ипатов! Пять! Но над произношением тебе еще нужно поработать.

Пашка пожал ему руку:

– Поздравляю!

Юрик, улыбаясь, хлопнул его по плечу.

– Этого не может быть! – вскочил с места Валька. – Тут какой-то фокус! Он все это вызубрил. Вы с ним в сговоре! – Он указал пальцем на учительницу.

– Во-первых, Канищев, не тычь пальцем. Ты не в зоопарке. А во-вторых, твое обвинение голословно. Нет доказательств.

– Нет доказательств? – усмехнулся Валька. – Щас будут! А ну, академик хренов, скажи мне, как будет по-немецки: «Кони не едят мухоморы. Их едят медведи и лоси!»

– Pferde fressen keine Fliegenpilze. Sie werden von Bären und Elchen gegessen! – спокойно ответил Юрик. – Правильно, Елена Константиновна? Я не ошибся?

– Абсолютно верно.

Пашка одобрительно кивнул ему.

– Что, Конь, съел? – Ипатов сел на место под изумленные взгляды одноклассников.

– Ну, Мухомор! Быть тебе разведчиком! – признал свое поражение Валька.

– Вот что бывает, когда человек на самом деле хочет освоить иностранный язык и когда ему в этом помогают друзья, – подытожила результаты «экзамена» Юрика Елена Константиновна.

– Да мы с Буратино тоже ему помогаем… – вскинулся Валька. – Вот вчера только учили его дроби делить.

– Не свисти, Конь! Денег не будет, – осадил его Юрик. – Вот Пашка на самом деле мне помогает по немецкому. И мы теперь с ним друзья!

12

Недалеко от клуба, на въезде в Юровку, стояла заброшенная часовня Прокопия Устюжского, построенная в середине XIX века. В начале тридцатых годов, в самый разгар антирелигиозной кампании, к неудовольствию набожных жителей села, часовню закрыли. Сначала ее использовали как склад, потом превратили в магазин. Теперь, когда магазин не работал, кроме стен и крыши остались только кованые решетки на окнах да массивная дверь.

После закрытия часовни по Юровке поползли странные слухи.

Сначала распространял их сторож, тугой на ухо придурковатый старик, тяжело контуженный еще в империалистическую войну. Он по ночам ходил дозором у заброшенной часовни с незаряженной двустволкой. В свободное от работы время сторож, сидя на завалинке около своего дома и покуривая крепчайший самосад, охотно рассказывал о том, что на складе «нечисто»: на чердаке, мол, кто-то завелся. То свет там загорается, то стучит кто-то.

– Не иначе Прокопий бродит! На то он и чудотворец! Небось, серчает, что безбожники в его часовне склад устроили.

Мужики поднимали старика на смех:

– Да ты, старый хрен, ничего не слышишь! Выдумываешь что ни попадя от нечего делать!

Женщины, однако, относились к этим слухам по-другому: крестились, вздыхали и охали.

После того как в часовне вместо склада открыли магазин, продавщица, женщина суеверная, продолжила развивать эту тему.

– Вредная у меня работа, – жаловалась она покупателям, пришедшим за мылом, спичками и другими нехитрыми товарами. – Нервная очень.

– А что такое? – подключался к разговору кто-нибудь из стоящих в очереди.

– Того и гляди свихнешься. – Продавщица в сердцах с грохотом ставила гирьки на железные чаши весов. – Кто-то меня все время под руку толкает: то сдачу на пол роняю, то соль мимо пакета сыплю. А то на ровном месте спотыкаюсь, будто кто подножку поставил. Прокопия работа. Точно. Не надо было часовню закрывать.

– А может, это никакой и не Прокопий, а черти у тебя в магазине завелись! – высказала однажды свое компетентное мнение Марфа Овсянникова. – Они любят лезть туда, где раньше святое место было.

– Час от часу не легче! – отреагировала на эту версию продавщица. – Всё! Доработаю до конца месяца – и уволюсь от греха подальше.

В призраки и привидения жители Юровки верили не особо, но рассказы продавщицы тем не менее слушали охотно: какое-никакое, а развлечение.

…На чердаке часовни уже много лет жили голуби. Ни ветры сюда не задували, ни снег с дождем не доставал. До весны 1942 года Валька Канищев на голубей не обращал внимания: летают себе и летают. Как собаки и кошки: бегают себе – и ладно. А эти – летают. И пусть. Но когда после поездки за дровами на телеге, запряженной Бонапартом, на ужин снова дали жидкую тюрю, он взбунтовался:

– Как работать, так Канищев! А как пожрать, так фигушки?!

– На днях обещают продукты привезти, но дороги развезло, трудно до нас из Далматова стало добираться. А пока. Как говорится, чем богаты, – развела руками директор. Она понимала, что дневной рацион стал слишком уж скудным.

– Тогда нам придется самим доставать жрачку.

– Вот только попробуй! Знаю, какой ты «добытчик»! – пригрозила Вальке Дюжева.

Некоторые детдомовцы (Юровка – село большое, всем помочь тимуровцы при всем желании не могли) нанимались к местным работать за еду. Кто-то колол дрова, кто-то таскал воду. За это те, кто имел такую возможность, давали им пару вареных картофелин. Если повезет, сердобольные хозяйки могли налить и кружку молока. Однако эти способы добывания пропитания не привлекали Вальку и его свиту.

13

Посовещавшись со своими подручными: Кирюшей и Мишкой, – Валька решил вплотную заняться голубями, жившими на чердаке часовни. Юрик участвовать в этом деле отказался. В Лебедяни он подружился с голубятником. Бегал к нему, помогал ухаживать за пернатыми: турманами, нежинскими, павлиньими, ижевскими…

Поймать первого голубя для мальчишек не составляло большого труда, а что с ним делать дальше?

Вот тут и настал звездный час Беззубцева: отец его был охотником и большим любителем запекать в глине подстреленных уток. Под руководством Кирюши ребята нашли на берегу Крутишки подходящую глину. Снег там уже сошел. Ну а соль – все же не хлеб, учет ее в детдоме велся не самый строгий.

На следующий день, вечером, компания Канищева отправилась к часовне.

До Вальки, конечно, доходили слухи о том, что там «нечисто», но он в эти «бабские россказни» не верил.

Лезть на чердак самому Вальке не хотелось. Мишка и Кирюша тоже не горели желанием туда карабкаться.

– Да там не видно ничего! – буркнул Беззубцев.

– Что бы вы без меня делали! – Валька извлек из вещмешка железнодорожный свечной фонарь.

– Откуда он у тебя, Конь? – удивился Степанов.

– Ноги ему в вагоне приделал, пока вы клювами щелкали. Так-то, Буратино! Учись, пока я жив!

Канищев чиркнул спичкой по кирпичной стене, зажег свечу и протянул фонарь Кирюше.

– Ага! Нашел дурака. Я и запекать, я и ловить. А вы что? Только жрать будете? Не выйдет. – Кирюша нагловато посматривал на главаря шайки, понимая, что с него взятки гладки.

Валька перевел взгляд на Мишку.

– Буратино, твой выход!

– А чего я? – попробовал отвертеться Степанов.

– Не полезешь, я тебе нос мигом укорочу и скажу, что так и было!

В конце концов, подгоняемый пинками и тычками Вальки, Мишка полез на чердак. Забраться туда оказалось несложно: кованые решетки на окнах были лучше любой лестницы. Ничего страшного и таинственного наверху он не обнаружил. На полу белел помет, там и сям валялись голубиные перья. Птицы при его появлении переполошились, но мальчишке, хоть и не сразу, удалось все же поймать одного голубя и сунуть его за пазуху.

Правда, спускаясь вниз, Мишка оступился и едва не свалился. Но Валька и Кирюша подхватили его под руки.

– Нет там никаких привидений. Врут всё! – успокоил Мишка своих подельников.

Нож, чтобы разделать голубя, у Канищева был.

– Кактус, давай его скорей ощипывать! – предложил Валька, когда запалили костер.

– Конь, не бей копытом. Ощипывать не нужно!

– А что, прям с перьями? – удивился Канищев.

– Поменьше болтай, бери лучше глину. – И Кирюша доходчиво показал, что и как нужно делать. – Смотри только, чтобы глина не забивалась под перья.

– Что-то ты, Кактус, больно смелый стал, – отреагировал на командный тон Беззубцева Мишка, который не мог смириться с тем, что Кирюша им помыкает. – Или давно не лупили?

– Не нравится – сам все делай, коли такой умный! – Кирюша насмешливо посмотрел на Мишку.

– Ладно! Жрать хочется. Заводи скорей свою шарманку, – сбавил тон Степанов.

Когда костер прогорел, Кирюша разгреб палкой угли и выкопал в золе ямку. В нее он положил глиняную «куклу»[44]. Сверху мальчишки снова развели небольшой костер и поддерживали его ветками и щепками. Сидели вокруг огня, мечтали.

– Ну смотри, Кактус! Если от голубя одни угольки останутся, тебя вместо него на вертеле зажарим, как поросенка, – пообещал Канищев.

– Не боись, Конь. Запечем в лучшем виде.

Примерно через час Кирюша достал «куклу», разбил камнем глину и снял ее вместе с перьями, которые легко отделились от мяса. Канищев наблюдал за манипуляциями Кактуса и глотал слюнки.

– Так! – Кирюша оторвал себе половину голубя. – Это мне как шеф-повару.

– Чего?! – Валька не был согласен с таким дележом.

– Вам с Буратино – вторую половину. Всё по-честному. Пробуйте давайте.

Троица впилась зубами в сочную мякоть.

– Ну как? – Кирюша победоносно посмотрел на Вальку и Мишку.

– Клево! Только соли маловато! – Валька вытер рукавом сок, который капал с его подбородка. – В следующий раз сам все буду делать. Хрен ты тогда, Кактус, половину получишь!

– А спалить голубя не боишься? – хмыкнул Кирюша.

– Раз спалю – в другой раз умнее буду.

14

Теперь каждый вечер после окончания уроков на пустыре за клубом горел костер. Количество голубей в часовне постепенно уменьшалось. Канищев и двое его подручных стали на удивление сговорчивыми и, запрягая Бонапарта, беспрекословно ездили за дровами. Они прекрасно понимали, что иначе дров для костра не будет. Технику управления норовистым быком с помощью «кривого стартера» Валька и Мишка освоили в совершенстве.

Чем они каждый день занимаются на пустыре, ни Дюжева, ни ее помощницы не знали. Из обитателей детдома в тайну был посвящен только Юрик. Но Ипатов умел держать язык за зубами.

Канищев же полагал, что, поскольку птиц хватит максимум недели на три, остальным детдомовцам знать о вновь открывшемся источнике пропитания необязательно. Он и сам молчал, и своим подручным запретил чесать языками.

