Голодный год, пустые закрома,

На ветхой книжке штамп библиотечный…

А первая военная зима

Казалась необъятной, бесконечной.

Тяжелый год: то горе, то беда,

Пожаров дым, траншеи да воронки,

Пустые щи, и в хлебе лебеда,

И на казенных бланках похоронки.

1

Когда обоз с детьми приехал в Юровку, уже смеркалось. Из-за туч выглянул молодой месяц. Было очень тихо. Только в разных концах села лаяли собаки. Приятно пахло печным дымом.

Подводы остановились около клуба, куда решено было поместить лебедянский детдом. После того как всех детей отвели в помещение и вынесли из саней вещи, Елена попросила отвезти их с сыном на окраину села, на Заозёрный переулок. Там было всего несколько домов.

Пашка проснулся только тогда, когда сани подъехали к дому. Дед Иван выскочил из избы, обнял внука и невестку. Пес Трезор, узнавший Елену и Пашку, дружелюбно вилял хвостом и заливисто лаял, пытаясь встать на задние лапы и лизнуть мальчишку прямо в губы.

2

– А Надя-то где? – Это был первый после приветствий и объятий вопрос бабушки Глаши, когда Елена с Пашкой вошли в дом.

– В Москве осталась.

– Как – в Москве? Пошто ж ты ее одну оставила?..

– Потом расскажу, – прервала расспросы Елена.

– Ну дела – как сажа бела!.. Господи, какой худющий! Кожа да кости! – причитала Глафира Сергеевна, оглядывая внука со всех сторон. – И осунулся-то как! Да и ты – посмотри на себя – вся прозрачная стала.

– Ничего, были бы кости, а мясо нарастет, – пыталась отшучиваться Елена.

Она зачерпнула из кадки кружку воды, стала с жадностью пить. Затем устало присела на лавку.

– Нет ли писем от Николая?

– Как не быть? Есть. С месяц назад письмо пришло. И еще одно какое-то. Из Москвы. – Глафира Сергеевна повернулась к мужу: – Ваня, где письма? Ты их прятал.

Иван Иванович, только что вернувшийся с улицы (он принес охапку дров и свалил их у печки, снег с валенок смёл веником в сенях), достал из шкафа солдатский треугольник. Елена села за стол, торопливо развернула письмо от мужа, стала читать его.

– Слава богу, жив! – Она положила листок на стол. – Только не пишет, где воюет.

– А этого им писать не велено. Город Энск – и всё тут, – вступил в разговор Иван Иванович. – Дело известное. Военная тайна.

– Да знаю я… – Елена вернула письмо свекру. – И все-таки.

– И вот еще письмо. На твое имя. – Свекровь протянула конверт с московским штемпелем.

– От Нади?

– Не похоже. Другой почерк.

Елена распечатала конверт, стала читать:

«Здравствуйте, Елена Константиновна!

Пишет Вам Наталья, подруга вашей дочери Нади. Наверное, когда придет это письмо, Вы уже будете в Юровке.

У нас всё хорошо. Надя устроилась на работу в швейную мастерскую, получает рабочие карточки. Она молодчина, держится. Всё успевает. И сама работает, и мне помогает управляться с детьми. Что бы я без нее делала? С ее помощью мне удалось найти сыновей: Васю и Валерика. Так получилось, что, когда на вокзале садилась в поезд, я передала какой-то старушке Валерика, подсадила в вагон Васю, а поезд тронулся.

Я побежала за вагоном, но так и не смогла в него вскочить. Спасибо добрым людям, что догадались – ссадили детей, пока он от Москвы еще недалеко уехал. А так пропали бы мои мальчики.

Пишу вам в свободную минутку. У Нади таких минуток мало.

Когда сможет, обязательно Вам напишет.

Не беспокойтесь о ней! Она справится. И я ей, чем смогу, помогу.

С уважением Наталья Синицына».

Елена отложила письмо, задумалась. Потом сунула его обратно в конверт. «Вот как складывается жизнь… – размышляла она. – Как все переплетено». – И села писать мужу на фронт.

Пашка этим же вечером тоже написал письмо отцу.

3

– Всё, Глаша! Закончилась наша с тобой спокойная жизнь. Хотя какой там был спокой. – Дед Иван махнул рукой.

– Это ты про что, Ваня?

– Как про что? Про детдомовцев.

– Лена, вы ведь с ними ехали вместе. Что скажешь?

– Детский коллектив – это всегда проблемы. А если дети без родителей, то масса проблем. Но когда в сани садились, я заметила, как старшие помогали воспитательницам. Всё делали быстро и организованно. И директор у них – женщина толковая и опытная, мы с ней в одних санях ехали. Так что, думаю, все не так уж страшно.

– Всяко люди бают, а голод не тетка! – проронил загадочную фразу Иван Иванович. – Поживем – увидим. Повидал я на своем веку детдомовцев – на ходу подметки режут. Один на атасе стоит, чтобы не застукали, – трое тащат, что плохо лежит. Тоже всё делают быстро и организованно.

Помолчали. Каждый думал о своем.

– От кого письмо-то второе? – вдруг спохватилась бабушка Глаша.

– От Нади весточка. Пишут, всё у нее нормально. – Елена старалась быть предельно краткой.

– Ну и слава богу! – Глафира Сергеевна перекрестилась на красный угол избы, где раньше у них висела божница[8]. Она быстро, чтобы муж не заметил, вытерла глаза уголком платка.

– Ладно, хватит сырость разводить! – Дед Иван с молодости терпеть не мог женских слез. – Я, как знал, баньку сегодня истопил. Суббота все же! Собери, Глаша, нам с Пашкой, что надеть после бани. А потом вы с Леной попаритесь. Заодно и одежду вашу, в которой ехали, «прожарим».

4

После бани сели ужинать. Глафира Сергеевна наварила картошки в мундире, поставила на стол тарелку с солеными груздями и волнушками, ароматными и хрустящими. И таким вкусным все это показалось Пашке!

Деревенская картошка с конопляным маслом и солью не шла ни в какое сравнение с той, подгнившей, почерневшей, недоваренной, которую они ели в дороге.

– Ясное дело, со своего огорода картошечка! Одна к одной! – похвастался дед.

Он уже вскипятил самовар. Заварили чай из смородиновых листьев.

– Как же у вас тут хорошо! Прямо душой отдыхаю! – расчувствовалась Елена. – Всю дорогу на нервах. Ни одной минуты спокойной.

Пашка молча налегал на ужин. Дед Иван и баба Глаша не могли нарадоваться на внука.

– Очень вкусно! Спасибо! – Мальчишка вытер губы тыльной стороной ладони.

– Утром яичко выпьешь. Тепленькое, из-под курочки, – пообещала баба Глаша.

– Так тихо у вас тут… Отвыкли мы от тишины, – вдруг сказала Елена. – Будто и нет войны.

Дед с бабкой переглянулись. Глафира Сергеевна вздохнула, но не стала возражать невестке.

– Поели? Пора и на боковую! Поздно уже. Глаше рано утром в телятник, да и керосина в лампе на донышке, ишь чадит! – Дед прикрутил фитилек. – Того и гляди погаснет.

И у меня дел по горло. Вся конюшня, считай, на мне. Был помощник, да его на фронт отправили. Так что теперь за лошадками приглядывать и убирать в стойлах – всё я. Еще и быка приписали. Бонапартом зовут. И мерин есть. Кутузовым кличут.

5

А Пашка блаженно засыпа́л в своей постели в горнице.

Елисеевы жили в доме-пятистенке[9]. В нем было две комнаты: горница и жилая изба с большой русской печью.

Запахи и звуки в доме, знакомые Паше с раннего детства, убаюкивали его. Убаюкивало всё: и чистая простыня, и мягкая, уютная подушка, и пучки сушеной мяты, зверобоя и шалфея, висевшие в комнате под потолком. К тому же дед Иван от души попарил и отхлестал его в баньке березовым веником. Он был великий мастер этого дела.

«Как же здесь хорошо!» – это было последнее, о чем подумал Пашка, засыпая.

Ему приснилась их теплушка.

Он сидит на нарах вместе с Любой и Мишкой. Потрескивают дрова в буржуйке. Мишкина мама что-то напевает маленькому сыну, спящему у нее на руках. Рядом с Пашкой сидит Надя и рассматривает его рисунки, переворачивая страницы альбома.

«Ты, оказывается, хорошо рисуешь! Вот не знала!» – говорит Надя.

«А как ты здесь оказалась? Ты же осталась в Москве!» – удивляется и одновременно радуется ее появлению Пашка.

Надя прикладывает палец к губам, кивает куда-то позади себя и шепчет: «Только маме не говори, что я здесь! Она спит. Проснется – вот обрадуется…»

6

На следующий день в гости к Пашке пришел его друг Кольша Первушин.

– Здоро́во, Пашка! – Кольша крепко, по-мужски, стиснул руку друга. – Ребята наши привет тебе передают. Они на горке катаются.

– Спасибо! А я думал, что вы сейчас все в школе.

– Так сегодня воскресенье! Какие уроки? – удивился Кольша. – Тятька-то твой как, воюет?

– Добровольцем ушел. Броня[10] у него была, а он отказался.

– И правильно! Молодец! И мой воюет. Еще в июле пошел фашистов бить. Три письма уже прислал.

Кольша почесал затылок, взъерошил свою и без того буйную шевелюру и, почему-то придвинувшись к Пашке поближе, понизил голос почти до шепота:

– Слушай, Паш, ты с детдомовскими вместе в поезде ехал. Что за ребята? Наши бают: бандиты.

– Не было у нас в поезде никаких детдомовцев!

– Вы же вместе с ними в обозе приехали.

– Не помню я!

– Память, что ли, отшибло? – удивился Кольша.

– Как на вокзале в Далматове сидел – помню. А дальше все – темнота. Спал я.

Кольша полез в карман.

– Посмотри, что я принес!

Он протянул другу зоску[11]. Пашка схватил ее и поднес к носу – понюхать:

– Ух ты!

Пашка уловил знакомый с раннего детства запах овечьей шерсти.

– Это мы с тятькой вместе делали перед самой войной. Свинец я сам плавил. Портки себе еще прожег. – Первушин показал заплатку чуть выше колена. – Вот… видишь? Мамка их зашила, а тятька меня за портки ремнем угостил.

– Ну все, держись, Кольша! Теперь я тебя точно в зоску обыграю!

– Это мы еще посмотрим!

– А у меня вот что есть! – Елисеев вынул из-под подушки зажигалку.

– Настоящая? – Кольша с восхищением смотрел на вещицу.

– А то какая же! Только бензин кончился.

– Дай подержать! – Мальчишка покрутил зажигалку в руках. – У кого сменял?

– Подарок! Дед, с которым мы ехали в теплушке, подарил.

Первушин зачарованно смотрел на зажигалку. Покрутил колесико, высек искру. С сожалением вернул вещицу Пашке.

В горницу заглянул дед Иван.

– Ишь ты – из гильзы научились делать! Вещь хорошая. Это тебе не кремнем огонь добывать, когда спичек нет.

– Только бензин закончился.

– Буду в Далматове, попробую раздобыть. Тут и надо-то всего ничего.

– А пойдем сыграем в зоску! – предложил Пашка другу после ухода деда.

– Да какая сейчас игра! Холодно и снега по пузо. Потеряем.

Но москвичу так хотелось испытать свою ловкость, что Кольша вынужден был согласиться.

День был морозный, солнечный. Выйдя на улицу, Пашка на мгновение даже ослеп от сверкания снежных громад.

Трезор, увидев хозяина, с радостным лаем бросился к нему. Мальчишка, наклонившись к псу, погладил его, а тот лизнул его руку и стоял, виляя хвостом.

– Какой у вас снег белый! – Пашка с радостным изумлением смотрел вокруг. – Я и забыл, что он такой бывает.

– А какой же еще?! – удивился Кольша.

– Ты бы видел снег вдоль железной дороги. Грязный, серый. И вонючий. – Елисеев зачерпнул пригоршню снега и подбросил ее вверх. Смотрел, как снежинки переливаются на солнце.

Но из этой затеи – поиграть в зоску – ничего путного не вышло. Стоило Пашке пару раз подбросить пластину ногой, обутой в валенок, – она сразу же улетела в сугроб.

– Я тебе говорил! – Кольша укоризненно посмотрел на друга. – «Пойдем поиграем! Пойдем поиграем!» Давай теперь доставай!

Пришлось лезть в высоченный сугроб – искать зоску, а потом вытряхивать снег из валенок под шуточки приятеля. Пашке очень хотелось ответить Кольше, сказать что-нибудь эдакое, но он понимал, что кругом неправ. Поэтому терпел.

Кольша решил разрядить обстановку:

– Я свои салазки на горке оставил. На них сейчас Ваньша Бояков катается. Айда туда!

– Айда! – обрадовался Пашка. – Трезор, пошли с нами!

Пса не нужно было долго уговаривать. Он, то немного отставая от ребят, то обгоняя их, побежал к горке.

7

Излюбленным местом, где ребята из Юровки издавна катались на санках, салазках и прочих нехитрых приспособлениях, были берега реки Крутишки. Когда Пашка с Кольшей и Трезором пришли на горку, веселье там было в полном разгаре. Ваньша Бояков, Пашкин приятель, подбежал к ним сразу же, погладил Трезора.

– Привет, Пашка! Молодец, что приехал! – И протянул ему веревку от салазок. – Всё, я домой. Мамке на ферму идти, а мне с малыми нянчиться.

Мальчишки сели на салазки – и только ветер засвистел в ушах, зашипели полозья, снег поднялся столбом. Пес, заливисто лая, бежал рядом.

– Что, здо́рово, Пашка?! – Кольша обернулся к приятелю после того, как они остановились внизу, на льду Крутишки.

– Зыко[12]! Айда еще!

Пока Елисеев тащил салазки наверх, он успел разглядеть, из чего сделаны санки у других ребят: почти все – самодельные.

Несколько мальчишек катались с ледяной горки на ногах. Этих смельчаков на горке было двое-трое. Но поразил Пашку Васёк, мальчишка лет десяти: он съезжал на каком-то ледяном блине – то на пузе, то сидя на нем.

Васёк на самом деле развивал на горке невероятную скорость. На своей нехитрой ледянке он улетал к противоположному берегу Крутишки и только там останавливался.

Заметив Пашку, к ним подошел Гриньша Овсянников, пятнадцатилетний парень, местный заводила.

– Кого я вижу, и москвич здесь! – Гриньша дружелюбно похлопал Пашку по плечу. – А сеструха-то твоя где?

– В Москве она. На работу устроилась.

– Как там Москва? Говорят, бомбят?

– Бомбят… – вздохнул Елисеев. – В подвалах и в бомбоубежищах люди прячутся. Зажигательные бомбы на крыши домов фрицы с самолетов кидают, сирена почти каждую ночь воет: «Граждане, воздушная тревога!»

Ребята побросали санки, со всех сторон обступили Пашку.

– А ты сам видел, как бомбят? Наверное, страшно? – спросил Елисеева Васёк.

– Еще бы! Идешь из бомбоубежища и видишь разрушенные дома. Обои разноцветные на стенах висят, двери открываются и закрываются, даже слышно, как скрипят и хлопают, а половину дома как ножом срезало.

8

Елена убиралась в горнице, когда услышала пронзительный женский крик, доносившийся с улицы. Она выглянула в окошко: голосила соседка. Сбежавшиеся из ближайших домов бабы отвели ее в дом к перепуганным детям.

– Что это она? – Елена повернулась к свекрови.

– Похоронка проклятая. У Евдокии у этой четверо мальчишек. Как теперь их ро́стить, поднимать без отца? – Баба Глаша вздохнула. – Недели две назад Дарье Локшиной пришла. Она десять дней молчала. Ни словечка. Как окаменела. Шутка ли! С тремя детьми мал мала меньше осталась. Младшенькая за полгода до войны родилась. – Глафира Сергеевна промокнула глаза платком. – А в ноябре Лукерье, что рядом с клубом живет, принесли похоронку. Они с мужем, Василием, только в мае свадьбу сыграли. Бедная почтальонша наша Клавдия Ниловна! По штампу казенному сразу понимает, что это за письмо. А ничего не поделаешь…

– Да, работка у нее! Будто это она виновата, что мужиков на войне убивают! – вздохнула Елена.

9

– Нет-нет, Елена Константиновна! Даже не уговаривайте!

Пашка с мамой сидели в кабинете директора школы Матвея Семёновича Костюхина. Он был в полном смысле слова человеком непреклонным. Если уж что задумал, от своего решения не отступался. Хотя ему недавно исполнилось шестьдесят пять лет, выглядел он гораздо моложе. Учителем математики Костюхин был строгим, но справедливым. Да и директором стал таким же. В школе его уважали и побаивались, за глаза называли Басалыгой[13]. Прозвище это накрепко прикипело к нему много лет назад. Трудно сказать почему: то ли Матвей Семёнович был твердым, как кость, то ли для многих хулиганистых подростков он давно и прочно стал костью в горле. А может, виной тому была его фамилия.

На лбу у него был глубокий шрам – след от сабельного ранения, полученного им в марте 1919 года в бою под Уральском. Воевал он в составе легендарной 25-й стрелковой дивизии под командованием Василия Ивановича Чапаева. Любимой его присказкой была такая: «Гулял по Уралу Чапаев-герой.»[14] Когда он бывал в хорошем настроении, мурлыкал себе под нос мотивчик этой песни. По школе всегда ходил в солдатской гимнастерке и галифе. Орден Красного Знамени, полученный незадолго до ранения из рук самого́ Чапаева, не снимал никогда. Воевал он много лет – еще с империалистической. Был несколько раз тяжело ранен.

– Павел будет учиться с ребятами из детдома. Это мое окончательное решение, – тоном, не терпящим возражений, заявил директор.

Пашка, который пришел с матерью, хотел было что-то возразить, даже рот уже открыл, но Елена толкнула его в бок: дескать, помолчи!

– Ну как же так? Он же знает местных ребят, со многими дружит. Ему будет комфортнее учиться с детьми из Юровки.

– Первые полгода шестого[15] класса Павел пропустил. Понимаю: не по своей вине. Но все же пропустил. А о комфорте, уважаемая Елена Константиновна, на долгое время нам всем придется забыть.

– Он нагонит, обещаю вам! Я сама буду с ним заниматься. – Пашкина мама старалась говорить как можно убедительнее.

– Я в Москве занимался по учебникам шестого класса. Мама мне приносила.

– Занимался, говоришь? Скажи мне, как разделить дробь на дробь?

– Числитель первой дроби умножить на знаменатель второй, а знаменатель первой – на числитель второй, – без особых раздумий ответил Елисеев.

– Правильно.

Мальчишка заметно приободрился. Директор задумался.

– А теперь найди, пожалуйста, три процента от числа пятьсот двадцать.

Пашка растерянно взглянул на мать. Та отвела глаза.

– Ясно. Проценты вы с мамой еще не проходили. – Костюхин повернулся к Елене: – Вам, голубушка, предстоит работать в школе в две смены – с местными ребятами и детьми из детского дома. Преподавать, кроме немецкого языка, русский и литературу. Словесника у нас в школе нет уже больше месяца.

– А где же Клавдия Петровна?

– Умерла.

Елена тяжело вздохнула.

– Так что вам придется нагонять. И немецкого языка у нас уже полгода нет, – продолжил Матвей Семёнович. – До войны сюда раз в неделю из Уксянки Клара Генриховна приезжала. Теперь не на чем стало возить ее. Кроме «шпрехен зи дойч?»[16], «гутен морген»[17] и «хенде хох»[18] наши балбесы, думаю, вряд ли что помнят. Так что времени заниматься всеми предметами школьной программы с сыном у вас не будет.

– Может, он возьмет учебники и дома нагонит в каникулы?

– А вот учебников у нас на всех нет. Как и много другого, в том числе и тетрадей. Обещали прислать, но… когда еще дождемся?

– Этого я не знала. – Елена заметно расстроилась.

– Дети из лебедянского детского дома так же, как и ваш сын, первое полугодие пропустили. Вот пусть вместе с ними и учится. Будет в ускоренном темпе проходить все предметы. Сразу после зимних каникул милости просим.

Елисеева, однако, не спешила покидать кабинет директора.

– Что-то еще? – Костюхин посмотрел на учительницу.

– Хочу вас предупредить: я никогда не преподавала русский язык и литературу. Тем более без учебников.

– Я тоже много чего раньше не делал. Но вот приходится. И завхозом работать, и агентом по снабжению, и военным делом с учениками заниматься: маршировать, стрелять, винтовку собирать и разбирать, гранату бросать. – И скороговоркой добавил: – «Гулял по Уралу Чапаев-герой».

– Честно скажу, к этому я не была готова.

– Ничего. Справитесь. Оформляйтесь. Пообщайтесь с нашим завучем, Зинаидой Петровной. Она человек толковый и опытный. Вы наверняка с ней знакомы.

Елена кивнула.

– Кроме нас, уважаемая коллега, этих детей учить все равно некому. Учебные пособия, методички по русскому языку можете взять в седьмом кабинете на первом этаже. Клавдия Петровна успела всё приготовить к учебному году. А сейчас, – он встал, всем своим видом показывая, что разговор окончен, – извините, у меня урок. Прошу вас выйти на работу в четверг. Два дня даю на подготовку. Больше, сами понимаете, не могу.

Пашка понуро поплелся к двери.

– Павел, не вешай нос! Ты парень умный. Обязательно справишься! – приободрил мальчишку директор.

10

Елена Константиновна осталась в школе, а Пашка пошел знакомиться с ребятами из детдома, с которыми ему предстояло учиться в одном классе.

У колодца-журавля[19] он увидел мальчика и девочку примерно его возраста. Ребята пытались вытащить ведро из колодца за обледенелый шест, но у них ничего не получалось: шест скользил в их руках. Да и площадка вокруг колодца была очень скользкой: набирая воду, дети и жители села ее невольно проливали, а мороз в этот день завернул нешуточный.

– Вы из Лебедяни?

Ребята кивнули.

– Меня Пашкой зовут.

– Меня Дашей. А вот это мой брат. – Девочка кивнула в сторону паренька. – Мы двойняшки.

– Саша, – представился тот и, протянув руку для знакомства, с гордостью добавил: – Панфилов.

– Ваш отец генерал Панфилов?!

– Нет, мы однофамильцы, – ответила Даша, бросив укоризненный взгляд на брата. – Мы сегодня дежурные. Вот – послали за водой.

– Давайте покажу вам, как нужно!

Пашка взялся за жердь – деревянный рычаг, – с легкостью опустил его почти до земли – и полное до краев ведро показалось над колодцем.

– Видите? И никаких особых усилий. Теперь, пока я держу, нужно перехватить ведро и перелить воду.

Саша так и сделал. Но немного все же расплескал.

– Ничего. У меня тоже сразу не получалось.

– Неужели так просто? Что, и у меня получится? – засомневалась Даша.

– А ты попробуй! – усмехнулся Пашка.

Девочка взялась за рычаг; Саша ждал, когда появится ведро, чтобы перехватить его. На этот раз ему удалось это сделать.

– Спасибо тебе! – Даша запрыгала от радости, но поскользнулась и упала. Пашка помог ей подняться.

– Вы из какого класса?

– Из шестого.

– Значит, вместе учиться будем. Как вы тут устроились?

– Нормально. Уж куда лучше, чем в теплушке! – улыбнулась Даша. – А пойдем с нами, с ребятами познакомишься.

– Только воды во второе ведро дольем. А то нас засмеют, если с полупустыми вернемся! – остановил сестру Саша. – Вообще-то мы и раньше ходили за водой, но у нас в Лебедяни была колонка на улице. Там все легко: нажал на ручку – и вода сама льется.

11

В клубе еще за месяц до приезда детского дома плотники сколотили перегородки, разделив помещение на отдельные комнаты. Нашлось место и для зала. В столовой смастерили длинные столы и скамейки. От свежего дерева стало светло и празднично. В спальнях мальчиков и девочек вместо кроватей были сооружены двухъярусные нары, на которых лежали матрасы, набитые соломой. Подушек не было. Вместо них дети клали под головы вещевые мешки. Дошколят из Лебедяни разместили в бывшем медпункте.