Как-то вечером, когда очередной голубь был запечен и Валька привычно разбивал небольшим булыжником глиняную «куклу», к костру подошла Марфа Овсянникова. Из окошка своей избы, которое выходило прямо на часовню, она уже не раз наблюдала, как детдомовцы лазят на чердак. Поскольку магазин в Юровке закрыли и красть в бывшей часовне было нечего, Овсянникова не сразу сообразила, зачем детдомовцы повадились по вечерам ходить туда. Но в тот вечер она наконец поняла, в чем дело.

– Гли-ко, окаянные, что делают! Голубя – святую птицу – жрут! Да как же это можно?! – Марфа хотела было выхватить запеченного голубя из рук Канищева, но тот ловко увернулся.

– А мы что, тетя, разве твоих голубей едим? – нагловато посматривая на Овсянникову, поинтересовался Мишка.

– Он еще и разговаривает, морда твоя бесстыжая! – кричала Марфа. – Навязали вас, иродов, на нашу голову!

– Хорош, бабка, орать! – Валька разорвал голубя на две части. Одну оставил себе, другую протянул Мишке и Кирюше. – Еда стынет. Не мешай.

Овсянникова была настолько потрясена наглостью Вальки, что не смогла сразу подобрать нужные слова, чтобы ему ответить. А мальчишки, не обращая на нее внимания, спокойно занялись голубем.

– Да я сейчас к вашей заведующей! – наконец прорвало старуху. – Она вам!..

– Иди-иди! – Валька как раз в этот момент обгладывал косточку. Убедился в том, что всё подчистил, – бросил в костер.

Дюжева спокойно выслушала Овсянникову. Та долго кричала и причитала. Чаще всего она налегала на фразы «святую птицу жрут» и «окаянное племя». Дождавшись, пока поток ругательств и проклятий в адрес «езуитов» и «иродов» иссякнет, Ирина Сергеевна тихо и спокойно сказала:

– Воровства у сельчан не допущу. За него наказывать буду строго. А запретить им ловить и есть голубей я не могу. Голод.

Марфа, которая ушла от директора детдома не солоно хлебавши, по дороге домой встретилась с почтальоншей. Та выслушала подругу.

– Голод, Марфа, голод… У нас-то с тобой хоть какая-то животина водится, а у приезжих ни кола ни двора, всё война отняла.

– Ну не голубей же, прости господи, жрать! – не унималась Овсянникова.

– А ты, Марфа, забыла, как мы с тобой в тридцать третьем годе не то что голубей – хомяков ели? Да что там хомяков.

Овсянникова притихла. Задумалась.

– Не ругай ты их. Не бери грех на душу. Война закончится – там, глядишь, и другие голуби прилетят. Свято место пусто не бывает.

Марфа тяжело вздохнула, махнула рукой.

Но не таким человеком была Овсянникова, чтобы вот так сразу сдаться. Придя домой, она дала волю своему красноречию:

– Детдомовские в селе скоро кошек и собак всех сожрут, когда голубей прикончат! И нашего Шарика тоже! – громогласно заявила она внуку. – Они нам на голову сели и ножки свесили!

– Тебе, что ли, на голову сели? – Гриньша с иронией посмотрел на бабку. – На тебя где сядешь, там и слезешь.

– Эх ты, Аника-воин! Бабку твою посылают по известному адресу, а тебе и дела нет!

– Ладно, посмотрим, – чтобы отвязаться от назойливой бабки, неопределенно пообещал Гриньша. На самом деле он уже давно искал повод, чтобы сцепиться с детдомовскими. Так что случай подворачивался очень даже подходящий.

15

О том, что Гриньша Овсянников собирается вместе с деревенскими ребятами подкараулить около часовни Канищева и его компанию, Кольша узнал совершенно случайно. Уж больно громко Гриньша обсуждал со своими «бойцами» план предстоящего сражения. Детдомовцы в это время были в школе.

Часов в семь вечера Первушин постучался в дом к Елисеевым.

– Валька, конечно, гад, но ничего хорошего из этого не выйдет, – делился он своими соображениями с Пашкой. – Завтра Гриньша с нашими пацанами начистят рыла лебедянским, а потом Канищев со своими отлупит наших.

– Надо с Гриньшей встретиться – поговорить, – задумчиво сказал Елисеев.

– И что ты ему скажешь? Что бить сироток нехорошо? – хмыкнул Кольша.

– Можешь организовать мне эту встречу? Что сказать Гриньше, это уж моя забота.

– Попробую, – пообещал Первушин. – Через час подходи к нашему дому.

В назначенное время Пашка был на месте. Его уже поджидал Гриньша.

– Ну, чего звал? – поинтересовался Овсянников.

– Я вот чего спросить хочу: тебе что нужно – морду Вальке начистить или чтобы он со своей компашкой перестал в часовню лазить?

– Сначала начистить, а еще раз полезет – зубы пересчитать.

– А если я тебе скажу, что нужно сделать, чтобы они за версту часовню обходили, тебя это устроит? – Пашка испытующе смотрел на Гриньшу. – Валька драться умеет. И его ребята тоже. Зубов и вы недосчитаетесь.

– Я вот только не пойму, тебе-то что? – искренне удивился Овсянников. – Друзья они тебе, что ли?

– Такие же, как тебе. Ну, сказать, что я придумал?

Гриньша, немного подумав, кивнул.

16

Вечером следующего дня неразлучная троица: Валька, Мишка и Кирюша, – как обычно, пришли к часовне. Канищев зажег фонарь – свечка в нем уже заметно укоротилась, но на пару походов за голубями ее еще должно было хватить.

Мишка с легкостью залез на чердак и… замер, пораженный: голубей нигде не было видно. Перья повсюду валялись, а птицы как испарились.

– Конь, а Конь! – Степанов выглянул наружу. – А голуби-то тю-тю…

– Ты же вчера говорил, их там еще штук пятнадцать.

– Вчера были, а сегодня нет. Не веришь – смотри сам.

Валька нехотя – не атаманское это дело! – полез наверх. За ним следом на чердак стал карабкаться и Кирюша.

– Ну что, убедился? – Мишка обвел фонарем чердак.

– И куда же они могли деться? – Валька тоже был удивлен. – Улетели, что ли?

– Это тебе не филины и не совы. Голуби по ночам не летают, – с уверенностью заявил Беззубцев. – По ночам они спят.

Валька поднял фонарь, чтобы еще раз убедиться, что на чердаке пусто.

И вдруг в дальнем углу, за толстой поперечной балкой, что-то зашевелилось.

– Да вот же они… – начал было Канищев, но осекся.

Из-за балки показалась странная фигура, одетая в белое. Вместо рта у нее зиял черный провал. В колеблющемся неверном свете свечи «привидение» словно парило над полом. Не мигая, оно пристально всматривалось в лица мальчишек. Довершала этот ужас… коса, которую оно держало в руках. Фонарь в руках Вальки задрожал.

И в этот момент откуда-то снизу, словно из-под земли, раздался странный голос, какой-то бесцветный, тусклый, будто звук медленного затихающего эха:

– Даю вам одну минуту… одну минуту… одну минуту… Через минуту никого из вас в живых не будет… не будет… не будет… Начинаю считать… считать… считать.

Как они оказались внизу, ни Валька, ни двое его соратников не помнили. Не помнил Канищев и того, где он оставил фонарь. Скорее всего, бросил на чердаке. Или выронил, пока спускался по решеткам часовни.

С этого вечера походы за голубями прекратились. По прошествии времени, придя немного в себя, Валька стал сомневаться в том, что на самом деле видел на чердаке часовни привидение. Но еще раз испытать самый что ни на есть настоящий, неподдельный ужас желания у него не было.

А еще через несколько дней Гриньша Овсянников вернул голубей с чердака своего дома на место. Встретившись в тот же день с Пашкой, он признал:

– Здо́рово ты придумал и простыню разрисовал! И голуби целы, и зубы!

– Главное теперь, чтоб твои ребята никому не проболтались об этом.

17

В этот день Пашке и Юрику подошла очередь помогать Михалычу с посылками. Однако, когда они пришли к почте, выяснилось, что тот еще не приехал. Дороги окончательно развезло. Почтовые сани три недели тому назад заменили на телегу, но колеса ее все время застревали в грязи. Тогда мальчишки пошли на конюшню, хотя по графику в этот день там должны были работать юровские ребята.

Дед обрадовался, увидев внука с товарищем.

– Молодцы, что пришли. Только помощь сегодня уже не нужна. Кольша с Тимошей приходили.

Мальчишки расстроились. Заметив их огорчение, Иван Иванович предложил:

– А на лошадках прокатиться не хотите?

– Хотим! – обрадовался Ипатов. – Только верхо́м я не умею.

– Все когда-то не умели, – философски заметил дед Иван.

Пашка с легкостью оседлал Красавку, а к Юрику дед подвел смирного мерина Кутузова. Кутузовым того прозвали из-за бельма на правом глазу. Седло на нем было такое же старое и потертое, как и сам конь.

Юрик неуверенно приблизился к лошади справа.

– Слева к коню подходи. Поставь левую ногу в стремя! – скомандовал конюх.

Юрик послушно выполнил команду.

– Так. За гриву хватайся. Вот здесь! А теперь правой ногой толкайся! Давай-давай! Во-от так! Корпус поднимай! Молодец! – Дед Иван провел ладонью по спине Ипатова. – А теперь правую ногу перебрасывай через спину лошади и вставляй ее в стремя.

Юрик уселся на мерина, неуверенно взял поводья.

– Осанку держи! А теперь наклонись немного вперед и сожми коня обеими ногами.

Кутузов пошел по двору шагом. Юрик улыбнулся, удивляясь понятливости лошади. Пашка на Красавке ехал рядом с приятелем, готовый в любой момент прийти на помощь.

– Если хочешь, чтобы конь прибавил ход, сожми его сильней ногами, – инструктировал приятеля Елисеев. – Только не очень сильно, а то свалишься. Кутузов хоть и старый, но скакать еще может.

18

В школу Пашка пришел минут за двадцать до уроков.

Лидия Николаевна уже была в кабинете и рисовала мелом на доске анатомическое строение лягушки. Учебников зоологии у ребят не было, и рисунок должен был служить наглядным пособием.

– Здравствуй, Паша! По книжке дорисуй за меня, пожалуйста. Тут ничего сложного. А мне нужно сходить за журналом и поговорить с Зинаидой Петровной.

Не успел Пашка взяться за мел, как дверь открылась.

– Привет! И что это будет? – К доске подошла Даша Панфилова.

– Система пищеварения лягушки.

– Интересно! И как успехи?

– Успехи хоть куда!

Книжка выскользнула из рук Елисеева.

– Давай подержу. Так тебе рисовать удобнее будет. – Даша подняла книгу. – Кстати, я спросить тебя хотела: а вот лягушки – они чем дышат – жабрами?

– Жабрами головастики дышат. А у лягушек легкие есть. Ими они на суше и дышат.

– А когда они в воде?

– Кожей.

– Откуда ты все это знаешь? – Даша, не скрывая восхищения, смотрела на Пашку.

– Читал об этом. Мама осенью учебники приносила, чтобы я не отстал: школы-то в Москве в сентябре так и не открыли.

Даша хотела продолжить разговор, но, к ее досаде, в классе стали появляться ребята: Саша, Настя с Катей, Юрик. Пашка уже закончил работу и положил учебник зоологии на стол учителю.

Перед самым звонком в кабинет вернулась Лидия Николаевна. Она с удивлением оглядела класс.

– А где же наша гвардия? – Учительница показала рукой на пустующие парты камчатки.

Ребята переглядывались, но о причинах отсутствия Вальки и его компании говорить не решались.

– Юра! – обратилась она к Ипатову. – Ты-то уж точно должен знать, где они.

– Они, Лидия Николаевна, блюют…

Особенно смачно Юрик выговорил последнее слово.

Муромцева с недоумением посмотрела на ученика, думая, что ослышалась.

– Мухоморов объелись и теперь животами мучаются, а Ольга Васильевна их лечит, – пояснил Ипатов.

– Какие сейчас мухоморы? – удивилась Лидия Николаевна. – Может быть, ты все же объяснишь, что произошло?

– Они сначала голубей ели. Фауной, так сказать, питались, а потом за флору взялись. Им кто-то сказал, что сморчки в лесу пошли и что они вкусные. А они в грибах не разбираются и поганок наелись.

– Они что, с ума сошли?! – ужаснулась учительница. – Есть же очень ядовитые грибы!

– А ты что ж с ними не пошел поганки собирать? – спросила у Юрика Катя.

– Я, может, и Мухомор, но не дурак.

– А я читала, что лисы, медведи и лоси едят мухоморы. – Катя показала Юрику язык. Она хоть и была девочкой молчаливой, но вовсе не робкого десятка. – Правда, Лидия Николаевна?

– Правда, Катя. Но об этом мы поговорим на другом уроке. А сейчас давайте изучим анатомию лягушки. После этого поговорим о том, какие растения съедобные, а какие нет. – И она повернулась к доске.

19

Толком не успев раздеться после возвращения домой, Пашка уже распечатал письмо Любы и уселся его читать:

«Здравствуй, Паша!

Первая и главная новость – вчера получила письмо от родителей. Они встретились на фронте и сейчас работают в одном санитарном поезде. Представляешь, какое чудо – эта их встреча!

Мама пишет: „Если будет возможность, мы с тобой обязательно увидимся!“ Оказывается, две недели тому назад их поезд был в Свердловске. Привез туда раненых. В следующий раз они приедут в Шадринск.

Вторая новость – я устроилась на работу в Эвакуационный госпиталь № 1726, в седьмое отделение. Здесь находятся легкораненые.

Наш госпиталь – самый большой в Зауралье. Его называют „Тысячник“, потому что в нем больше тысячи койко-мест.

Некоторые раненые ведут себя как дети малые: говорят, что они уже совершенно здоровы (но это неправда), и все время рвутся на фронт. А я им объясняю: чем лучше будете лечиться, тем скорее вас отсюда выпишут.

Учебу в школе я не бросаю. Хожу в третью смену. Иногда опаздываю на уроки, если задерживают в госпитале. Троек нахватала. Ну и пусть!

Я уже получаю рабочие карточки и чувствую себя нужным Родине человеком.

Жду твоих писем!

В детский дом тоже приходили письма с фронта. Ребята каждое утро выглядывали, завернет ли к ним почтальонша. Сегодня пошла в их сторону. Но радость была недолгой: Клавдия Ниловна принесла не солдатские треугольники, а два прямоугольных конверта. Она вручила их директору.

20

Ваньша пришел к Елисеевым утром со старенькой отцовской одностволкой. За спиной его была видавшая виды охотничья котомка.

– Пойдешь со мной козлов стрелять? – Ваньша испытующе смотрел на приятеля. – У нас дома есть нечего. И котомку с собой возьми.

– А мы сможем его дотащить? – засомневался Пашка.

– У меня вот что есть! – Ваньша вынул из котомки массивный охотничий нож. Попробовал лезвие пальцем. – Видал какой! Разделаем козла. Я умею. Что сможем, то и унесем.

– Ладно! Только деду скажу, чтобы меня не хватились. А что, Кольшу мы разве с собой не возьмем? – удивился Пашка.

– А он уже в школу ушел.

Иван Иванович как раз собирался идти на конюшню.

– Здравствуй, Ваньша! – Дед пожал Боякову руку. – Сходите. Дело хорошее. Мужское. Авось что и раздобудете. – И пояснил внуку: – Места он знает. С отцом всё здесь исходил.

– А за сестренкой и братом кто присмотрит? – спросил Пашка, закидывая за плечи вещмешок и закрывая калитку.

– Даша Панфилова сейчас с ними. Я ее попросил. Это меня Петьша не боится – ложкой об стол стучит, а ее слушается.

Они двинулись в сторону Трохалёва болота. С полчаса шли молча.

– Много у тебя патронов-то? – наконец спросил Пашка.

– Два всего. Я их сам снарядил. Тятька научил. Дробь скатал, а капсюли, гильзы у меня еще оставались. И немного пороха. В один патрон «счастливую» дробинку положил. Этим патроном ружье и зарядил. Сегодня точно должно повезти! Вот увидишь!

– Какая такая «счастливая» дробинка?

– А это если в утке или еще где, когда ешь, попадается дробинка, ее нужно сохранить и вместе с другими положить последней в гильзу. Тогда повезет. Я эту дробинку с прошлого года храню – тогда с тятькой ходили на козлов охотиться.

За оврагами, в которых кое-где еще лежал почерневший, местами осевший снег, начинались пустоши.

Уж в ком не было недостатка на их пути, так это в воронах. Завидев людей, они поднимались в воздух и устраивали свои картавые концерты.

Однажды дорогу ребятам перебежала ласка, тащившая в зубах полевую мышь.

В перелесках стали попадаться козлиные шарики – «бобышки». Заметив их, Ваньша приободрился: значит, где-то поблизости лёжка козлов.

– Глухаря бы подстрелить! Я как-то раз ел. Вкуснота – язык проглотишь. Да куда там! – вздохнул он. – Глухари – птицы осторожные, пока у них ток не начался.

Через два часа они дошли до Трохалёва болота. Ваньша показал место, где у козлов были лёжки, или, как он называл их, «выгребки».

– В том году мы здесь с тятькой козла подстрелили. Сколько смогли, унесли, а остальное волки растащили, – обернувшись к приятелю, сообщил Ваньша. – Одни кости остались.

– А что, много тут волков? – стараясь скрыть тревогу, спросил Пашка.

– Видел несколько раз, но только издали.

У болота за ними увязались две любопытные сороки. Они перелетали с дерева на дерево и озабоченно стрекотали.

«Шэк-шэк-шэк?» – спрашивала сорока, которая летела впереди мальчишек.

«Шэк-шэк-шэк!» – соглашалась с ней та, что предпочитала держаться позади.

Ваньша хмурился, слушая сорочью болтовню.

– Это они птиц и зверей предупреждают, что мы идем. Лесной телеграф. Как бы козлов не спугнули.

Прошли еще немного.

Ваньша остановился, сел на пенек, взял палку и стал соскребать глину, налипшую на подошвы сапог.

– Всё, Пашка! Ушли козлы.

– Куда ушли?

– Дальше ушли, за Трохалёво болото. Нам туда не дойти.

Ваньша достал из котомки фляжку с водой, сделал несколько глотков, протянул ее другу:

– Пей! Возвращаться нужно.

Они повернули назад. Ваньша плелся в своих здоровенных, почти по колено, сапогах, глядя под ноги. Ружьишко криво висело на его плече. Вдруг он вздрогнул от неожиданности – прямо перед ним, словно ниоткуда, выскочил огромный заяц-русак. Прижав уши, он прыгнул метра на два в сторону. Затем проскакал, петляя, и снова прыгнул – прямо в траву, в спутавшийся, свалявшийся за зиму ржавый бурьян, который был мальчишкам по колено.

Ваньша стащил с плеча ружье, взвел курок, нажал на спусковой крючок и выстрелил, почти не целясь.

– Ушел! – крикнул он, когда дым рассеялся. Мальчишка чуть не плакал от досады.

И тут Пашка, внимательно следивший за перемещениями зверька, закричал:

– Да вот же он! Ты попал в него! – Елисеев побежал, спотыкаясь о сучки, к месту, где лежал подстреленный заяц, поднял его за уши. – Смотри, какой он огромный!

Тот на самом деле был внушительных размеров – сантиметров семьдесят в длину.

Стрелок бросился к добыче.

– Я же говорил, что сегодня повезет! Там же «счастливая» дробинка была!..

Не добежав несколько метров, Ваньша вдруг вскрикнул, упал и схватился за левую ногу. Пашке показалось, что он слышал хруст, когда приятель упал. Вероятно, это треснул сучок, на который наступил маленький охотник.

Ваньша сидел, держась руками за больную ногу, и смотрел на Пашку. Тот молча стянул с него сапог, размотал портянку.

– Сломал? – Бояков с трудом сдерживал слезы.

Нога на глазах начала опухать в щиколотке.

– Не похоже. У меня такое раз было, когда ногу подвернул, – успокоил друга Пашка. – Надо ее хорошенько перевязать. Меня мама научила как. Терпи!

Тугой повязка получилась не сразу. Пашка несколько раз разматывал и снова заматывал портянку, пытаясь вспомнить, как нужно перевязывать в таких случаях ногу. Наконец получилось.

– Теперь главное – сапог напялить.

Едва сдерживая стоны, Ваньша обулся. Держась за товарища, с трудом встал.

Потом поднял с земли зайца.

– Ого! На шесть кило потянет точно! – Он сунул добычу в котомку.

Пашка подобрал ружье, закинул его за спину. Взвалил на себя котомку, хотя горе-охотник и протестовал: «Хочу нести зайца сам!» Медленно, ковыляя, они сделали несколько шагов. Ваньша морщился от боли, но терпел.

– Был бы перелом, не смог бы ты идти. Так что терпи давай! – успокаивал друга Пашка.

Ваньша показывал дорогу. Левой рукой он держался за Пашку и шел, припадая на больную левую ногу.

– Домой придем – отрежу тебе зайчатины. Суп сва́рите. Знаешь, какой вкусный из зайца суп! – пообещал Бояков.

– Иди давай! Про суп потом поговорим.

Пот застилал Ваньше глаза, но он шел.

– Если «счастливая» дробина попадется – смотри не выбрасывай, мне принеси.

– Обязательно! – пообещал Пашка.

Несколько раз они присаживались отдохнуть. Пашка смотрел на бледное лицо Ваньши и не мог понять: то ли слезы текут по его щекам, то ли пот. Наконец вдалеке показалась Юровка. И хотя мальчишки выбились из сил, они пошли быстрее, благо идти теперь приходилось не через спутанный бурьян и овраги, а по тропинке.