Стоило Пашке переступить порог клуба, как он почувствовал резкий запах керосина. «Дело пахнет керосином» – невольно вспомнилась ему любимая присказка отца. Тот произносил эту фразу, когда ситуация грозила серьезными неприятностями. Но еще больше Пашку поразила куча-мала из дерущихся мальчишек восьми – двенадцати лет и то, что все они были совершенно лысыми. Он обернулся, посмотрел на Сашу и Дашу, которые раздевались у порога. Но в этот момент в их сторону полетел валенок, пущенный парнишкой лет девяти. Елисеев еле увернулся. Другой мальчишка, размахивая валенком, подскочил к Саше и, сорвав с него шапку, закричал:

– Лысый, лысый, пойди попысай!

– Уж лучше быть дураком, чем лысым, – ответил Саша Панфилов, проведя рукой по своей бритой макушке.

– Это почему? – с улыбкой спросил Пашка.

– Не так заметно!

Елисеев засмеялся:

– А почему у вас все лысые и керосином пахнет?

– Вшей у нас выводят. Врач Ольга Васильевна велела. По дороге набрались. Вот и постригли всех под машинку. А воспитательницы не хотят стричься и керосином волосы моют. Вон в той комнате. – Саша указал на одну из дверей.

Но тут с Пашки сорвали шапку. Он и не заметил, как сзади к нему развязной походкой подошел подросток лет пятнадцати со скособоченным вправо носом (кто-то, видимо, во время драки неплохо врезал нему слева) – Валька Канищев, по кличке Конь, местный заправила, второгодник, самый сильный и наглый из всех детдомовцев. По возрасту парень должен был учиться в восьмом классе, но дважды – в пятом и шестом – школьную премудрость одолеть так и не смог. Конем его назвали не из-за внешнего сходства с лошадью, а из-за фамилии. К тому же он не смеялся, а ржал, как конь.

– А кто не лысый, тот дурак! – Валька дернул Пашку за чуб.

– Смешно дураку, что нос на боку! – отпарировал тот.

– Чё?! Чё ты сказал? А ну повтори!

– Ты глухой, что ли? – поинтересовался Елисеев.

Канищев толкнул Пашку, и тот полетел на мальчишек, возившихся на полу. Валька заржал. В этот момент из спальни старших мальчиков вышла Дюжева.

– Канищев, опять драку затеял? – Ирина Сергеевна строго посмотрела на подростка.

– А чего этот лохматый здесь делает? – кивнул тот на Елисеева.

– Иди в вашей спальне порядок наводи! Устроили кавардак, – спровадила Вальку директриса.

– Павел, ты, что ли? – всматривалась она в знакомое лицо.

– Здрасьте! Можно попросить у вас машинку для стрижки волос?

– Вечером зайди. Нам сегодня еще малышей стричь.

Дюжева пошла по коридору.

– А ну встали с пола! – прикрикнула она на пацанят.

Те стали подниматься, отряхиваться.

Елисеев пошел к двери. Там его уже поджидал Канищев. Он показал кулак и пообещал:

– Ты у меня еще получишь, Лохматый!

Пашка ничего не ответил, натянул на голову шапку и вышел. Он понимал, что продолжения мужского разговора с Канищевым не избежать и что учиться в одном классе с детдомовцами ему будет ох как непросто.

12

А в спальне девочек между тем происходили драматичные события. Катя Мельникова, девочка лет тринадцати, рыдала, уткнувшись лицом в подушку, горько и безутешно. Голова Кати была повязана старым застиранным платком. Когда к ней подсела Даша Панфилова и, стараясь утешить, погладила по голове, платок сполз, показался стриженный под ноль затылок. Катя повернула к Даше заплаканное лицо.

– Да не убивайся ты так. Отрастут твои косы…

– Когда они еще отрастут! – сквозь слезы проговорила Катя. – Тебе хорошо: у тебя волосы на месте!

– Что я, виновата, что у меня вши не заводятся? Ну хочешь, я тоже под машинку постригусь?

– Вот еще! Даже не думай! – Мельникова села на кровати.

– А давай, я тебе свой платок подарю? У меня еще шаль есть, бабушкина.

Катя кивнула. Даша сняла с головы голубой платок и отдала его Кате.

13

Утром Пашка проснулся от ощущения, что кто-то пристально на него смотрит. Открыл глаза – так и есть: усатый-полосатый кот Матрос (за эти полосы он свою кличку и получил) пристроился на табуретке и не мигая смотрел на мальчишку своими зелеными разбойничьими глазами. Пашка его погладил – кот замурлыкал.

Матрос был потомственным крысоловом. Все его предки с давних пор боролись в Юровке с серыми разбойницами. Во время войны охотничьи навыки спасали кота от голода. Крыс и мышей он ловил исправно. Переходил, так сказать, на самопрокорм.

– Ишь мырга́ет[20], старается! – Бабушка Глаша заглянула в горницу, приоткрыв дверь. Она только что вернулась из телятника. – Ой, а где ж ты свои волосы-то потерял?

Пашка совсем забыл, что вчера вечером уговорил воспитательницу детского дома Свету постричь его наголо. Он вскочил с кровати, подбежал к зеркалу: «Ну и рожа!» Погримасничал и пошел умываться.

– Какой же ты смешной лысый! – Глафира Сергеевна улыбнулась. Елисеевы сидели вчетвером за столом и завтракали. – И зачем надо было под машинку стричься? Холодно ж на улице, а вошек мы у тебя бы и так всех повывели.

– Детдомовские под машинку стрижены, – объяснил Пашка. – Зачем мне от них отличаться? В одном же классе учиться будем.

– Да пусть делает что хочет! – махнула рукой Елена.

– Мама, только пусть никто в нашем классе не знает, что я твой сын.

– Думаешь, это возможно? – улыбнулась Елена.

– Нужно постараться. Иначе детдомовцы меня затюкают.

Бабушка положила на блюдечко два яйца.

– Выпейте-ка по яичку, пока тепленькие, из-под курочки!

– А себе что ж не положили?! – удивилась Елена.

– Так их всего два. Курицы-то у нас теперь только две.

Пашка проколол скорлупу с двух сторон и выпил содержимое.

– Это тебе не магазинное! – улыбнулся дед. – Не то что ваши, московские!

– Ну почему же? – возразила свекру Елена. – В Москве тоже вкусные.

– Тоже у Серёжи! – засмеялся дед Иван. – А у нас высший сорт!

– А почему у вас всего две курицы осталось? – спросил внук.

Дед с бабкой переглянулись.

– Так кормить их нечем. За трудодни[21] в этот раз совсем мало зерна выдали, – вздохнула бабушка. – Чечевицу дали, горох и зерна пару пудов. Весной петушка заведем, цыплятки пойдут. А сейчас, как говорится, чем богаты…

– А куда овцы-то ваши делись? У вас же овцы были, – вспомнила Елена.

– Были да сплыли, – загадочно усмехнулся дед. – Всё на фронт отправляем. Всю пшеницу и рожь, даже семенную, наш колхоз сдал.

– А что же сеять весной будете? – тихо спросила Елена. Она положила яйцо обратно на тарелку.

– Обещают к посевной выдать. Эх! Где наша не пропадала! – Дед подмигнул Пашке: – На-ка вот это, попробуй!

Дед разломил лепешку, только что вынутую из печи, и протянул внуку. Тот долго с удивлением разглядывал ее.

– А почему она зеленая?

– Лебеда это зеленая и крапива. На огороде у нас растет. Неужели не помнишь?

– Так вы что, вместо хлеба лебеду едите?! – Пашка был поражен этим открытием.

– «Не то беда, что во ржи лебеда, а то беда, когда ни ржи, ни лебеды» – пословица такая! – улыбнулся дед. – Правильная пословица. И корень лопуха сушеный, и крапива, и лебеда, и мокрица – трава такая – всё в ход идет. Весной – первое дело, пока урожая нет. Прошлым летом насушили, так и зимой не пропадем.

– «Крапива да лебеда Россию спасали завсегда» – так бают, – вступила в разговор Глафира Сергеевна. – У нас детский дом из Лебедяни… – Она достала из печки чугунок, сняла с него крышку, разложила по тарелкам кашу. – Так вот. И каша эта лебедянь называется. Или, еще есть название, лебедовая каша. Из семян лебеды. Во как! Конопляное масло, каша из лебеды – они и выручают.

Бабушка Глаша встала из-за стола, пошла в горницу.

– А как же магазин? – Пашка удивленно посмотрел на деда.

– Сельмаг, что в бывшей часовне был, года полтора как закрыли. Так что надеемся теперь только на себя. Как потопаешь, так и полопаешь.

Дед собрал со стола крошки, отправил их в рот. Внук доел кашу и тщательно облизал ложку.

«Хлеб нужен фронту, как оружие!» – эта надпись часто встречалась на плакатах военных лет. После потери в начале войны аграрных регионов: Украины, а затем Кубани и в целом юга России – продовольственные запасы, а также урожай 1941 года, который мог стать рекордным, были либо уничтожены, либо достались Германии. Первое, что делали немецкие захватчики летом 1941-го, – эшелонами вывозили хлеб. А летом 1942 года урожай на юге России погиб в ходе наступления гитлеровцев на Волгу и Кавказ, где хлебные поля «вспахали» бомбы, мины и снаряды.

14

Пашка долго ворочался в своей постели, но заснуть не смог. Мальчишке открылся иной, совершенно новый мир, отличный от того, к которому он привык во время нескольких летних, довоенных приездов в Юровку.

Лозунг «всё для фронта, всё для победы» здесь, в селе, вдруг обрел для него свой суровый и грозный смысл. Оказывается, никуда от войны они с мамой не уехали, хотя в Зауралье не стреляли пушки и не было бомбежек.

Люди работали за трудодни, сдавали государству последнее, сами голодали, ели хлеб из сушеной крапивы и лебеды. Иначе, малой кровью, победить в этой войне было невозможно.

15

Первую неделю после приезда детского дома в Юровку ребятам давали возможность отоспаться, привыкнуть к новому месту. Но уже 22 декабря утро в спальне старших мальчиков началось по-армейски – с побудки.

– Через пять минут общее построение в коридоре! – с этими словами директор покинула спальню.

Сонные, еще не вполне отошедшие от сна мальчишки – все пятнадцать в возрасте от двенадцати до пятнадцати лет – выстроились в коридоре. Кроме директора и воспитателей парад детдомовцев-«гвардейцев» принимал Иван Иванович Елисеев.

– Ребята, с сегодняшнего дня наш детский дом будет сам обеспечивать себя дровами. – Дюжева сделала небольшую паузу. – Запаса, который сделали для нас колхозники, осталось максимум на три дня.

Восторга это сообщение у мальчишек не вызвало.

– Нам выделили участок леса – делянку. Где она находится и как мы будем добывать дрова, вам объяснит Иван Иванович Елисеев. – Ирина Сергеевна повернулась в его сторону. – Дрова нужны для отопления не только клуба и бани, но и комнат малышей в медпункте. У них тоже дров почти не осталось.

– Парни, вы уже не дети! – начал свою речь Елисеев. – Должны понимать, что к чему. – Он оглядел свое воинство. – Догадываетесь, откуда дрова берутся?

– Из леса, вестимо, – решил показать свою осведомленность Мишка Степанов, правая рука Вальки Канищева.

– Молодец, соображаешь. Сейчас трое из вас поедут со мной в лес. Покажу вам, как пилить березы. От березы жар самый лучший.

Дед Иван придирчиво осмотрел ребят и ткнул пальцем в нескольких из них: в Вальку, Мишку и Сашу Панфилова.

– Вот эти поедут со мной. Остальные должны изготовить ко́злы, на которых будем пилить чурбаки. Пилы и топоры есть. Имущество колхозное, денег стоит. Берегите! Одни ко́злы я привез – для примера. Кольша Первушин покажет вам, как сделать такие же. Это парень наш, юровский.

– А мы что, рыжие? – возмутился Мишка Степанов. – Или козлы, чтобы делать козлы? Все спят, а мы корячиться за всех на таком холоде будем?

– Теперь, кто из вас рыжий, а кто срыжа блондинистый, не узнать. Волосы сначала должны отрасти. Так что со мной поедут те, кого я назвал! А вот эти четверо, – дед показал на других ребят, – поедут со мной во второй партии.

– А на чем поедем? На тракторе? – поинтересовался Валька Канищев.

– Ишь разбежался! На тракторе! – Дед хмыкнул. – На санях. Дровнями[22] такие сани называются. Вот тебя, дружок, в них и запряжем.

– Не-е, я не бык.

– Правильно, ты не бык, ты у нас Конь. – Мишка заржал по-лошадиному, подражая Вальке, и толкнул его в бок.

– На себя посмотри, Буратино! – Кличку Буратино Степанову дали в детдоме из-за его длинного носа.

Мальчишки засмеялись, но как-то невесело. До них стало доходить, что дело серьезное. К общему «веселью» не присоединялся только Саша Панфилов. Он слушал Дюжеву и Ивана Ивановича спокойно, по-взрослому.

– Не наше это дело – за дровами в лес ездить. Мы дети. Сироты. Нам государство должно… – посматривая на Канищева, заявил Кирюша Беззубцев, шкет лет тринадцати по кличке Кактус, подручный Вальки и Мишки. Прозвище это он получил в детдоме из-за волос, торчавших на его голове во все стороны. Кирюша был вечно всем недоволен и саботировал детдомовские мероприятия.

– Почему кто-то должен за нас горбатиться? – озвучил свою позицию Саша.

– И почему это нам все должны? У нас что, рук нет? – вмешался в разговор Юрик Ипатов.

Ипатова прозвали Мухомором, когда сразу после появления в детдоме он заболел краснухой. Недавно ему исполнилось четырнадцать. Юрик считал, что все должно быть по справедливости.

– Давай, Мухомор! Поди покажи, как должен работать настоящий советский пионер! – съязвил Кирюша, со злобой посматривая на Ипатова.

– Кто что кому должен, разберемся после войны. А отказники ни сегодня, ни завтра есть не будут. Пока не образумятся! – Ирина Сергеевна смерила Беззубцева взглядом, который не оставлял никаких сомнений: так и будет.

– Ребята, скоро начнет светать. Так что быстро завтракаем и едем в лес. – Дед Иван старался говорить спокойно и убедительно. – Еще две ездки нужно успеть сделать сегодня.

– Вам надо – вы и ехайте! – поддержал Кирюшу Мишка, нагло посматривая на Ивана Ивановича. – И Мухомора с собой возьмите. Он у нас стахановец[23]!

– А вы не имеете права! – продолжал гнуть свою линию Кирюша. – Мы жаловаться будем.

– Скатертью дорога! Приемная Калинина в Москве, на Моховой улице, работает ежедневно! – дала Кирюше справку Дюжева. – Сейчас поедешь на прием записываться или до завтра подождешь?

– На чем же мы все-таки в лес поедем? – поинтересовался Валька Канищев.

– На лошади. Звёздочку вам председатель на такое дело дает, – проинформировал Канищева Иван Иванович.

– Так это другое дело! Первым меня запишите!

Валька был парнем умным и понимал: если нельзя отвертеться от неприятного мероприятия, его нужно возглавить.

– Конь у нас первым на лошади ехать записывается! – продолжал веселиться Степанов.

– А тебе, Буратино, я сейчас нос укорочу! – Валька схватил мальчишку двумя пальцами за нос.

– Ой! Больно! Отпусти! – заорал тот.

– Разговор окончен, лесорубы! Жду вас через полчаса на улице. Всем троим взять с собой рукавицы.

С этими словами дед Иван покинул здание клуба.

Кашу, которую ребята должны были есть на завтрак, сварили заранее вечером и держали в большом чане, закутанном одеялом. Разогревать ее было не нужно, утром она была еще теплой.

16

Начинало светать, когда на дровнях, запряженных гнедой кобылкой Звёздочкой, поехали на делянку, которая располагалась в лесочке километрах в трех от Юровки. Кобылку так назвали из-за белой отметины на лбу. Лошадкой она была смирной и послушной.

Увидев сидящего в санях Пашку, Валька сморщился:

– Мы что, без лохматых не справимся? Кто это вообще такой?

– Мой внук Павел. – Иван Иванович подождал, пока все детдомовцы усядутся, взмахнул вожжами, крикнул: – Но, родимая!

Звёздочка послушно тронула с места.

– Мы с ним, почитай, каждое лето дрова заготавливаем. Тебе есть чему у него поучиться, – продолжал дед.

– Тоже мне учитель! – Валька был недоволен тем, что роль командира уплывала из его рук.

В телеге лежали пилы, четыре топора и ва́лочная вилка – обычные крестьянские вилы, у которых не хватало двух средних зубцов.

Заметив инструмент, Канищев заржал:

– А мы на кого, дед, на медведя собрались?

– Бери выше – на мамонта! – отшутился Иван Иванович.

– Разве они еще не вымерли?

– У вас в Лебедяни, может, и вымерли, а здесь еще бегают. Вон – смотри! – один побежал. – Дед Иван показал на зайца, который как раз перебегал им дорогу.

– Это, дед, не мамонт, а олень! – не переставал веселиться Валька.

День был солнечный, холодный (температура ночью опускалась до минус 24 градусов).

Ребята – Пашка и детдомовцы – поглядывали друг на друга, поеживались. Проехали вдоль реки Крутишки. На снежном фоне у кромки льда темнели початки рогоза и заросли ивняка.

– Всё, молодежь, слезайте. Приехали! – скомандовал Иван Иванович.

Мальчишки вылезли из саней. Снег был им почти до колен.

– И чё, мы в этих сугробах пилить будем? – Валька сплюнул и вызывающе посмотрел на деда.

– Ага. Здесь ваша делянка. Только сперва промнем дорожку на вырубку. У тебя валенки самые высокие, ты и пойдешь первым. Я за тобой. Ребята за нами.

– Мне что, больше всех надо? – огрызнулся Канищев.

– Топай и не болтай лишнего. А то мы тут все замерзнем как цуцики! – Дед Иван не был расположен вести с Валькой долгие споры.

Тот пошел в направлении, указанном старшим. Остальные потянулись следом.

– Видите березу? – Иван Иванович показал рукой. – Как раз вам по силам: не очень толстая и почти ровная.

Пашка кивнул.

– Вот вы вдвоем, – обратился дед к Саше и Мишке, – и начинайте пилить. А вы, – он указал на Пашку и Вальку, – вон ту березу валите. Которая на вас смотрит. Ну! Лес по дереву не плачет. Взялись!

Дед взял в руки валочную вилку, подошел к березе, которую должны были пилить Пашка и Валька, похлопал дерево по стволу.

– Ну, молодежь! Чего стоим скучаем? Начали! А я буду страховать, чтобы береза вам на голову не упала.

Мальчишки взялись за ручки пилы – один слева, другой справа. Канищев сразу же – с места в карьер – стал изо всех сил рвать ручку на себя. Пашке было сложно тянуть пилу в свою сторону.

– Что? Мало каши ел, Лохматый? – Канищев враждебно глядел на чужака.

– Сила есть – ума не надо! – мрачно ответил Пашка. – Не рви. Плавно на себя тяни – толку больше будет, да и тебе легче. А то еще пилу сломаем.

Здесь, на делянке, занятый привычным делом, Елисеев чувствовал себя на своей территории и держался увереннее, чем тогда, в клубе.

Дед Иван спокойно наблюдал со стороны за поединком мальчишек. Он решил до поры до времени не вмешиваться. Пашка, стиснув зубы, тянул ручку на себя, однако Валька – еще более свирепо – к себе. Наконец береза дрогнула, качнулась, слегка накренилась. Иван Иванович уперся вилкой в ствол и придал падению дерева нужное направление.

– Постерегись!

Ствол затрещал, и береза всей своей тяжестью рухнула на землю, поднимая снежную пыль.

Саша и Мишка между тем пилили вторую березу. Саша старательно тянул ручку на себя, а Мишка, делая вид, что пилит, просто держался за ручку, ехидно посматривая на Панфилова.

– Что, Буратино, нос мешает? Или комары кусают – работать не дают? – поинтересовался Саша у своего нерадивого помощника.

– Ага, Паганини! Всю грудь истоптали!

История прозвища, которым детдомовцы наградили Панфилова, была очень забавна. Как-то раз у Саши при исполнении на скрипке «Рио-Риты» оборвалась струна, и он рассказал ребятам, как гениальный итальянец, когда во время концерта порвалась струна, доиграл сложнейшую музыкальную партию без нее. Ребятам фамилия Паганини показалась смешной, вполне подходящей для клички. А дальше – всё: прозвище приклеилось к Панфилову намертво. Впрочем, кличка эта ему нравилась.

Видя, что дело у Мишки и Саши не идет, дед решил поменять ребят в парах: Сашу поставить с Пашкой, а Канищева – со Степановым.

– Будешь халтурить, Буратино, – зубы пересчитаю! – с ходу прояснил ситуацию Валька.

Пока Канищев и Степанов потели над своей березой, Пашка с Сашей стали обрубать сучки, а затем распиливать ствол на двухметровые чурбаки. Работали мальчишки быстро, охотно, изредка перекидываясь короткими фразами.

Через пару часов, когда ребята повалили и распилили три березы, а чурбаки отнесли и сложили в сани, дед Иван дал сигнал к отбою.

– Всё! Звёздочка больше не увезет. Молодежь, держись крепче! А то вниз падать больно, хоть и в снег.

Мальчишки уселись на бревна, Иван Иванович тряхнул вожжами:

– Но, родимая! Вывози!

Звёздочка, хотя и не без труда, потащила сани к Юровке.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и тени от деревьев стали короче.

продекламировал Саша Панфилов.

– А что, похоже! – одобрил Иван Иванович. – Знал Пушкин крестьянский быт, даром что был барином!

17

Когда дровни остановились около здания клуба, двое новеньких ко́зел уже стояли рядом с крыльцом: Кольша Первушин знал свое дело.

Бревна разгрузили, и дед Иван со следующей сменой лесорубов снова поехал на делянку. Детдомовцы сначала было заартачились: дескать, дрова уже есть! Но Иван Иванович быстро осадил их: «Дрова сырые, их еще просушивать нужно. Запас должен быть. Поехали!»

Мальчишки из первой партии пошли в клуб отогреваться. Кольша отправился с ними.

Пашка, будучи человеком воспитанным, войдя в дом, сразу же снял шапку.

– А Лохматый-то под нас косит! – В голосе Вальки звучала насмешка, даже издевка. – Гляди-ка – оболванился! – Он заржал, показывая пальцем на Елисеева. – Не примазывайся! Все равно звать тебя будем Лохматый!

– Это к тебе, что ли, я примазываюсь? Охота была!

– А то к кому же?

Саша вместе с Пашкой и Кольшей сидели около печки в спальне мальчишек и отогревали руки. Согревшись, двинулись к выходу: по этикету военного времени не полагалось оставаться в гостях на обед – объедать хозяев. Но их остановила Ирина Сергеевна:

– Мальчики, спасибо вам за помощь и прошу отобедать вместе с нами!

Как же хорошо и уютно было после работы на морозе есть вместе со всеми горячий гороховый суп! На обед выдали по куску ржаного хлеба. Пашке с Кольшей тоже досталось. Первушин, давно не евший настоящего, выпеченного в пекарне хлеба, спрятал его в карман: «С сестрами поделюсь». А Пашка смолотил свой кусок за милую душу.

Мальчишки между тем рассказывали о поездке в лес. Особенно старался Валька:

– Начали мы, значит, с Мишкой березу пилить. И вдруг… медведь! Прям на нас прет! Здоровый такой. Зубы – во! Когти – во! А рычит – за версту слышно!

– Не заливай, – перебил его Кольша. – Медведи зимой в берлогах спят.

– Так мы его пилами да топорами разбудили, – не сдавался Валька. – Тебя там не было, так что помалкивай.

– И что?! Что дальше?! – Девочки во все глаза смотрели на Вальку.

– Хорошо, у деда Ивана были с собой вилы. Я ими прям медведю в харю, а он – бежать.

– Ты, Валька, прям герой! – Катя Мельникова с восхищением смотрела на Канищева.

– Да ладно тебе… – скромно потупился Валька.

Пашка и Кольша переглянусь, прыснули от смеха, но ничего не сказали. Решили соблюдать принцип: «Не любо – не слушай, а врать не мешай!»

Потом мальчики пошли разгружать и пилить бревна, которые только что привезли из леса. Девочки собрали посуду и стали наводить порядок в столовой и в коридоре. А Иван Иванович повез на делянку третью – последнюю в этот день – партию лесорубов.

Вечером дед заправил зажигалку и протянул ее внуку:

– На, пробуй. Удалось вчера немного бензина в Далматове раздобыть.

Тот крутанул колесико – поднялось ровное пламя.

Перед сном Пашка думал о том, что сегодняшнее, более близкое знакомство с детдомовцами позволило ему кое-что понять: кого стоит сторониться, а с кем можно дружить.