Вот и калитка у дома Бояковых. Ваньша посмотрел в окно и увидел братика, который что-то кричал и отчаянно махал руками.

– Что-то случилось! – охнул Ваньша.

Вдруг дверь отворилась, и из избы выскочил Петьша. Он бежал и кричал:

– Тятька вернулся! С войны вернулся! Насовсем!

Ваньша, забыв про больную ногу, бросился в дом.

Пашка зашел в сени, снял с плеч котомку и ружье, поставил их около двери и зашагал к своему дому.

21

Весть о том, что Степан Бояков вернулся с фронта – контуженый, с пустым рукавом на месте правой руки, – скоро облетела всю Юровку. К дому Бояковых потянулись односельчане. Кто-то принес несколько картошин, кто-то – немного керосина, чтобы было чем заправить лампу для семейного торжества, кто-то – бутыль самогона, чтобы отметить возвращение Степана.

Вечером, когда Пашка уже обсушился, отогрелся и выспался после охоты, к ним забежала Валентина Боякова.

Навстречу ей вышла бабушка Глаша:

– Здравствуй, Валя! Радость-то какая! – Женщины обнялись. – Проходи! Что ж ты стоишь?

– Я на минутку, пригласить вас всех к нам. – Валентина осталась стоять в дверях.

– Извини: Ваня на конюшне плуги правит. В последние дни совсем поздно приходит. А я на минутку забегу, со Степаном поздоровкаться, и Паша обязательно придет. – Глафира Сергеевна схватила глубокую миску. – Ты погоди минутку, я сейчас! – Она спустилась в погреб и принесла соленых груздей. – На-ка вот! Поставь на стол!

– Да у нас и так уже ставить некуда. – Валентина положила на табуретку сверток. – Ваньша говорит – обещал Пашке зайчатинки дать. Вот – принесла вам.

– Что ты! Что ты! – Глафира Сергеевна замахала руками.

– Бери, говорю. Не обижай.

Бабушка Глаша все же пыталась отказаться от мяса, но Валентина ни в какую не соглашалась унести его обратно:

– Ваньша узнает – сам на одной ноге сюда прискачет. Обещал, говорит, Пашке. Весь в отца. Степан такой же. Если что обещал… – Она неожиданно заплакала. – Молодец твой Пашка. Если бы не он, пропал бы сынок. Как бы он от Трохалёва болота до Юровки на одной ноге доковылял? А твой-то – и перевязку сделал, и про растяжение угадал. Врач из детдома ногу осмотрела – похвалила. Всё чин чинарём. Говорит, через неделю хоть пляши.

22

Когда Пашка пришел в дом Бояковых, веселье там было уже в полном разгаре.

Валентина, в своем лучшем платье, сидела во главе стола рядом со Степаном. На нем была солдатская гимнастерка. На груди блестела медаль «За отвагу». На одной коленке отца – слева – сидела Фрося, левой рукой он бережно поддерживал ее; на другой – Петьша. Пашку усадили за стол вместе с Дашей Панфиловой, Кольшей и Ваньшей. Кольша пришел к Бояковым со своей тальянкой. За столом было еще несколько человек – соседки.

Петьша теребил отцову медаль и спрашивал:

– Тятька, а за что тебе эту медаль дали? Ты что, Гитлера убил?

– Нет, сынок, я танк подбил. Вот этой самой рукой, вместо которой у меня теперь культя.

– Давайте выпьем за солдата Степана, вернувшегося домой! – Валентина встала.

Перед ребятами поставили кувшин с киселем. Они тоже чокнулись со взрослыми.

– Ты там, на фронте, моего мужика не встречал? – спросила Нюра Юровских, с надеждой глядя на Степана.

– Фронт, Нюра, большой. Почитай, вся страна воюет!

– Расскажи, Стёпа, как воевал? Что там, на фронте? Скоро ли немцев побьем? – Вопросы от женщин посыпались как горох.

– Военная тайна! – Степан был немногословен. – Но вы не сомневайтесь – побьем. Это раньше немец наступал, а теперь драпает.

– Тятька, а почему ты нам письма не писал? – Петьша чувствовал себя на коленке отца уверенно и задавал свои вопросы громко, чтобы слышали все.

Степан показал ему свой пустой рукав.

– Вот потому и не писал.

– Скажите… – Пашка с надеждой посмотрел на Степана. – Нам пришло извещение, что мой отец пропал без вести. Что это значит?

– А значит то, что никто его мертвым не видел. Во время боя разве что разберешь? Кого убило, кого контузило, кого землей засыпало… Ты сам-то веришь, что отец жив?

– Верю!

– Вот и верь. И никого не слушай.

– Да вы кушайте, кушайте! – Валентина оглядела гостей. – В кои-то веки. – Она смахнула со щеки непрошеную слезу. – Видишь, Стёпа, какие у нас соседи. Какой стол собрали! Не будь их. – Она посмотрела на мужа глазами, полными любви. – Ну, теперь заживем!

Даша, сидевшая рядом с Пашкой, чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Шутка ли! Это при ней к забору Бояковых подъехала телега Михалыча. Это она первая увидела, как к дому подошел мужчина в военной форме. Именно она побежала на ферму, чтобы сообщить радостную новость жене Степана, которая сразу же подхватилась и поспешила домой.

Посидели еще немного. После очередной рюмочки Валентина обернулась к ребятам:

– Кольша, «Катюшу»!

Тот развернул тальянку, склонил голову набок. Послышались первые аккорды, и Валентина запела. Голос у нее был на удивление чистый и звонкий, а лицо в этот момент даже помолодело. Зазвучали слова песни:

Кольша сыграл еще несколько песен: «Тучи над городом встали.», «Любимый город». На бис исполнил «У самовара я и моя Маша». Женщины и ребята ему охотно подпевали. Одна только младшая сестра Ваньши не пела. Она, сидя на отцовском колене, держала двумя руками здоровенную вареную картофелину и уплетала ее за обе щеки.

23

Пашка и Кольша провожали Дашу до бывшего клуба, в котором жили детдомовцы. По дороге говорили о том, какая радость для Бояковых – возвращение отца. Каждый примерял это событие к себе и верил, что «будет и на их улице праздник». Остановились у крыльца. Пашка протянул Даше руку. Она пожала ее. Следуя примеру приятеля, пожал руку девочки и Кольша.

– Ну пока! – Она обернулась к мальчишкам и скрылась за дверью.

Немного отойдя от здания клуба, Кольша вдруг остановился:

– Пашка, только ты не смейся, ладно? Вот скажи мне как друг: если тебе нравится девчонка, как ей об этом сказать?

– Так и сказать.

– А если она дураком назовет или всем вокруг разболтает?

– Если ты про Дашу, то не назовет и не разболтает. Она девчонка что надо. Надежный товарищ. А лучше всего о своих чувствах не говорить, а спеть. Ты вон как поешь и играешь! И цветы ей подари: они это любят.

– Где же я сейчас цветы найду? – Кольша был явно озадачен.

– Подожди пару недель. Чего тебе так загорелось!

– Понимаешь, я деревенский, а она городская. Не знаю, как там у них в городе положено.

– Так же, как и везде, – успокоил его Пашка. – Главное – не дрейфь. Если сдрейфишь, считай, пропало!

Мальчишки не знали, что Даша слышала их разговор. Она обнаружила, что случайно унесла в своем кармане игрушку Фроси, и решила отнести обратно. Было довольно темно, и Пашка с Кольшей ее не заметили.

Так, значит, для Пашки она только «надежный товарищ»! Даже советы другу стал давать, как за ней ухаживать. Даше стало так обидно и горько, что, забыв про игрушку, она побрела по улице куда глаза глядят и горько заплакала.

24

Наконец в двадцатых числах апреля погода в Зауралье уверенно повернула на тепло. Крутишка вскрылась – постепенно освободилась ото льда.

В ясный, погожий день Пашка с Кольшей, накопав в огороде червяков, отправились на рыбалку. Рыбалка была для жителей Юровки еще одним источником пропитания. Остановились там, где у берега росла плакучая ива.

Расположились метрах в десяти друг от друга. Кольша встал около ивы, начал удить. Как только он закидывал удочку, поплавок почти моментально уходил под воду. Кольша дергал удилище, подсекал и раз за разом вытаскивал из воды довольно увесистых окуньков – полосатых, темно-зеленых, с красными плавниками.

Поплавок Пашкиной удочки иногда тоже начинал дергаться, но попадались ему одни ерши – и то не очень крупные. Пашке ерши не нравились. Он хотел было выбросить одного (самого маленького) обратно в воду, но Кольша остановил друга:

– Тебе не нужно – мне отдай. Знаешь, какой от ершей навар? А без навара – какая уха?!

Пашка вытащил крючок, поменял червя, поплевал на него – на счастье, снова закинул удочку – подальше от берега. С тем же успехом: через пару минут на его крючке оказался очередной колючий разбойник.

– Кольша, а вот как так получается: у тебя – окуни с ладонь, а у меня – одна мелочь пузатая?

– Секрет надо знать! – загадочно улыбаясь, ответил Первушин. – Хочешь, местами поменяемся?

– Давай! – обрадовался Пашка.

Стоило Елисееву встать на место Кольши, как поплавок его моментально пошел ко дну. Пашка подсек – и через несколько мгновений в его руке трепетал здоровенный окунь. За полчаса он поймал с десяток окуньков – один краше другого.

Кольша за это же время отправил в свое ведро несколько ершей.

– Никак не пойму: как такое может быть? – Пашка с удивлением смотрел на друга.

– Только чур не трепать всем подряд! Тут под ивой ямка на дне. Я столько раз плавал, знаю. А окунь ходит стаями и любит ямки и углубления на дне.

Уха получилась знатная. Да и жареные окуньки были очень вкусными.

25

Поздно вечером – Пашка заканчивал делать уроки – с улицы стали доноситься странные звуки. Ударяли молотком о рельс. Он бросился к окну. По улице бежали люди, кто-то кричал:

– Пожар!

Дед Иван уже стоял в дверях.

– Я с тобой! – Пашка стал лихорадочно одеваться.

Мать и бабушка, встревоженные, тоже засобирались.

Однако Иван Иванович сухо, тоном, не терпящим возражений, распорядился:

– Оставайтесь дома! – Он опасался, что у Елены опять может случиться очередной сердечный приступ.

Уже через минуту Пашка с дедом были на улице. С собой взяли по ведру и лопату.

Языки пламени поднимались где-то около заброшенной часовни. Оттуда же разлетались искры – золотые светлячки. Вечер был безветренный, поэтому светлячки летели в основном вверх. Скоро стало ясно, что горел хлев, стоящий рядом с домом Овсянниковых. Марфа металась около закрытых ворот хлева, где заполошно кудахтали куры и тревожно блеяли овцы.