«Ребята как ребята, – решил он, засыпая. – Мало отличаются от московских».

18

На следующий день Пашка с Кольшей снова пришли помогать детдомовцам с дровами – на этот раз без Ивана Ивановича. Они по очереди правили послушной лошадкой и опять за день сделали три ездки. Не сказать, что все прошло спокойно, организованно и гладко, но дрова в итоге были заготовлены. Оставалось только сложить их в поленницу. Из детдомовских особенно старались Панфилов, Канищев и Ипатов.

Подростки еще отогревались у печки, а Саша взял двуручную пилу, посгибал ее, словно пробуя на прочность.

– Паганини, отбой. Пилить больше нечего! – хмыкнул Юрик.

– А он так разошелся, что сейчас все столы распилит, – высказал предположение Мишка.

– Держите его, парни! Он остановиться не может! – заржал Валька.

– Да идите вы! – огрызнулся Саша.

Пашка с Кольшей с интересом наблюдали за манипуляциями Панфилова.

– Хочу вам кое-что показать. – Панфилов заговорщицки подмигнул, подошел к своей кровати и вынул из-под матраса… смычок.

– Елки зеленые! Он ща свой стручок распилит! – Мишка явно был озадачен.

– Откуда у тебя смычок? Зачем он тебе? – Пашка с любопытством смотрел на эту вещицу.

– У меня и скрипка была. Но ее по дороге сюда в поезде кто-то стащил.

Панфилов бросил взгляд на Канищева. Тот отвел глаза и сделал вид, будто увидел что-то интересное за окном.

Саша повернул пилу зубцами от себя, зажал ее коленями, взялся одной рукой за ручку, другой – за смычок и объявил:

– Русская народная песня «Ой, мороз, мороз…».

Он согнул пилу – та издала первый, еще неверный, невнятный звук. И вдруг запела – тонко и чисто.

Все, кто был в спальне, затихли, обступили музыканта.

– Во дает! – только и смог сказать Валька.

В спальню заглянула Даша. Она подошла к брату и запела:

Саша то сгибал, то разгибал пилу, смычком водил поперек железного полотна.

В комнату начали заходить девочки и мальчики разных возрастов. Ирина Сергеевна с воспитательницами встали у двери.

Первый куплет пропела только Даша. Но чем дальше, тем больше голосов подхватывали песню.

Саша начал осваивать пилу как музыкальный инструмент незадолго до войны, поэтому иногда фальшивил и при этом морщился. Но чистый голос сестры сглаживал ошибки, делал их почти незаметными для слушателей.

эти слова прозвучали особенно пронзительно.

Когда последний звук растаял в воздухе, в комнате стало как-то непривычно тихо. А потом все – и взрослые, и дети – захлопали. Аплодировали даже Валька и Мишка.

Кольша Первушин был поражен и звучащей пилой, и голосом Даши. Он невольно залюбовался этой девочкой. В Юровке девчонки тоже пели на вечёрках, но так, как Даша, не умел петь никто.

Первушин подсел к Саше:

– Сколько раз пилу в руках держал, не думал, что на ней играть можно.

– Играть на всем можно.

– Как это – на всем? – изумился Кольша.

– А вот так. На всем, что звучит: на ведре, на бочке с водой или на корыте, на стиральной доске, на стаканах с водой. Даже на зубах.

Саша продемонстрировал, как можно ногтями правой руки извлекать нужные звуки из верхних зубов.

– Эта техника игры называется «зуба́рики», – пояснил он.

– А на стаканах-то как? – продолжал допытываться Кольша.

– Набираешь в каждый воду – в какой-то больше, в какой-то меньше – и стучишь по ним железной ложкой или вилкой.

– А кто тебя научил на пиле?

– Отец. А его – дед. Он у меня музыкантом был. В Московской консерватории учился по классу виолончели.

– Научишь меня? А я тебя на тальянке научу. Я много чего умею: «Амурские волны», «Ехал на ярмарку ухарь-купец…», «Валенки».

– Давай! Сядь, попробуй. Если слух есть, сможешь. Только смотри – о зубцы не поранься.

Саша показал Кольше, как держать в руке смычок и как сгибать пилу, чтобы получался звук нужной тональности. Поначалу выходило не очень. Первушин морщился от диких звуков, которые он извлекал.

– Так коты у нас под окнами весной орут, – оценил он свою игру.

Но тут раздалось звяканье еще одного «музыкального инструмента» – половника о кастрюлю – своеобразный гонг на ужин. Самый желанный и ожидаемый звук для вечно голодных детдомовцев. Ребята поспешили в столовую.

– Вот – слышишь? – Саша подмигнул приятелю. – Это тоже музыка: оратория. Называется «Хор голодных» из оперы «Отдай последнюю горбушку!».

Кольша захохотал – так понравилась ему эта шутка.

А вечером воспитательницы собрали детдомовцев, у которых родные воевали на фронте, чтобы они написали им письма и сообщили свой новый адрес.

19

В детском доме удалось худо-бедно наладить быт. Поездки на делянку стали делом обыденным. Юрик, парень из старших мальчишек наиболее ответственный, смекалистый и хваткий, довольно быстро усвоил, как управлять Звёздочкой – лошадкой послушной.

Местные относились к детдомовцам с сочувствием. К малышам, которых поселили в медпункте, приходили деревенские женщины – постирать, убраться. Еду для всех: и больших, и маленьких – готовили в клубе дежурные под руководством поварихи, которая приехала с детдомом из Лебедяни.

Как-то вечером в дверь кабинета директора детского дома постучали. На пороге стояли две молодые женщины: сестры Нюра и Груня Юровских.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте! – Дюжева оформляла документы и сидела, склонившись над бумагами. – Вы по какому вопросу?

Инициативу взяла на себя Нюра:

– Мы вот что хотели… – Она перевела дух, сняла с головы платок. – А давайте вместе приготовим посылки для бойцов Красной армии! Скоро Новый год. Как бойцам без подарков?

Дюжева встала из-за стола, улыбнулась:

– Ну конечно! У многих наших ребят родители на фронте. Уговаривать никого не придется.

Тем же вечером Груня и Нюра пришли в клуб со своими дочерьми. Принесли пряжу, спицы.

– Главное для солдат в окопах зимой – руки-ноги не обморозить, – начала вводить ребят в курс дела Нюра. – Портянки у наших бойцов есть. Так что будем вязать варежки. Кто из вас умеет вязать?

– У-у, а я думал, главное – бить фашистов! – разочарованно протянул Никита Круглов, мальчишка лет девяти, лобастый, всегда высоко державший голову, пусть даже и стриженную под машинку. Отец у него воевал на фронте, а все остальные близкие родственники погибли во время бомбежки. Никита чудом выжил, его достали из-под развалин рухнувшего дома.

– Много ты их побьешь-то с обмороженными пальцами? – спросила Нюра.

– А ведь правда! – согласился мальчишка.

– То-то и оно! Будешь с нами вязать?

– Ты чё? В девчонки записался? – хихикнул проходивший мимо Кирюша Беззубцев.

– У меня батя воюет. Я для него рукавицы свяжу. Вот он обрадуется! – решил Никита.

– Нет уж! Фигушки! – решительно заявил Валька. – Вязать я не согласен. Я и папашу-то своего в глаза не видел. И вообще, не мужское это дело.

– Хочешь мужского? – подал голос Панфилов. – У нас его сколько хочешь: по всему двору поленья разбросаны. Что, думаешь, дрова сами станут в поленницу укладываться?

– Так темно уже, – решил отбояриться от работы Валька.

– Ничего, луна светит. Нам не крестиком вышивать. Айда!

Валька, Кирюша и Мишка нехотя направились к двери, на ходу натягивая шапки и варежки. Юрик и другие старшие ребята потянулись за ними.

– А завтра мы табак принесем. Нужно будет его порубить. Сошьем кисеты и набьем их табаком, – озвучила ближайшие планы Груня.

– О! – Канищев остановился на полпути. Вместе с ним притормозили и другие мальчишки. – Так это как раз по мне работенка! Когда вырасту, стану директором табачной фабрики. Или консервного завода.

Девочки засмеялись.

С этого дня стало доброй традицией собираться вечером в клубе и готовить подарки бойцам Красной армии.

20

До Нового года оставалось меньше недели. Раздобыть елку в селе, окруженном лесами, не было проблемой. А вот чем ее украсить?! Когда уезжали из Лебедяни, главным было – успеть собрать самое необходимое.

Тася, молоденькая воспитательница, девушка миловидная и жизнерадостная, притащила в кабинет Дюжевой пачку журналов с цветными картинками.

– Вот, как знала, сберегла. Не всё пустили на растопку.

– И что ты предлагаешь с этим делать? – Директриса была явно озадачена.

– Как – что? – Тася стала листать один из журналов. – Порежем на полоски, склеим разноцветные цепи, сделаем флажки.

– А что, неплохо! Надо попробовать! – поддержала предложение Дюжева.

Воспитательницы посадили детей вырезать флажки. Клейстер сварили из муки, к крайнему неудовольствию поварихи: мука в первую военную зиму была буквально на вес золота. Но Дюжева – человек умный – убедила повариху, что не хлебом единым жив человек, особенно если этот человек – ребенок.

Зато как воодушевились детдомовцы, когда занялись подготовкой к главному зимнему празднику! Малыши разучивали стихи, чтобы рассказать их у елки. Саша Панфилов совершенствовал свою игру на пиле, репетировал песню «В лесу родилась елочка…» Захотел принять участие в концерте и Кольша. Он разучивал на тальянке мотив «Ой ты, зимушка-зима». Подпевать ему согласилась Даша.

Пашка, узнав, что в детдоме будут наряжать елку, прибежал к бабушке за яичной скорлупой, которую она собирала, высушивала, толкла и добавляла в корм курам. Та поначалу и слышать не хотела о том, чтобы вот так запросто отдать столь ценный, необходимый в хозяйстве продукт. Но внук клятвенно пообещал, что после праздника принесет всё обратно.

Из целых скорлупок (они оставались после того, как выпивали сырое яйцо) сделали головки забавных человечков, в колпачках и воротничках. Совсем маленькие кусочки ваты – их выпросили у врача – превратили в снежинки. Но главным украшением елки стала вещь, принесенная Кольшей, – старинные часы-ходики с кукушкой, которые уже лет двадцать как стояли. Он нашел их дома на чердаке.

Для верхушки елки общими усилиями склеили из бумаги красную пятиконечную звезду.

Дед Иван взял с собой двух детдомовцев и привез стройную – высотой метра три – елку. Пушистую, с густой хвоей. Все вместе установили ее в зале.

За день до Нового года елку нарядили. Она получилась на загляденье.

Вальку Канищева, с интересом наблюдавшего за подготовкой, но не принимавшего в ней участия («Что я, маленький, что ли?»), интересовало только одно: какое готовится угощение? Каково же было его разочарование, когда выяснилось, что никаких запеченных с яблоками поросят и прочих деликатесов на праздничном столе не ожидается.

21

Когда Ивану Ивановичу Елисееву нужно было съездить по делам в Далматово, он обычно запрягал Звёздочку. Дорогу в Далматово лошадка знала отлично, бежала по свежевыпавшему снегу охотно.

На этот раз в районный центр Ивану Ивановичу пришлось везти директора детского дома.

Ждать, пока в сани погрузят все, что удалось выбить Ирине Сергеевне для детского дома, – хлеб, несколько бутылей керосина, мыло, три пуда гороха, пару пудов муки, соль, спички, тушенку, пять мешков с валенками, несколько баков для приготовления пищи, еще кое-что, – пришлось долго.

На обратном пути, а ехать было часа два, Дюжева с дедом разговорились.

– Удачно мы с вами, Иван Иванович, съездили. На месяц вперед запаслись всем необходимым.

– Да я-то што… Вам все это добывать пришлось! – Иван Иванович стегнул лошадь, чтобы шла пошустрее: мороз в этот день был нешуточный.

Они ехали лесом, мимо елей, запорошенных снегом, как вдруг увидели, что за зайцем гонится лиса. Вот-вот настигнет. Иван Иванович свистнул, да так пронзительно, что снег с елок посыпался. Дюжева зажала руками уши. Косой прыгнул в сторону, припустил еще быстрее, и лиса от него отстала.

– Во чешет во все лопатки! Пусть бежит к своим детишкам лопоухим. И так страху натерпелся!

– А свист у вас прямо самый что ни на есть разбойничий! – засмеялась Ирина Сергеевна.

– У нас без этого никак нельзя. Ни на охоту, ни дрова рубить. – Дед Иван дернул вожжи, Звёздочка побежала быстрее.

– И с ребятами нашими вы управляетесь не хуже нас, воспитателей.

– Скажете тоже. Какой из меня. – Он усмехнулся. – Смех один, да и только.

– Вот-вот! Смех нам как раз и нужен. Новый год скоро. Надо детей с праздником поздравить. А Деда Мороза у нас нет[24].

– Кого? – удивился Иван Иванович.

Ирина Сергеевна вкратце рассказала ему про этого сказочного персонажа. Некоторое время ехали молча. Слышно было только, как скрипели полозья.

– Чудно́! – наконец отозвался на рассказ Дюжевой Иван Иванович. – Мороз – и добрый! Ты посмотри на меня! Дед Мороз из меня, как из зайца машинист, как из лягушки прокурор.

– Да какая разница, как вы одеты и как говорите! Не это главное. – Директор детского дома дотронулась до руки Ивана Ивановича. – Детям праздник нужен. Настрадались. Родители у многих погибли, такая дорога тяжелая… – Она поправила сбившийся набок платок. – Сердечко детское на всё отзывчиво. На радость и горе особенно.

И опять скрипели полозья и было слышно, как трещат от мороза деревья.

Наконец возница прервал молчание.

– Детишек поздравить – это, конечно, дело правильное. – Он тряхнул поводьями. – Н-но, милая! Ладно! Где наша не пропадала! Что-нибудь придумаю. На то человеку и голова дадена.

22

У всех детдомовских ребят 31 декабря было приподнятое настроение: завтра Новый год! Время надежд и ожидания счастливых перемен.

Перед завтраком старшие девочки навели порядок в спальне, подмели в коридоре. И вдруг Катя Мельникова заметила, что на елке… нет часов. Стали искать. Думали, что они упали. Но разве такую заметную вещь можно не разглядеть на полу!

Дюжева учинила подопечным допрос с пристрастием: «Все равно найдем, кто это сделал! Признавайтесь, а то хуже будет!» Никто не признавался. Часы висели высоко, не каждый мог до них добраться. Понятно – малыши вне подозрения. Директору совсем не хотелось портить детям настроение, но делать вид, что ничего не произошло, было тоже нельзя.

К обеду пропажа нашлась. К Ирине Сергеевне пришел Канищев и рассказал, что часы взял он – хотел починить, чтобы ровно в полночь из них выскочила кукушка, но не смог. Директор с облегчением выдохнула.

А ближе к вечеру несколько мальчишек во главе с Валькой развели костер. Это место – в небольшом овраге, минутах в пяти ходьбы от клуба – они облюбовали неделю тому назад и приходили сюда почти каждый вечер. Здесь им никто не мешал. Директор знала и о мальчишеских посиделках, и о том, где они происходят, но до поры до времени не считала нужным в них вмешиваться.

В тот же вечер она устроила у себя в кабинете совещание с воспитательницами: Светой и Тасей. Решали, когда начинать праздновать Новый год.

– Я считаю, что завтра утром, первого января, – высказала свое мнение Дюжева. – Только бы Иван Иванович не подвел.

– Но ведь Новый год приходит ночью, – возразила Света.

– Вы представляете, какой здесь шабаш наши старшие устроят? – стояла на своем директор детского дома. – Никому спать не дадут. Мы их потом не соберем. Разбегутся по всему селу.

Неожиданно дверь в кабинет директора с шумом распахнулась, и на пороге появилась Марфа Овсянникова – крикливая и ругачая пожилая баба. Дом ее стоял возле старой часовни.

– Это что ж такое делается?! – кричала она. – Приходили часы на картошку выменивать. Я их погнала: зачем мне часы-то сломанные? Так они лук стащили! Цельную вязанку лука, что у меня при дверях висела, сперли! И у соседки моей позавчера тыкву из сеней кто-то увел. У нас отродясь такого не было!

– Так. Успокойтесь. Присядьте! – Дюжева старалась взять ситуацию под контроль. – Кто к вам приходил с часами?

– Некогда мне тут с вами рассиживаться! Трое парней из ваших приходили. Один длинный такой, наглый. А двое-то поменьше, всё по сторонам зыркали: чего бы стырить? И лука – как не бывало. Нам что же, теперь собак с цепи спускать – детдомовских ловить? Или капканы на них ставить, как на волков? Пустили в село ворюг!

– Канищева работа, – догадалась Тася.

– Вот паразит! Починить, говорит, хотел! – Директриса накинула на себя платок и полушубок. – Пойдемте! – скомандовала она Марфе и воспитательницам.

23

Найти прохиндеев не составило большого труда.

Валька сидел на бревне, которое несколько дней тому назад привезли с делянки. Остальные ребята – на чурбаках поменьше. Все ложками ели из консервных банок печеный лук.

– Мухомор, – обратился Канищев к Ипатову, – ну как тебе жрачка?

– Ничего! Сойдет!

– Меня держитесь – голодными не останетесь. То ли еще будет! – Валька повернулся к Кирюше: – А ты, Кактус, чего клювом щелкал, пока я бабке зубы заговаривал?

– А что там брать-то было? – пытался защищаться тот. – Табуретку тащить? У бабы этой пес такой злющий! Пока мы там были, он чуть с цепи не сорвался. Прям захлебывался от злости – так лаял!

– Да что он тебе сделает? Цепь крепкая. А пес этот только и может, что лаять. В общем, в следующий раз ничего не получишь, если пустой уйдешь!

– А следующего раза не будет! – Канищев в темноте не заметил, как к костру подошли Ирина Сергеевна, Марфа Овсянникова и две воспитательницы. – Эти? – Дюжева кивнула на Вальку.

– Они самые! У… ворюги! Ироды! Чтоб вам повылазило!

Канищев попытался вскочить и дать стрекача, но Ирина Сергеевна схватила его за ухо.

– Стоять!

Парень взвыл от боли, но попыток удрать больше не делал.

– Степанов, Ипатов, Беззубцев, костер потушить! Всё убрать за собой! Девочки, Тася, Света, проследите. И чтобы через три минуты все были у меня в кабинете. – Она обернулась к Марфе: – Прошу простить нас. Это больше не повторится. Охоту воровать я у них отобью навсегда.

Овсянникова проводила глазами удаляющихся Дюжеву и Канищева. Недоверчиво покачала головой: «Обещал карась ставриде, что устроит в лучшем виде!» – махнула рукой и пошла восвояси.

Тася и Света, выполняя приказание Ирины Сергеевны, заставили мальчишек сгребать снег и засыпа́ть им угли. Из-под снега показались тыквенные корки…

24

– Все ухи открутили! Больно! – ныл Канищев. – Что мы такого сделали? Подумаешь, лук какой-то.

– Ах ты бедненький! Больно ему! «Ухи открутили!» – передразнила Вальку Дюжева. – Скажи спасибо, что тебе голову не открутили, когда вы лук тащили!

Дверь открылась, и в кабинет директора в сопровождении Таси и Светы, глядя в пол, вошли Степанов, Ипатов и Беззубцев.

– Ну что, граждане уголовнички, допрыгались? – обратилась директор к Канищеву и компании.

– Какие мы уголовники? Что вы на нас наговариваете? – посмотрел на Ирину Сергеевну исподлобья Беззубцев. – Вы не имеете права!

– Я? Наговариваю? Вы хоть понимаете, что вы наделали? Люди нас, как родных, приняли, в клубе разместили, спальни, кухню оборудовали, баню нам выделили, помогают чем могут, а вы что?

Все четверо смотрели в пол.

– Смотреть на меня! – Директриса крикнула так, что пламя в керосиновой лампе едва не погасло.

Ребята с испугом уставились на Ирину Сергеевну.

– Война идет. Страшная. Многим уже похоронки пришли. Женщины одни с детьми остались. Как хлеб выглядит, давно забыли, работают за трудодни с утра до ночи, а эти!.. – Дюжева тяжелым взглядом обвела компанию. – Дрова они добывать не желают, воду таскать им тяжело! Про свои права тут рассказывают! Новый год – и тот изгадить умудрились!

– Вообще-то дрова мы пилим и воду носим. – Юрик терпеть не мог несправедливости.

Директриса махнула рукой и продолжила – уже очень тихо, впечатывая каждое слово в головы четырех воришек:

– Значит, так. Если в следующий раз вас за воровство поймают и отвалтузят, никто заступаться не станет. Здесь народ суровый. Все село уже сегодня будет знать: в клубе живут воры, с которыми разговор короткий. – Она отвернулась к окну. – А теперь пошли вон отсюда! И чтобы глаза мои вас не видели!

25

Утро первого января в медпункте, где жили младшие детдомовцы, началось с переполоха. Один мальчуган лет шести проснулся еще затемно и с криком «Новый год! Новый год!» начал бегать по спальням. Детишки вскочили с постелей и высыпали гурьбой в коридор – босиком, в одних рубашонках – и устроили там кучу-малу. Заспанные воспитательницы (они уснули только под утро: встречали Новый год) с трудом растащили их по спальням.

– Новый год еще в пути, – объяснила им Света. – Чтобы он не прошел мимо, нужно хорошенько умыться и нарядно одеться.

Наконец малышей привели в столовую клуба. Там девочки постарше уже накрыли столы для завтрака. В честь праздника, кроме каши, всем: старшим и младшим – полагалась кружка молока и кусочек пшеничного хлеба – редкое лакомство для детдомовцев.

Завтрак уже подходил к концу, когда дверь в столовую отворилась и на пороге появился Иван Иванович Елисеев. На нем был длинный тулуп, на голове – заячий треух[25], а за спиной – довольно вместительный мешок. Дед Иван пришел с внуком Пашкой и Трезором. Пес приветливо махал хвостом и, казалось, улыбался, показывая зубы. Иван Иванович опирался на суковатую палку, в его бороде поблескивали снежинки, еще не успевшие растаять.

– Здравствуйте, ребята! – перекрывая шум, поприветствовал он детей.

– Здравствуйте, дедушка! Здравствуйте, Иван Иванович! – вразнобой отозвались несколько ребят.

– Сегодня я не Иван Иванович!

– А кто же? Леший, что ли? – усмехнулся Кирюша Беззубцев.

– Сегодня я – добрый волшебник. В Новый год случаются чудеса, и обычные люди в этот день становятся волшебниками, а обычные собаки – волшебницами.

Пашка два лета подряд, пока жил в Юровке, занимался дрессировкой Трезора. И сейчас он скомандовал:

– Поздоровайся с ребятами!

Пес пролаял три раза.

– Сидеть!

Трезор послушно сел и, поскуливая, посматривал на хозяина, высунув язык.

– Подумаешь! – Мишка Степанов, как и Кирюша, был настроен скептически.

– Так и я могу. Никакого волшебства тут нет!

– Хотите настоящее волшебство? – Дед Иван оглядел ребят, которые – кто недоверчиво, кто с любопытством – смотрели на него.

– Хотим! – раздалось несколько голосов. Кричали в основном малыши.

– Кто здесь Никита Круглов? – спросил Иван Иванович.

– Я! А откуда вы про меня знаете?

Никита встал из-за стола и, заметно волнуясь, смотрел на Ивана Ивановича.

– Скажи, какое у тебя самое-самое заветное желание?

– Чтобы мой папка был жив, прислал мне с войны письмо и забрал меня домой.

Дед Иван подошел к Никите, скинул на пол мешок, развязал его, запустил руку внутрь и вынул из него… солдатский треугольник.

– Почерк отца помнишь?

Мальчик схватил письмо, волнуясь, развернул его и стал читать про себя, шевеля губами. В столовой стало тихо. Слышно было только, как поскуливает Трезор, глядя то на хозяина, то на Пашку, то на детей.

Наконец, закончив читать, Никита громко закричал:

– Жив мой папка! Только ранен. Из госпиталя написал. Он здесь рядом, в Шадринске. И узнал, куда нас эвакуировали. Обещал, когда поправится, заберет меня отсюда.

– Эх, не доедут до отца твои рукавицы! – прервал всеобщее молчание Кирюша Беззубцев. – Зря вязал!