– Лампу керосиновую уронила! На крышу полезла, чтобы овцам соломы дать, кормить-то их уже нечем, и уронила! – кричала она. – Пропадет дом и овцы с курями!

Подойти к хлеву ближе чем на пять шагов было невозможно.

Тушили пожар все: деревенские женщины, юровские и детдомовские ребята, девушки-воспитательницы, выстроившиеся от колодца до хлева Овсянниковых. Они передавали из рук в руки ведра с водой. Это было сообщество людей, которых объединила общая беда. Городской ты или деревенский, стало неважно.

Расстояние от колодца до хлева было солидное – метров двести. Ближе всех к горящему хлеву находились Гриньша, Мишка Степанов, Юрик Ипатов и Степан Бояков. Пашка и дед Иван присоединились к ним: необходимо было постоянно меняться местами, заливая огонь водой, чтобы не загорелась одежда. Степан руководил тушением пожара: мальчишки поливали стены дома, а Кольша Первушин стоял на лестнице и опрокидывал на крышу, покрытую дранкой[45], ведро за ведром, их подавали детдомовцы и деревенские ребята. Когда Кольше становилось невмоготу от жара, его сменял Ваньша Бояков.

Гриньша сделал было попытку подойти к закрытым воротам хлева, заслоняя лицо рукавом, – куда там!

Вдруг к хлеву подбежал Валька Канищев. Поверх пальто он напялил телогрейку, на голову надел кроличью шапку-ушанку, на руки – толстые рукавицы.

– Лейте на меня воду! – закричал он.

На Вальку выплеснули пару ведер. Он сделал несколько шагов к бушующему пламени.

– С ума сошел?! – попытался остановить его дед Иван. – Сгоришь!

Но Канищев подбежал к воротам хлева и саданул по ним изо всех сил ногой.

Створки распахнулись. Несколько овец, блея, выскочили на улицу. Шерсть на них уже дымилась. Выпорхнуло несколько кур.

Валька рванул внутрь. Все охнули. Через несколько секунд он выскочил из хлева, держа в руках ягненка, который жалобно блеял.

В этот момент крыша хлева рухнула. Столб золотых искр взвился в небо.

Телогрейка и шапка на Канищеве дымились.

– Ну, парень, ты, видать, в рубашке родился! – Степан Бояков похлопал его по плечу. – Еще немного – и все. Кранты.

Валька, ничего не видя и не слыша, сел на землю, сорвал с головы шапку, отбросил в сторону. Гриньша помог ему стянуть телогрейку.

Бревна шипели, когда на них выливали очередное ведро воды. Дед Иван быстро орудовал лопатой, забрасывая еще горящие или тлеющие головешки землей.

Марфа Овсянникова ловила уцелевших кур и овец.

Благодаря общим усилиям дом Овсянниковых удалось отстоять. К счастью, он стоял на отшибе. На другие дома огонь не перекинулся.

– Цел? – Гриньша тяжело опустился рядом с Валькой, как только последние очаги пожара были ликвидированы.

– Кое-где поджарился, но на мне как на собаке.

– Держи! – Гриньша протянул Вальке руку. – Будем считать, что с этого дня мы с тобой друзья.

– Так я не один. Все детдомовские тушили!

– Если кто-то хотя бы пальцем ваших ребят тронет, голову оторву! – пообещал Гриньша, все еще держа протянутой руку.

Валька крепко пожал ее.

– Иди, Гриньша, бабке помогай. А то овец ваших волки растащат! – проходя мимо, крикнул Степан.

Утром следующего дня Марфа пришла в клуб. Она несла за ноги двух ощипанных кур.

– Вот! – сказала она Ирине Сергеевне, смущаясь. – Пусть детишки бульончику куриного поедят. Спасибо вам всем!

26

В последних числах апреля директор детского дома собрала всех воспитателей и ребят от десяти лет и старше.

– Я только что была у председателя колхоза. Нам выделяют землю под огороды. Будем сами для себя выращивать овощи.

– Так ведь нам большой огород нужен, Ирина Сергеевна. Вон нас сколько! – засомневались воспитательницы.

– Нам дадут то ли шесть, то ли восемь гектаров. Пока не решили…

– Ни фига себе! – Канищев присвистнул. – А это сколько? – О мерах измерения земли он имел самое приблизительное представление.

– Гектар – это сто соток; сотка – десять на десять метров, – просветила его директор.

– И мы это всё должны лопатами перекопать?! Нет уж, спасибо! Это без меня! – отреагировал на слова Дюжевой Валька.

– Колхозники нам помогут: выделят лошадь, на несколько дней дадут трактор.

– Так бы сразу и сказали! – Канищев повеселел. – Чур я на тракторе ездить буду, с ветерком. Руль я крутить умею.

– Почему это ты?! – возмутился Юрик. – Ты лучше всех, что ли?

– Тихо! Устроили из собрания балаган! Кому неинтересно, может идти колоть дрова и мыть полы. – Директриса обвела взглядом компанию Вальки. – Никто вас и близко к трактору не подпустит – это раз. Работа нам предстоит серьезная – это два. Но зато к осени у нас будут свои овощи – это три.

27

Апрель, хотя он и был насыщен событиями, промелькнул как-то удивительно быстро. Переводные экзамены ребята сдали. Разумеется, по-разному, но на второй год не остался никто.

Пашка стал подручным деда Ивана на конюшне и наравне со взрослыми участвовал в посевной кампании. Каждый день они с дедом привозили из Далматова в телеге, запряженной Звёздочкой, семенной картофель и семена овощей: капусты, моркови, свеклы, репы, брюквы…

Весь май – от рассвета и дотемна – жители Юровки и детдомовцы от мала до велика были заняты полевыми работами. Каждому нашлась работа по силам.

Хотя летом детдомовцы и ребята из Юровки работали очень много на полях и огородах, они успевали и в лес за грибами-ягодами сбегать, порыбалить, а потом искупаться в Крутишке, и даже собирались на вечёрки, где танцевали дотемна под гармошку. Лето есть лето: тепло, и солнце светит долго.

На одной из таких вечёрок Кольша, смущаясь, признался Даше Панфиловой, что она ему нравится, и подарил букет ландышей. Как и предсказывал Пашка, девочка отнеслась к признанию очень серьезно. Она и не думала поднимать Первушина на смех. Поднеся букет к лицу и вдыхая цветочный аромат, она смотрела на мальчишку и улыбалась. И Дашина улыбка могла означать только одно: Кольша ей тоже нравится.

Люба писала Пашке, что перешла в седьмой класс. Рассказывала о своей работе, о забавных случаях с ранеными. Не смогла сдержаться и пожаловалась на двоюродного братца: всем попрекает ее, житья не дает.

Читая эти строки, Пашка хмурился. И тут он вспомнил, что 21 июня у Любы день рождения. «Надо ехать в Шадринск!» – это стало его навязчивой идеей.

Когда в очередной раз Михалыч привез почту, Пашка попросил старика 21 июня довезти его до Далматова. Тот, почесав затылок, согласился:

– К шести часам приходи. Гляди – не опаздывай.

Что подарить Любе на день рождения, Пашка уже решил. Полевая клубника к этому времени отцвела, и ягод на пригорках было видимо-невидимо. В основном они были еще зелеными, но попадались среди них розовые и даже красные. И каждый день спелых ягод становилось все больше. Туесок[46] из бересты подходящего размера Пашка нашел в сарае.

28

Юровские мальчишки частенько крутились около конюшни, охотно помогали деду Ивану. Закладывали в кормушки сено, убирали навоз, чистили лошадей. Отношение к лошадям у деревенских ребят было трепетное.

Какое это было счастье – после трудов праведных промчаться по селу без седла на Савраске или Красавке! От быстрой езды дух захватывало. Особенно отчаянные отваживались сесть и на Буяна. Но тот был жеребцом норовистым, мог запросто укусить за колено, лягнуть или сбросить незадачливого наездника на полном ходу.

С началом войны большинство лошадей забрали для нужд фронта. И хотя в деревнях их осталось совсем мало, для мальчишек по-прежнему едва ли не главной летней радостью оставалось ночное[47].

Вот и сегодня вечером, после окончания полевых работ, ребята отправились кормить и поить лошадей. Днем бедным животным досаждали слепни и оводы.

Впереди всех на Буяне, поднимая пыль, скакал Гриньша. За ним, чуть поодаль, – Пашка с Юриком – на Звёздочке, Кольша и Ваньша – на Савраске и Саша – на Красавке. Замыкал шествие Валька на Кутузове. Рискуя попасть под копыта, отчаянно лая, компанию сопровождал пес Елисеевых Трезор.

Валька сначала отказывался садиться на мерина.

– Чего вы мне этого доходягу подсовываете? – разорялся он. – Я лучше на Буяна сяду.

– Ага! Так тебя Буян и подпустил к себе! – усмехнулся Гриньша. – Он чужого за версту чует.

– А вот мы сейчас посмотрим! – Валька приблизился к жеребцу.

Тот, глядя на Канищева разбойничьим карим глазом, прижал уши, попятился и оскалился.

– Щас как цапнет! – продолжал подтрунивать над Канищевым Гриньша. – Это он предупреждает: «Дуй отсюда, пока цел!»

Вальке поневоле пришлось сесть на мерина.

Излюбленным местом для ночного был заливной луг в пойме[48] Крутишки. Река в этом месте делала поворот, образуя широкое свободное пространство. Трава здесь всегда росла высокая и сочная. К тому же спуск к воде был пологим.

Мальчишки сбросили с себя одежду и, держа лошадей за повод, вошли в воду. Трезор, обожавший водные процедуры, составил им компанию. Лошади жадно, отфыркиваясь, пили воду.

Савраска между тем валялась на мелководье. Немного помедлив, ее примеру последовала Звёздочка. А потом не устояла и Красавка. Только Буян и Кутузов (не мужское это дело – валяться!), стоя по брюхо в воде, мотали головами.

Наконец, после того как ребята наигрались и наплескались сами и вымыли лошадей, все вышли из воды. Трезор долго отряхивался, брызги от него летели во все стороны. Гриньша, самый опытный в этом деле, стреножил[49] коней. Буян попытался было заартачиться, но парень сладил и с ним.

Место для костерка выбрали самое что ни на есть удобное: посреди нескольких поваленных деревьев. Кольша заранее наловил окуньков, Пашка притащил с собой котелок и немного пшена, Гриньша – соль и столовые ложки.

Ваньша вырезал рогатины и перекладину, чтобы повесить над костром котелок для ухи. В ночном они были не в первый раз, каждый знал, что надо делать.

Уже через полчаса дрова в костре весело потрескивали и уха начинала закипать. Трезор улегся рядом, положив голову на лапы, и не отрываясь смотрел на огонь. Ночное, как и для мальчишек, было для него настоящим праздником.

– Ваньша, а тятька-то что рассказывает? – начал разговор Кольша.