– И ничего не зря! Пусть не доедут! Главное, что жив он, а рукавицы пусть какой-нибудь другой солдат себе заберет. Только чтоб он фашистов хорошенько бил.

У ребятишек, отцы которых воевали, загорелись глаза: а вдруг новогоднее чудо коснется их?

Видя это, Ирина Сергеевна переменила тему, пригласив всех пройти в зал.

– Какая у вас елка красивая! – Иван Иванович с восхищением разглядывал лесную красавицу. – Никогда такой не видел. А ты, Трезор?

Дед наклонился к уху песика и незаметно дунул, тот, к восторгу детворы, несколько раз мотнул мордой.

– А что еще он умеет делать? – спросил паренек лет семи.

– Паша, покажем?

– Первый номер нашей праздничной программы – маг и чародей пес Трезор, – объявил Пашка. – Похлопаем артисту!

Дед Иван оглядел ребятишек. Те охотно начали хлопать.

– Трезор, давай поздороваемся! Дай лапу! – скомандовал Пашка.

Пес послушался.

– А мне? А мне можно? – несколько детишек подошли к собаке. Трезор вежливо протянул лапу каждому из них.

– Кто же молча здоровается? Трезор, голос!

Пес поднял голову и, к радости малышей, пролаял три раза. Пашка ласково потрепал его за ухом.

– Ничего такого волшебного, Лохматый, твой пес не умеет! – усмехнулся Валька.

– Вы тоже так думаете? – Пашка обвел взглядом мальчиков и девочек, которые окружили его и пса.

– Умеет! Умеет! – закричали ребята.

– Хотите, покажу вам, как Трезор считает?

Дети зачарованно следили за представлением.

– Сколько будет два плюс два?

Дети стали толкаться, чтобы лучше видеть собаку.

Трезор пролаял три раза. Канищев заржал:

– Двоечник твой Трезор. Сколько будет два плюс два, даже Буратино знает!

– Так он всегда так лает. Три раза, – скептически заметил Юрик.

– Трезор, давай, подумай! Сколько будет два плюс два? – Пашка незаметно щелкнул четыре раза пальцами.

На это раз пес с задачей справился. Детишки дружно захлопали.

– Трезор, а сколько будет сто умножить на двести?! – выкрикнул Никита Круглов.

– Трезор пока только до пяти научился считать, – объяснил детворе Иван Иванович.

Ребята стали задавать ему арифметические задачки в пределах пяти. Трезор с честью справился с ними. Пашка незаметно помогал ему.

– Спасибо нашим артистам, – снова взяла на себя инициативу Ирина Сергеевна. – А теперь следующий номер нашего новогоднего концерта!

Только сейчас все заметили, что у елки давно ждут своей очереди Саша Панфилов, Кольша Первушин и Даша. Саша провел смычком по пиле, Кольша растянул мехи своей гармошки, а девочка запела звонким голосом:

Песню эту знали все. Ребятишки начали подпевать. Девушки-воспитательницы, взяв малышей за руки, стали водить с ними хоровод вокруг елки.

Ребята постарше стояли в стороне и с чувством превосходства посмеивались над наивной малышней. Валька и его обормоты мрачно и снисходительно наблюдали за стараниями воспитательниц и усердием детишек. Выходить сегодня на улицу им запретили.

– Эх, жаль, что фотоаппарата нет! – посетовала Ирина Сергеевна, стоявшая рядом с Пашкой.

– Я могу нарисовать! – с готовностью отозвался он. – И елку, и хоровод.

– Ну, попробуй…

В этот момент прозвучали последние слова песни.

На бис Даша в сопровождении Кольши спела песню «Ой ты, зимушка-зима».

– А теперь мы узнаем, как подготовились к празднику ребята! – Дед Иван вышел на середину. – Кто из вас знает стихотворение о зиме?

Дети переминались с ноги на ногу, не решаясь выступить первыми.

– Я знаю! – откликнулся шестилетний Петруша, мальчик, который был заводилой у младших детей. Он встал у елки и начал громко декламировать:

– Так нечестно, это стихотворение мы все знаем! – загалдели ребята. – Никакое это не стихотворение, а совсем даже песенка! Только что мы все ее пели!

– Но Петруша первым решился выступить. Поэтому ему за смелость приз! – принял решение Иван Иванович.

Он поставил на пол свой мешок, стал его развязывать. Ребятня столпилась вокруг. Всем было интересно, какие призы и подарки принес им волшебник. Дед Иван вынул из мешка конфетку в фантике «Раковая шейка» и вручил ее мальчику. Все ахнули! Нерешительность детей как рукой сняло. Малыши наперебой стали выбегать к елке и рассказывать стихи, танцевать и петь. Кольша и Саша на ходу подбирали мелодии, дед Иван вручал выступающим карамельки.

Пашка делал зарисовки в блокноте.

– Что ж вы раньше не сказали про конфеты? Я бы тоже что-нибудь выучил! Про зайчика! Или песенку спел про ежика – мне бы Паганини на пиле подыграл! – сокрушался Канищев.

– А я учил в первом классе стишок про снежинки, но позабыл… Нет, никак не вспомню! – поглядывая с сожалением на конфеты, посетовал Мишка.

– А не надо было тебе, Буратино, свой букварь на базаре на папиросы выменивать! – нарочито громко, привлекая всеобщее внимание, сказал Валька и пнул Мишку ногой.

Все покатились со смеху.

– Не подходи к быку спереди, к лошади сзади, а к Коню с любой стороны! – не остался в долгу Мишка.

На этот раз засмеялись все, кроме Канищева. Тот не мог понять, как реагировать на эту шутку приятеля: то ли смеяться, то ли дать Степанову в ухо? Но на них, ежеминутно ожидая очередной выходки, строго посматривала Дюжева.

– Ладно, – милостиво махнул рукой Валька, – твои подзатыльники от тебя никуда не уйдут!

К общему восторгу, оказалось, что у Ивана Ивановича есть гостинцы для всех ребят из детского дома – конфеты-подушечки. По три каждому досталось! Они были без фантиков, маленькие, к тому же немного слиплись в мешке. Но все были рады этому угощению, которое смогла добыть для детского дома в Далматове Ирина Сергеевна.

А вечером для старших устроили танцы. Поначалу танцевали только девочки. Парни подпирали стены, глазея на вальсирующих. Но постепенно девчоночьи пары стали разбивать мальчишки.

* * *

Дюжева, которая организовала и провела за свою долгую педагогическую жизнь немало детских утренников, должна была признаться себе: праздник удался на славу.

Сделать это было очень непросто. Но приготовление к Новому году воодушевляло взрослых и детей, придавало им новые силы. Вероятно, дети так искренне радовались этому празднику, потому что слишком много пришлось хлебнуть и испытать им за эти полгода и девять дней войны.

На несколько часов все сложности отступили, праздничная радость поселилась в детских сердцах. Значит, жизнь продолжается! И значит – наступил новый, 1942 год, с которым все: и дети, и взрослые – связывали большие надежды.

На столе перед Ириной Сергеевной лежали Пашкины рисунки. Она рассматривала их и улыбалась: вот дед Иван с мешком, маленькие детишки у елки. Некоторое сходство мальчишке удалось передать. А главное – праздничное настроение.

26

Утром 2 января к Пашке пришел Кольша. Вид у него был заговорщицкий.

– Здорово! Одевайся потеплее, бери с собой мешок, только штоб без дырок, и айда! Да поскорее давай. Нас Ваньша Бояков у околицы[26] ждет.

– Такой подойдет или побольше?

Кольша посмотрел мешок на свет. Отдал его Пашке:

– Годится. – И поинтересовался: – Ты зажигалку-то свою заправил? – Охота посмотреть, как она работает.

Пашка достал из кармана и несколько раз щелкнул колесиком, извлекая из недр современного огнива веселое пламя.

– Ух ты! Дай подержать! – попросил Кольша. – Щелк – и готово! – Мальчишка залюбовался огоньком.

Утро в этот день выдалось хмурое, серенькое. Накануне вечером мороз ослабел. Слышно было, как в селе перекликаются петухи и перебрёхиваются собаки. Трезор, увидев Пашку, вышедшего из дома, весело замахал хвостом, бросился с ним обниматься.

– Трезорка, хороший! – Пашка похлопал его по лохматой спине, покрытой инеем. – Не холодно тебе?

Пес умильно улыбался мальчишке и поскуливал от радости. Он ожидал, что хозяин возьмет его с собой, и бросился к калитке. Елисеев вопросительно посмотрел на приятеля, но тот покачал головой.

– Извини, Трезор! – с сожалением сказал Пашка. – Сегодня мы идем без тебя!

– Пошли, спешить нужно. – Кольша решительно направился к калитке.

У крайнего забора их поджидал Ваньша. Парень он был покладистый и добрый, но из тех, о ком говорят: «Робкого десятка». На Ваньше была телогрейка, подпоясанная толстой веревкой, и высокие валенки.

– Ну што вы за кулёмы[27] такие! Вас только за смертью посылать. Соседка до завтра сидеть с малыми у нас дома не будет.

За околицей ребята двинулись вдоль Крутишки гуськом.

– Куда идем-то? – Пашка обернулся к замыкающему.

– Хомяков зорить[28]! – отозвался Ваньша. – Вчера видел – на поле лисица мышкует[29].

Пашка мало что понял из этого объяснения:

– Вы как хотите, а я хомяков есть не буду!

– А тебе никто и не даст! – успокоил его Первушин. – Мы с Бояковым их сами съедим, правда? – подмигнул он приятелю.

– Хомяки вкусные! Кисленькие только, – поддержал разговор Ваньша. – Вот мамка обрадуется, когда мы их полные мешки принесем! Ты их какими больше любишь, Кольша, жареными или вареными?

– Не. Я их прямо сырыми лопаю! Только посолю немного, чтобы кислоту сбить, – и в рот. Хомяк пищит, а мне и горя мало!

Пашка понял, что его разыгрывают, но пока было неясно, что затеяли ребята.

Между тем они вышли к полю. По разным краям колхозного поля стояли два стога, запорошенных снегом.

– В этот зароемся. – Ваньша выбрал один из них. – Он с подветренной стороны. Лиса нас не учует.

– А зарываться-то зачем? – спросил Пашка.

– Штоб не замерзнуть.

С этими словами деревенские ребята стали зарываться в сено.

Пашке не оставалось ничего другого, как последовать их примеру. Сенная труха лезла за шиворот и за пазуху, колола тело, очень хотелось почесаться, но Пашка терпел. Ему было стыдно пасовать перед ребятами, к тому же каждое неловкое движение могло обнаружить их засаду. Затаились. Слышно было, как пищат полёвки, прокладывая свои мышиные пути в глубине стога.

– А теперь, Пашка, сиди тихо, дыши через раз и смотри в оба, – скомандовал Первушин. – Бояка, думаешь, сегодня лиса снова придет?

– Это уж как повезет. Вчера вечером был здесь, думал зайца подстрелить, ну и спугнул ее. Убежала, – всматриваясь вдаль, сообщил Ваньша.

Помолчали.

– Должна прийти. Жрать-то не только нам с тобой хочется! – обнадежил он Кольшу.

– Ну смотри, если просто так здесь проторчим!

Где-то с полчаса мальчишки сидели тихо, по временам чуть слышно переговариваясь. Между тем повалил снег. Стог еще больше стал похож на снежную горку. Только в трех местах из него поднимался пар от дыхания, выдавая мальчишек.

– Вон она! Та самая, я ее запомнил по рваному уху, – зашептал Ваньша. – Пожаловала! Теперь гляди в оба.

По краю колхозного поля, между остатками стеблей, которые торчали из-под снега, бежала лиса. Она не мигая смотрела вдаль. Нос держала по ветру, хвост – на отлете. Принюхивалась. Чутко прислушивалась к писку грызунов.

Снега ей было почти по брюхо, но она легко переступала лапами, неспешно продвигаясь вперед. Почувствовав что-то неладное, рыжая разбойница внимательно посмотрела на стога, но, не учуяв людского запаха, побежала дальше.

Вот Патрикеевна сунула узкую мордочку глубоко в снег, осторожно вытащила ее, посмотрела вперед; подняла переднюю лапку, подержала ее согнутой несколько секунд, медленно опустила; подняла вторую, опустила и ее; потом вдруг подобралась и… прыгнула. Подскочила вверх, как подброшенная пружиной, и резко, «рыбкой», как мальчишка в море с волнореза, мордой вниз вонзилась в сугроб. Снаружи осталась только часть ее туловища, задние лапы да хвост.