– Да мало что рассказывает. Не любит про это… Бает, что с французами под Москвой дрались. «Лягушатники» оказались вояками так себе, к нашим морозам они не привыкшие. Тятька говорил, холод собачий был, ниже тридцати градусов.

– А ты ничего не путаешь? – хмыкнул Пашка. – Мы с французами сто с лишним лет назад воевали.

– Ничего я не путаю. Ты что ж думаешь, с нами одни немцы воюют?

Трезор, поскуливая, подполз к Пашке и лег рядом с ним. Тот, запустив руку в густую шерсть четвероногого друга, ласково поглаживал его. По временам пес настораживался, поднимал голову, прислушиваясь к чему-то, а потом снова опускал морду на лапы.

– А ранило-то его где? – нарушил молчание Пашка.

– Там и ранило. Под Москвой. Танк на них попер, на их окоп. Тятя встал во весь рост, бросил гранату. Дальше ничего не помнит. Потом несколько месяцев по госпиталям…

Этот короткий рассказ Ваньши, человека немногословного, сына солдата, вернувшегося с войны, произвел на ребят сильное впечатление. Понимали: не врет.

Ночь была лунная, светлая. Над костром несколько раз пролетали летучие мыши. Было слышно, как тихонько, ровно журчит река, глухо шумит на перекатах да щиплют траву лошади. Время от времени в Крутишке била хвостом по воде крупная рыба. Трезор поднимал ухо, поворачивался на шум и снова клал голову на лапы.

– Скоро мы фашистов-то погоним? – спросил Гриньша.

– Тятька говорит: силен немец. Умеет драться. И танков-самолетов у него видимо-невидимо. Эта война надолго.

– Скорее б мне восемнадцать стукнуло! Очень хочется наподдать фрицам! – Гриньша посолил уху, поднес ложку ко рту. – Пусть еще поварится.

– Вместе пойдем, – подхватил разговор Валька. – Тоже дам им прикурить!

Красавка подошла к мальчишкам, положила голову на плечо Кольши. Тот ласково потрепал ее гриву:

– Хорошая Красавка! Хорошая!

Трезор несколько раз – для порядка – тявкнул на лошадь, но быстро успокоился и даже как будто задремал у ног хозяина.

– Немец, конечно, силен, но бить его можно! – продолжил разговор Саша, до поры до времени молчавший. – Отец писал, как он однажды схлестнулся с немецким асом. Тот весь хвост своего «мессера»[50] палочками[51] разрисовал – это он хвастался, сколько сбил наших самолетов. А у моего отца под кабиной на «ястребке»[52] всего пять звездочек.

Потрескивал сушняк в костерке. Ребята внимательно слушали Сашу.

– Немец нарочно поближе подлетел к самолету отца. Кивает на его кабину и показывает на хвост своего «мессера». Мол, разделаюсь сейчас с тобой в два счета. Опытный. Смеется, гад.

Ну и начали они фигуры высшего пилотажа выполнять. Пристроился немец в хвост к отцовскому самолету. Только на гашетку ему нажать – и все, амба. Но не тут-то было! Зря этот фриц раньше времени победу праздновал. Батя мой его перехитрил.

Саша замолчал. Сидел и смотрел на костер.

– А дальше-то что? – прервал молчание Ваньша.

– Бросил он машину вниз, а потом резко вверх – и пулеметной очередью прошил немцу брюхо. Тот даже с парашютом выпрыгнуть не успел.

– Так ему, гаду, и надо! Молодец твой батька! За всех наших летчиков отомстил! – подвел итог Сашиного рассказа Гриньша. – А твой отец что пишет? – Овсянников посмотрел на Кольшу.

– «Жив-здоров, воюю. Бью немецко-фашистских захватчиков. Победа будет за нами».

– Верно пишет! Самое главное! – Ваньша попробовал уху. – Всё. Можно ужинать.

29

20 июня, вечером, Лидия Николаевна сидела на крыльце своего дома, накинув платок и обхватив плечи руками. Она наслаждалась покоем и вдыхала настоянный на травах деревенский воздух. К ней подсел Пашка.

– Как же хорошо дышится! Какой здесь воздух! Эти волны теплого ветра – они словно обнимают…

Учительница сияющими глазами посмотрела на гостя.

– Лидия Николаевна, я завтра в Шадринск поеду. Постараюсь до ночи вернуться. Если задержусь, сообщите, пожалуйста, вечером маме. Кроме вас, никто знать не будет, где я.

– В Шадринск? – Учительница была очень удивлена. – А как ты туда доберешься? Это же такая даль! Километров восемьдесят отсюда.

– Семьдесят один, – уточнил Елисеев. – Двадцать шесть до Далматова и сорок пять до Шадринска по железной дороге. Как-нибудь доберусь.

– Что, так сильно нужно?

– Я обязательно должен завтра там быть. В Шадринске одна девочка живет, мы с ней вместе в теплушке ехали. Ее обижают, а заступиться некому.

– Представляю, что скажет твоя мама, если придется с ней объясняться… – вздохнула Лидия Николаевна. – Ладно, что с тобой поделаешь! Езжай в свой Шадринск, но обещай, что постараешься вернуться в тот же день.

30

Утро воскресенья, 21 июня, выдалось солнечным и теплым.

Пашка встал с постели в пять часов. Дед и бабушка уже ушли на работу. Мать крепко спала, даже не шелохнулась, пока он, стараясь не шуметь, собирал вещи и одевался. Вещмешок и туесок приготовил заранее. Накануне вынул из чемодана и положил туда рубашку поприличнее. Там же давно, еще с зимы, лежали Любины варежки, пришла пора отдать их.

Трезор, увидев хозяина, вылез, зевая, из будки, замахал приветливо хвостом и попытался лаем и повизгиванием выразить свой бурный восторг. Но мальчишка быстро угомонил пса.

Пашка ступал по утренней росе, оставляя на ней прерывистый след. В селе вовсю горланили петухи. Когда он вышел за околицу и направился к месту, которое давно приметил, легкий туман, лежавший в низинах, уже начинал рассеиваться. Для того чтобы набрать полный туесок спелой полевой клубники, понадобилось полчаса.

Едва Пашка успел закинуть в почтовую телегу мешок, как Михалыч дернул вожжами, закричал «но!», Зорька послушно взяла с места, мальчишка плюхнулся прямо в душистое сено. Полежал немного и сел рядом с возницей.

– И по какой такой надобности тебе в Далматово?

– Много будешь знать, дед, скоро состаришься! – бодро ответил ему Пашка.

– Да уж куда скорее! – хмыкнул возница. – Шестьдесят пять в этом году стукнуло. Знаю я все твои секреты. Они у тебя на лбу написаны.

– И чего у меня там написано? – Мальчишка с интересом смотрел на старика.

– А написано там, что ты к крале своей собрался! – Михалыч повернулся к Пашке – хотел полюбоваться его реакцией на свои слова. – Что? Попал?

– Откуда вы знаете?

– Что я, молодой, что ли, не был? – Дед засмеялся и тряхнул вожжами. Зорька послушно прибавила шаг. – Я к своей Матрене еще до империалистической, почти полвека назад, босиком за двадцать верст как ошпаренный бегал! А куда тебе в Далматове нужно? Могу подбросить, если недалеко.

– Мне на вокзал. Я в Шадринск еду.

– Ого! – Дед был явно озадачен таким поворотом дела. – И как ты туда, мил друг, попасть собираешься? Электрички в Шадринск не ходят, только военные поезда. А на них, брат, охрана с ружьями. И пешком по шпалам только к вечеру дойдешь, если, конечно, силенок хватит.

– Пока не знаю, – признался Пашка.

Дед задумался:

– Ладно. Посмотрим. Там видно будет.

31

Пашка с Михалычем, доставив письма и посылки в Далматовское почтовое отделение, приехали на железнодорожный вокзал. Они стояли на платформе, глядя вдаль, – не покажется ли поезд?..

Вдруг Михалыч оживился: к ним приближалась ручная дрезина[53].

– Семён, а Семён, внучка́ моего до Шадринска подбросьте!

Тот, кого старик называл Семёном, перестал налегать на ручку дрезины и посмотрел вверх. Его напарник, воспользовавшись передышкой, ветошью вытирал испачканные руки.

– Не положено!

– Так он вам поможет. Пацан работает – один из вас отдыхает. Красота!

– Может, он шпион какой – откуда мы знаем? А нас потом за него под трибунал?

– Да какой он шпиён! Из Юровки, говорю вам, парень. Внучок мой. Сами его, если хотите, расспросите.

– Ну и кого из Юровки ты знаешь? – Семён испытующе посмотрел на Пашку.

– Да всех знаю.

– Всех – это не ответ.

– Юровских деда Тимофея знаю. Лапти, корзинки плетет. Дочерей его тетю Нюру и тетю Груню знаю, с девчонками их на горке сколько раз катался.

– Ладно. Прыгай сюда! – Семён протянул мальчишке руку. – Только чур не ныть, что устал. Придется тебе физкультурой позаниматься. Это вот, – он кивнул на своего напарника, – Михаил. Для тебя – дядя Миша.

– Понял, дядя Семён! Только покажите, что делать нужно.

– Спасибо, Семён! – Михалыч был рад, что удалось пристроить мальчишку. – Пашка, а Пашка! Если что, так я завтра в четыре утра еду в Юровку. От почты.

Елисеев кивнул, положил рядом с собой мешок. Дрезина тронулась.

32

Потрудиться Пашке по дороге, конечно, пришлось. Но основную работу всё же мужики брали на себя. Пока ехали, навстречу им по соседнему полотну прогромыхал товарняк. Пашка заметил, что на одной из цистерн с горючим сидят мальчишки. Он долго смотрел им вслед.

– А ты так не езди. Сорваться запросто можно, – строго сказал Семён.

В первом часу дня они были уже в Шадринске.

– А как обратно будешь добираться? – поинтересовался у Пашки при расставании дядя Семён.

– Пока не знаю. Спасибо, что довезли!

– Ну, тут вопрос спорный, кто кого довез. Ты парень крепкий. – Дядя Михаил помолчал, раздумывая: предлагать или нет? – Вот что: мы обратно в ночь поедем, в одиннадцать часов отсюда же. Место запомнил?

– Запомнил.

– Смотри, ждать не будем. У нас всё строго по расписанию.

– Дядя Семён, не знаете, далеко отсюда до Октябрьской улицы?

– Да ты у людей спроси. Тебе здесь каждый скажет.

Пашка с колотящимся от волнения сердцем стучал в дверь квартиры № 4 дома 113 – двухэтажного невзрачного здания по Октябрьской улице. Дверь ему открыл заспанный парень лет четырнадцати. Он хмуро посмотрел на Елисеева.

– Чего в дверь колотишь – звонок же есть! – кивнул он на кнопку звонка.

Звонок, правда, был не один, а целых три – по числу семей, живущих в этой коммунальной квартире.

– Я не знал, что он у вас работает.

– На той неделе починили. – Парень нажал на звонок. Раздался дребезжащий звук. – Слыхал? – Борька нахально посмотрел на Елисеева. – Ну, говори, чё надо?

Он все меньше нравился Пашке.

– А Люба Никитина здесь живет?

– Любка-то? Здесь. А где ж еще? Только она сейчас в госпитале. Носит оттуда в дом всякую заразу.

Тут Елисеева осенило:

– Ты Борька, что ли? Брат Любы?

– Это у быков да у свиней такие погоняла. А я Борис. Для тебя, фраерок[54], Борис Сергеевич! А еще раз Борькой меня назовешь, в рыло получишь.

Парень уже собирался закрыть дверь прямо перед носом незваного гостя, но тот, переступив порог, толкнул наглеца в грудь.

– Вот что! – Пашка схватил его за грудки. – Главная зараза в этом доме – ты. Так что не бойся: к тебе чужая не пристанет. А Любу еще раз хоть пальцем тронешь – башку тебе оторву. Она в госпитале работает, помогает раненых в строй вернуть, чтобы они фашистов дальше били, а ты, здоровый лоб, матери на шею сел и ножки свесил!

– Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, пока я милицию не вызвал! – Борька вырвался из рук Пашки и злобно смотрел на незваного гостя.

– Так милиция по тебе давно плачет! Вот обрадуется, что Борька сам ее прямо на дом вызывает!

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не называл меня Борькой?!

Братец размахнулся – Пашка инстинктивно отшатнулся, и Борькин кулак лишь слегка задел его скулу. Елисеев в ответ быстро, сильно и точно – без замаха, как учил Кольша, – ударил соперника под дых. Тот согнулся; стоял, судорожно ловя ртом воздух. От него тошнотворно пахло махоркой.

– Добавить или хватит?

– Хватит… – прохрипел парень.

– Как скажешь. На всякий случай повторю: если еще хоть раз Любу обидишь, пеняй на себя. Приду и отбивную котлету из тебя сделаю. И ребят своих приведу. Ясно?

Борька не отвечал. Пашка посмотрел на него в упор:

– Я спрашиваю: ясно?

Парень кивнул.

– Как пройти к госпиталю, в котором Люба работает?

– Да иди ты!..

– Ладно! Сам найду. Без сопливых обойдемся.

Когда Пашка уходил, Борька стоял, прислонившись к стене, с опаской посматривая на невесть откуда взявшегося защитника Любы. Он решил, что это ее одноклассник.

33

До дома № 139 по улице Ленина, обычного двухэтажного кирпичного здания, где располагалось седьмое отделение Эвакуационного госпиталя № 1726, Пашка дошел за полчаса. У колонки во дворе умылся, переодел рубашку, пригладил растрепавшиеся волосы.

У входа он столкнулся с медсестрой.

– Скажите, а где можно найти Любу Никитину?

– Она сейчас в перевязочной, на втором этаже, – бросив беглый взгляд на Елисеева, ответила та.

Пашка поднялся на второй этаж, дошел до стеклянной двери, на которой висел лист бумаги с надписью, сделанной химическим карандашом: «Перевязочная». По коридору ходили медсестры, врачи и раненые – кто прихрамывая, кто на костылях, кто с палочкой, а кто и бодрым шагом.

Любу он увидел сразу же. Она была в белом халате, волосы ее были убраны под косынку. Девочка старательно – чтобы бинт ложился ровно – перевязывала ногу молоденькому солдату. Пашка смотрел на Фарфоровую Девочку, отмечая про себя, что за полгода, пока они не виделись, она изменилась. Заметно повзрослела.

Люба, словно почувствовав на себе его взгляд, посмотрела на дверь. Встретилась глазами с Пашкой. Удивилась, зажмурилась, покрутила головой – он не исчез. Не сводя с него глаз, по инерции начала наматывать бинт на ногу бойца гораздо выше, чем это было нужно. Солдат с недоумением смотрел на нее, не понимая, что происходит.

– Э… сестричка, что это с тобой?

Люба будто очнулась, склонилась над ногой раненого и стала делать перевязку заново. Закончив, она выскочила в коридор:

– Паша, здравствуй! Как же ты здесь очутился?

– На ковре-самолете прилетел. С днем рождения, Люба!

– Ой! Спасибо! А я и забыла о нем! Подожди, я скоро.

Она побежала в перевязочную, столкнулась в дверях с солдатом на костылях. Остановилась, пропуская его, повернулась к своему гостю:

– Никуда не уходи! Слышишь?!

Пашка, улыбаясь, кивнул: «Ну куда я теперь уйду?»

В это время по коридору медсестра везла на каталке бойца, который был без сознания.

– Эй, парень! – окликнула она Елисеева. – Отвези прооперированного в седьмую палату. Мне в операционную надо.

Мальчишка взялся за каталку, повез бойца с забинтованными ногами, глядя на номера палат в поисках нужной.

Когда Люба выбежала из перевязочной, Пашки нигде не было. Огляделась: уж не померещился ли он ей? И тут увидела его выходящим из палаты. Бросилась навстречу, обняла, уткнулась лицом в плечо. Мимо них проходили врачи и медсестры. Кто-то оборачивался, кто-то улыбался.

– Пашка! Ты здесь! Ты настоящий!

– А какой же еще? Ты плачешь? – Он почувствовал, что рубашка на его плече стала мокрой.

– Это от радости! – Люба вытерла слезы. – У нас сегодня очень много работы. Вчера привезли раненых. Ты… ты ведь подождешь меня?

– Подожду, конечно!

– Часа через два приходи сюда. Раньше не освобожусь.

Люба развернулась и быстро пошла в сторону перевязочной.

Пашка вышел из корпуса, напился воды из колонки и решил прогуляться по городу.

Коротая время, он бродил по Шадринску. За полгода парень отвык от городских улиц, поэтому многое здесь его удивляло: машины, в основном санитарные, с красными крестами; электрические фонари вдоль дороги; магазины – продуктовые и промтоварные; люди, спешащие куда-то с озабоченными лицами.

34

Елисеев вернулся к госпиталю, сел на скамейку около входа.

Наконец в дверях показалась Люба.

– Прости, я так задержалась!

– Да ладно!

Пашка достал из вещмешка туесок с полевой клубникой и, открыв крышку, протянул девочке:

– Это тебе!

Люба вдохнула ягодный аромат и посмотрела на мальчишку с восторгом и удивлением.

– Глазам своим не верю! Откуда?! – Она положила в рот одну ягодку и зажмурилась.

– В Юровке у леса на поляне растет.

– Какая сладкая и ароматная! Я ничего вкуснее никогда не ела. Спасибо!

– Кушай на здоровье.

Она съела еще несколько ягод. Пашка не мог отвести от нее глаз. Так долго он думал об этой встрече, готовился к ней, а сейчас не знал, что сказать.

– А помнишь… в теплушке ты не смогла найти свои варежки? – опомнился он. – Ну, когда вам нужно было сходить с поезда.

– До сих пор о них жалею, – призналась Люба, – мне их бабушка связала. Это память о ней.

– Закрой глаза на минутку. Я хочу показать тебе один фокус.

Она послушно закрыла глаза.

– Раз, два, три! Открывай!

– Этого не может быть! – Люба прижала варежки к груди. – Они же исчезли, пропали! Где ты их нашел?

– Потом как-нибудь расскажу, – пообещал Пашка.

Они гуляли по Шадринску, никуда не спеша, радуясь теплому вечеру, ясному небу и тому, что идут рядом. В небольшом сквере сели на лавочку.

– А помнишь, как мы с тобой сидели в теплушке в тот наш последний вечер? Я с тех пор мечтала о том, чтобы еще раз вот так посидеть с тобой и поговорить.

– Я тоже часто вспоминал тот вечер. А утром вас с бабушкой…

Люба заморгала, смахнула слезинку со щеки.

– А я ведь встретилась с мамой и папой две недели назад. Это была такая радость! Они привезли сюда раненых. Я целый день работала вместе с ними в госпитале. А ночью они уехали. Очень тяжело было расставаться. – Она помолчала. – Папа сказал, что теперь, скорее всего, они будут сюда приезжать.

– Это же здо́рово, что ты сможешь видеться с родителями!

– А ты? Как ты поживаешь?

Он стал рассказывать Любе о том, как они с Ваньшей и Кольшей добывали зерно в хомячьих норах; и о своих уроках рисования; и о том, как подружился с Юриком; и о тимуровском движении в Юровке.

– А ты знаешь, у нас в Шадринске тоже есть тимуровцы. Они нам в госпитале помогают.

– Правда? – обрадовался Пашка. – А что они у вас делают?

– Кормят раненых, читают им вслух газеты и книги, пишут их родным письма. На прошлой неделе концерт устроили. Песни пели, танцевали, стихи Константина Симонова читали. Ни один праздник без них не обходится!

– Мы тоже хотели в Юровке концерт устроить, но во время посевной было не до этого. Ничего! Обязательно устроим!

А потом Люба пригласила Пашку в гости. Ему совсем не хотелось еще раз встречаться с ее нахальным братцем, но и отказать он не смог. Решил: будь что будет.

Когда они подходили к ее дому, с другой стороны улицы туда же шел Борька. Увидев Пашку и Любу, он остановился. Убедившись, что они его не заметили, поспешил скрыться.

35

Тетя Света и ее дочь Наташа не так давно, уставшие, вернулись с огорода. У жителей Шадринска на окраине города были небольшие участки земли. Все понимали, что нужно самим позаботиться о запасах на долгую холодную зиму.

Тетя Света успела испечь пирог с зеленым луком и яйцом. Она-то не забыла про день рождения племянницы.

– У нас гости? Прекрасно! – встретила она Любу и Пашку. – Мойте руки и прошу к столу, пока пирог не остыл.

Люба поставила на праздничный стол туесок, открыла крышку. По всей комнате разлился аромат клубники. Наташа, увидев ягоды, запрыгала, захлопала в ладоши, схватила несколько штук – попробовать.

– Ой, какое чудо! – Тетя Света взяла туесок в руки. – Я видела, клубнику на улице с рук продают. Но где же столько денег взять!

Тетя тоже решила, что Паша – Любин одноклассник. Разубеждать ее они не стали.

– А мой охламон где-то шляется. Небось, опять ночью явится. Потом дрыхнуть будет весь день, засранец! И где его только черти носят! Обещал прийти на огород – помочь картошку окучивать. Как же! Держи карман… Быстрее сама все сделаешь, чем его дождешься.

– Мам, но ведь я же тебе помогаю!

– Ты моя помощница! Ну что бы я без тебя делала?! – Тетя Света поцеловала дочку в макушку. – И Любочка вот на работу устроилась. Уже полегче стало. Вы кушайте, кушайте. Сейчас чай подолью. Погорячее.

– Пирог – пальчики оближешь! – Пашка, наголодавшийся за день, уплетал второй кусок.

– На здоровье! – Тетка улыбнулась, подперла щеку рукой. – Как же до войны я всех угощать любила! Испеку, бывало, пирог и всем соседям разнесу. А сейчас. – Она махнула рукой. – С днем рождения, дорогая! Здоровья тебе и твоим родителям! И чтоб вам встретиться и уже никогда больше не расставаться.

Тетя Света поцеловала племянницу.

– Спасибо вам! – обняла ее Люба. – Я так рада, что вы меня к себе взяли, не бросили одну в Сарапуле.

Тетя всплакнула, на глазах у Любы тоже показались слезы.

– Ну а как же! Ты ведь родная нам. Налить тебе еще чаю? – Тетя Света посмотрела на гостя.

Пашка только сейчас заметил над Любиной кроватью рисунок, который подарил ей незадолго до расставания, – тот самый, с фарфоровой чашкой, которую Любина рука опускает в ведро с водой. Он был вставлен в самодельную деревянную рамку.

– Благодарю вас! – Пашка посмотрел на ходики: они показывали четверть одиннадцатого. Встал из-за стола. – За гостеприимство, за чай и за пирог. Поздно уже. Мне нужно идти.

Люба вскочила с места:

– Я провожу тебя!

– Если только до крыльца.

На ступеньках они обнялись.

– Ты еще приедешь?

– Постараюсь! Теперь дорогу знаю. – Пашка посмотрел ей в глаза: – Люба, прости, мне надо идти. Без пяти одиннадцать я должен уже быть на вокзале.

Она разомкнула руки, отпуская его.

– Спасибо тебе за этот день!

Он поцеловал девочку, смутился и поспешил уйти.

Люба еще немного постояла на крыльце, глядя ему вслед. Это был первый поцелуй в ее жизни.

И Пашка чувствовал себя на седьмом небе от счастья. После этой встречи Фарфоровая Девочка стала ему еще дороже и ближе. Он уходил с твердым решением приехать к ней снова.

36

В темном переулке к Елисееву подошли трое: Борька; парень лет шестнадцати, который был на полголовы выше Пашки; и еще один – помельче. Стало понятно, почему Борьки этим вечером не было дома.

– Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, – сплюнув Пашке под ноги, начал разговор верзила. – Куда разбежался, женишок?

Елисеев осмотрелся, оценивая ситуацию. Вокруг не было ни души. Он молча сделал несколько шагов назад, не сводя глаз со своих неприятелей, к стене какого-то сарая. (Кольша учил его: если нападает сразу несколько человек, нужно обезопасить спину.)

Боковым зрением Елисеев заметил: рядом с местом, где он остановился, в траве лежит кусок ржавой трубы. Он наступил на нее. Нащупал правой ногой ее край. Борька и его приятели, видимо, решили, что Пашка испугался, ищет пути отхода.

– Ну что ты топчешься, ты же не на танцах! Стой на месте! Мы по тебе так соскучились! – Борька растянул губы в кривой улыбке. – Сам извинишься за плохое поведение или тебе помочь?

– Борька, ты ж говорил, что я доходчиво тебе все растолковал. – Пашка был странно спокоен.

– Вадик, по-моему, он дерзит! – Борька посмотрел на своего великовозрастного приятеля.

– А мы его мигом отучим! – Ухмыляясь, тот стал подходить к Елисееву.

И тот увидел, как в руке соперника блеснуло лезвие ножа. Настоящего, бандитского, с выкидным лезвием. Верзила, судя по всему, был из тех, кто слов на ветер не бросал и действовал по принципу: вынул нож – режь. И Пашка это почувствовал. Он с усилием наступил на край трубы – та подскочила…

Вадик даже не успел глазом моргнуть – Пашка изо всех сил ударил его этой трубой по запястью. Парень охнул и выронил нож.

– Вот гад! – завыл он, держась за руку. – Руку мне сломал! Борька, Тимоха, что вы, гады, рты раззявили?

Борька попытался было броситься к ножу, но Елисеев опередил его, мигом наступив на рукоятку:

– Стоять!

Видя, что ситуация развивается не по задуманному сценарию, Тимоха, самый мелкий из нападавших, дал дёру. Пашка свистнул, глядя ему вслед. Вадик, воспользовавшись паузой, сделал попытку поднять нож здоровой рукой, но Пашка предостерегающе крутанул трубой перед его носом:

– Может, для симметрии и другую руку тебе укоротить?

Верзила, морщась от боли, отскочил в сторону. Елисеев поднял нож, закинул трубу за высокий забор и направился к братцу Любы, не сводя глаз с Вадика. Борька, обескураженный столь неожиданным поворотом, стал пятиться. Пашка убрал лезвие ножа, сунул его в карман, а правой схватил Борьку за грудки.

– Я вижу, с первого раза ты ничего не понял. Придется – для особо «понятливых» – объяснить еще!

И Пашка, как и в первый раз, ударил Борьку в солнечное сплетение и добавил еще – ребром ладони по шее.

– Теперь понял?

Борька, корчась от боли, закивал.

– Больше объяснять не надо?

Борька замотал головой.

– Ну как скажешь.

– Нож отдай, гад! – Вадик с ненавистью смотрел на Елисеева, придерживая правую руку левой и морщась от боли.

– Обойдешься. Это мой боевой трофей.

37

Лидия Николаевна надеялась, что Пашка вернется и ей не придется объясняться с его мамой. Но в десять часов вечера пришлось идти к Елисеевым.

– Здравствуйте, Елена Константиновна! – учительница зоологии вошла в сени.

– Лидия Николаевна, беда у нас! Паша пропал. Ума не приложу где…

– Он в Шадринск уехал. Просил сказать вам, если до вечера не вернется.

– В Шадринск?! – охнула Елена.

– Там что-то случилось с одной девочкой. Что именно, я не знаю, но ваш сын сказал, что иначе он поступить не может.

Елена была настолько ошеломлена словами коллеги, что некоторое время молча смотрела на нее, пытаясь осознать и принять услышанное. Наконец к ней вернулся дар речи:

– Лидия Николаевна! Вы же взрослый человек, учитель. В школе с детьми работаете! Почему же вы не остановили Павла? Почему сразу мне не сказали?

– Почему? – Муромцева внимательно посмотрела на Елену. – Если он поступил именно так, значит, другого выхода у него не было. И никто бы его не остановил: ни вы, ни я, ни кто-либо другой. Он уже может принимать самостоятельные решения и нести за них ответственность.

– Но вы не могли не понимать, что тут, у нас дома, творится, что мы не находим себе места, сходим с ума… Я все село перебаламутила, всех его друзей. Он же еще ребенок.

– Павел сказал мне, что сделает все от него зависящее, чтобы вернуться домой сегодня. Стало быть, просто не смог.

Лидия Николаевна дотронулась до руки Елены, посмотрела ей в глаза:

– Ваш сын – очень хороший, добрый человек. И он давно уже не ребенок. Во время войны дети взрослеют быстро.

38

Когда Пашка прибежал к условленному месту на вокзал, часы показывали две минуты двенадцатого. Он видел, как дядя Миша и дядя Семён, налегая на ручку, едут в сторону Далматова. Пашка окликнул их, да разве ж услышат!

Он вытер рукавом пот со лба, сел на скамейку и стал думать, как ему быть дальше. Пытаться дойти до Далматова по шпалам? Какое там! А если попробовать забраться в проходящий мимо поезд? Они с Мишкой несколько раз заскакивали в теплушку на ходу. Это не так уж трудно, если поезд идет медленно.

Где-то через полчаса мимо платформы промчался на большой скорости товарняк. Заскочить на ходу в этот состав было невозможно.

Похолодало. Елисеев, обхватив себя руками, сидел на скамейке. Незаметно для себя он задремал. Проснулся от того, что кто-то больно ударил его по плечу. Пашка вскочил. Первой мыслью его было, что это Борька или Вадик. Но оказалось, что его задел чемоданом один из пассажиров, выходивших из подошедшего к станции поезда, следовавшего в сторону Далматова. Люди шли по платформе, громко разговаривая и толкаясь.

Когда Пашка окончательно очнулся, поезд уже тронулся: стоянка в Шадринске была всего три минуты. Недолго думая, он бросился догонять состав, схватился рукой за поручень и вскочил на подножку.

39

В начале седьмого утра к дому Елисеевых подъехала почтовая телега. Михалыч слез с нее и разбудил крепко спящего на сене Пашку:

– Ваше благородие, извольте вставать!

Пашка открыл глаза, поднял всклокоченную голову. Он не сразу сообразил, где находится.

– Мешок свой не забудь! – Михалыч передал мальчишке его вещи.

– Спасибо вам!

– Н-н-но, любезная! – Возница тронул вожжи, и лошадка послушно покатила по дороге, ведущей в Уксянку.

Дед Иван как раз собирался идти на конюшню, но, услышав скрип колес и голоса на улице, вышел на крыльцо дома.

– Здоро́во, Пашка! – Он крепко пожал руку внука. Усмехнулся: – Устроил ты переполох. Ох и влетит тебе от матери!

– Здравствуй, дед! Ничего, я привычный.

– Два часа тебе, чтобы поспать. А потом дуй на конюшню. Дел полно.

Елена заснула в четвертом часу утра, когда уже начинало светать. Ее одолевали мысли о сыне и дочери. Сейчас она крепко спала, отвернувшись к стене.

Пашка быстро и почти бесшумно разделся, лег в постель и тут же провалился в сон.

Когда мать проснулась, она сразу же увидела крепко спящего сына, а затем – чашку Фарфоровой Девочки, стоявшую на подоконнике, рядом с его кроватью.

Елена смотрела на сына и думала о том, что он очень быстро, как-то незаметно для нее повзрослел. Это ее и радовало, и заставляло волноваться. Огорчало то, что за бесконечными школьными заботами и домашними делами она не уловила вот этот переход Пашки от поры детства к юношеству. Тот чем дальше, тем больше становился для нее непроницаемым. Елена оказалась к этому не готова.

Ее тревожило то, что сын решился на такую дальнюю поездку и доверился не ей, матери, а постороннему человеку. И в то же время Елена гордилась тем, что ее сын смог со всем справиться, хотя наверняка ему было очень непросто. Да, права была Лидия Николаевна, когда сказала, что Паше пришла пора самостоятельно принимать решения, а война – это время, когда дети взрослеют быстро. Когда взрослеют рано.

Сын заворочался, открыл глаза, посмотрел на мать.

– Паша, прошу тебя, пожалуйста, если в следующий раз ты решишь куда-нибудь ехать, обязательно сообщи мне об этом!

– А разве ты меня отпустишь?!

– Я постараюсь тебя понять.

Во взгляде матери Пашка увидел что-то новое, доселе незнакомое ему. И поверил в то, что она действительно хочет его понять.