Через мгновение голова лисы вынырнула из снега, и Пашка увидел, что в зубах она держит хомяка. Расправа над ним была короткой. Тот только пискнул – и на снегу заалела капелька хомячьей крови.

– Пашка, примечай, куда она прыгнула! – зашептал Кольша. – А то снегом завалит – ищи потом.

– Ага!

Лиса тем временем побежала дальше, раз за разом проделывая одно и то же акробатическое упражнение. Правда, не всякий ее прыжок был удачным: видно, хомяки ей попадались расторопные – успевали убежать.

Примерно с час наблюдали мальчишки за лисицыной охотой. В стогу было намного теплее, чем снаружи, и ребята не замерзли. Наконец Патрикеевна насытилась, стала водить мордочкой по снегу, словно вытирая ее, а потом умываться (почти так же, как делал это кот Матрос, вылакав молоко из своей черепушки). И уже через пять минут след ее простыл. Как и не было.

– А вот теперь, Пашка, начинается наша охота. Выбираемся! – скомандовал Кольша. – Помнишь, куда лиса ныряла?

Елисеев уверенно пошел к месту, где охотница прыгнула в сугроб в первый раз. Там, куда она нырнула, виднелось небольшое углубление.

– Вот здесь!

– Молодец! Потом всё поровну поделим.

Кольша опустился на колени, стал разгребать руками снег, и через несколько мгновений он уже зачерпывал и ссыпа́л в Пашкин мешок зерно, которое натаскал к себе в норку на зиму запасливый хомяк. Рожь была сухой, будто лежала в амбаре. Ее оказалось много – больше ведра.

– У нас всё по-честному. – Ваньша похлопал московского приятеля по плечу. – Лисице – хомяк вместе с хвостом, а нам – его припасы.

– Вот это да! – Пашкиному изумлению не было предела. – Это вы сами придумали так зерно добывать? А в селе об этом способе знают?

– Кому надо, тот знает, – произнес загадочную фразу Кольша. – Не всем, правда, охота в холоде сидеть и гадать: придет лиса мышковать или нет.

Мальчишки обошли еще несколько мест, где охота рыжей хищницы была удачной. Урожай и там оказался внушительным. Каждому досталось ведра по полтора отборного зерна.

– А ты чего, Ваньша, один на промысел не пошел? – поинтересовался Пашка по дороге домой, в Юровку. – Тебе бы все досталось.

– Бояков один идти боится. Вот он меня и позвал с собой, а я – тебя, – ответил за приятеля Кольша. – У Ваньши отец охотник. Все повадки лисьи знает. И его научил.

– И ничего я не боюсь. Просто вместе веселее!

– А твоя мамка, Пашка, – хорошая учителка! – сказал Кольша. – Строгая, и на уроках у нее интересно. Она мне даже четверку поставила. У меня память хорошая. Я стих на уроке рассказал: «Однажды в студеную зимнюю пору…» Про мужичка с ноготком.

– С ноготок, – поправил его Пашка. – Он маленький, этот мальчик, о котором писал Некрасов. Вот и называет его – «Мужичок с ноготок».

– Я так и говорю. Просто перепутал. А на немецком пока помалкиваю.

– А ты чего в школу не ходишь? – спросил Пашка у Ваньши.

– Мамка не пускает! – вздохнул тот и прибавил: – С соседкой надо зерном поделиться за то, что с братом и сестрой посидела.

Он вытащил из кармана небольшой холщовый мешочек, в который все трое отсыпали по нескольку горстей ржи.

В отличие от Кольши, у которого были две сестры – одна чуть старше, другая немного младше его – и бабушка, помогавшая по хозяйству, Ваньша не мог себе позволить просто так прогуляться до ближайшего поля. Он пошел на промысел только потому, что дома почти ничего съестного не осталось.

27

Домой Пашка возвращался как на крыльях: шутка ли – столько зерна! Он чувствовал себя мужчиной, настоящим добытчиком!

Глафира Сергеевна в то время была в курятнике.

– Бабуль, посмотри, что я принес! – Он раскрыл мешок и показал ей зерно.

Реакция бабушки стала для Пашки полной неожиданностью:

– Ты что наделал-то? Какой злодей тебя надоумил? – Она с ужасом смотрела на внука.

– Это мы с Кольшей и Ваньшей… – пролепетал внук.

– Где вы его взяли?! Марфа Овсянникова давеча рассказывала, что в селе поворовывать начали. Вы что это, у детдомовских научились?

– Да что ты! Мы у хомяков!

Глафира Сергеевна пыталась уразуметь, о чем говорит внук, и никак не могла:

– Пошли в избу, расскажешь все честь по чести! У каких таких хомяков?

Пашка никогда не слышал, чтобы бабушка так хохотала. Смеялась и не могла остановиться. Услышав ее смех, Матрос сначала выгнул спину дугой, а потом спрятался под лавку.

Стукнула входная дверь, и на пороге появился дед Иван.

Он с удивлением смотрел то на жену, то на внука, то на мешок и никак не мог понять, чем вызвано такое веселье.

– А я думаю: у каких хомяков? – хохотала баба Глаша. – Ну, уморил, Пашка!

Она вытерла слезы, которые выступили на глазах от смеха, выпила воды.

– Пошто смеемся? – спросил дед.

– Сейчас, Ваня, подожди! Дай отдышаться… Ну, Пашка! С тобой на самом деле помрешь – не от страха, так от хохота! – Она высморкалась. – Вот смотри, Ваня, сколько внук ржи у хомяков схомячил. – Она кивнула на мешок. – Ну спасибо тебе, внучок! Нам с дедом за это зерно недели две-три в колхозе вдвоем работать! Да еще когда его получим! А тут на тебе! Шутка ли! Намелю муки – есть у нас ручная меленка – напеку блинов. И закатим пир на весь мир!

– …Да, Пашка!.. Хоть и слышал я про такое, но своими глазами в первый раз увидеть довелось, – подвел итог подвигам внука дед.

28

Бабушка сдержала свое обещание. Часть зерна в тот же день перемололи в муку грубого помола. Пашка лично крутил ручку «меленки». Блины получились – просто объедение.

– Пойди, внучок, отнеси Бояковым. Будет им чем повечерять. Если бы Ваньша тебя не надоумил, где бы нам было столько зерна взять? Помнишь, где живут?

– Помню!

* * *

Вечером Пашка пришел к Бояковым.

– Вот спасибо! – обрадовалась Валентина, Ваньшина мать, принимая тарелку с угощением. – А мне некогда с блинами возиться. Утром кашу сварила, оставила ее в печке доходить – и бегом на ферму, коров доить.

Из горницы вышел Ваньша со спящей двухлетней сестренкой на руках – Фросей. Кивнул приятелю. За ним следом в одной рубашонке выбежал братик лет четырех – Петьша. Он встал на цыпочки и потянулся к тарелке с блинами.

– Куда лезешь? – Мать шлепнула его по руке.

Малыш захныкал.

– Сейчас самовар вскипячу – тогда и дам по блинку. Паша, садись к столу.

Она прошлась по столешнице тряпкой, сметая сор.

Пашка осмотрелся. Изба Бояковых была почти такая же, как у его деда и бабушки, – пятистенок. Только поновее. На столе чадила коптилка – железная плошка, в которую был налит какой-то жир; в нем плавал фитиль из обычной тряпочки. Света от коптилки было маловато, а вот копоти и чада – много.

Пашка обратил внимание на стол – с резными ножками.

– Какой у вас стол красивый! – Он провел ладонью по узору.

– Это Степан перед войной у мастера в Уксянке заказывал. – Ваньшина мать задумалась. – Знаешь, как мы до войны жили! Лучше всех в селе.

Валентина поставила самовар к печи, трубу сунула в круглое отверстие в печи – самоварник. Тяга была хорошая, и вода в медном чреве очень скоро зашумела. Топила самовар она сосновыми шишками.

– Теть Валь, а почему вы Ваньшу в школу не пускаете?

– Нажаловался уже! – Мать укоризненно посмотрела на сына.

Тот отвел глаза.

– Ничего он не жаловался, – заступился за приятеля Пашка, – это я его спросил, когда мы за зерном ходили.

– Паша! – Женщина устало опустилась на лавку. – Ну какая теперь школа? А младших я на кого оставлю? Отец воюет. Бабушка у нас была, да померла прошлым летом. А у меня утром – дойка, днем – дойка и вечером – дойка. А еще коров покормить надо и убрать у них в стойлах. И вот так день за днем!

– А как же учеба? Что он, быкам хвосты крутить будет – без образования?

– Мал ты еще, Паша, чтобы поучать меня. – Валентина встала, заварила чай из сушеных смородиновых листьев. – Знаю я, что Ваньке учиться надо. Да ничего не могу поделать. Вон у соседки, Агафьи, пока она была на ферме, девчонка ее старшая с подружками гулять убежала. Вертихвостка. А сынок ее, Васятка, – годика три ему всего было – проснулся, глядь – никого нет. Испужался и выбежал в одной рубашонке босиком на снег. Сколь он так бегал, никто не знает. И на печке его отогревали, и растирали… – Она махнула рукой, всхлипнула, вытерла глаза. – Без толку. Заболел и помер мальчонка.

Помолчали.

Пашка был потрясен этим рассказом. Он живо представил себе, как бегал маленький Васятка в поисках мамы или старшей сестры, и ему стало жутко.

Валентина провела ладонью по лицу, как бы приходя в себя, стала разливать чай по чашкам.

– Ты кушай, кушай, Паша! И вы давайте садитесь, – повернулась она к сыновьям и Фросе. – Вот так. Война – будь она проклята! – закончится, тогда и учиться пойдет. А сейчас нам выжить надо. – Валентина погладила Ваньшу по голове. – Один он у меня за всех: и нянька, и работник, и добытчик – вон принес зерна скока! Не будь его. – Она всхлипнула. – Урожай-то в этом году. Морковку раздергивать, поливать, считай, было некому и картошку окучивать. Да и убрать ее толком не успели: мороз вдарил. – Она посмотрела на гостя: – Вам все ж таки полегче. Дед и бабушка хоть и старенькие, а работают. И мамка твоя работает. А у меня только вот эти две руки да Ваньша. И надеяться нам больше не на кого.

Только теперь Пашка понял, какая ответственность за меньшего брата и сестру лежит на мальчишке, который был всего на год младше его.

На следующий день Пашка опять пришел к Ваньше, но теперь – с намерением помочь ему по хозяйству. Тот как раз колол дрова во дворе.

– У вас небось тоже делов полно. А я и сам справлюсь. Дело привычное.

– Давай я хоть воды принесу. – Пашка не собирался так быстро сдаваться.

– Воды уже полная кадка и ведро. Не во что набирать.

– Ну печку давай истоплю!

– Нашу печку надо знать, как топить. Она с норовом. Ты только дыму напустишь.

– Ваньша, ну что ты за человек такой, а?! Я помочь тебе хочу, а ты!..

– Да чего тут помогать? Сам справлюсь.

29

В последний день зимних каникул почтальонша принесла в клуб два письма – два солдатских треугольника: Панфиловым и Кате Мельниковой. Письма эти читали и перечитывали несколько раз всем коллективом детского дома.

Мама Даши и Саши писала, что работает в военном госпитале под Дмитровом, что немцы, как ни пытались, так и не смогли взять город, хотя находились в нескольких километрах от него. Она просила детей не унывать и обещала, что обязательно за ними приедет.

Утром того же дня к Пашке пришел Кольша. За его спиной был мешок.

– Выйди на пару минут. Дело есть!

– А что, дома нельзя поговорить? – Мальчишка поеживался: ночью было очень холодно, да и утром – далеко за двадцать градусов ниже нуля.

– Не боись, не замерзнешь! – Первушин был настроен решительно и говорил тоном, не терпящим возражений.

– Что, опять идем хомяков зорить? – спросил приятеля Пашка сразу после того, как они вышли за калитку.

– Только обещай, что ты никому не разболтаешь!

– Могила! – пообещал Елисеев.

– Тут вот какое дело… – начал Первушин, почему-то озираясь по сторонам, хотя никого вокруг не было. – На фронт я решил бежать. Айда со мной!

Пашка остановился:

– Ты что, сдурел?

– Дрейфишь? – Кольша презрительно прищурился.

– Знаешь, сколько до фронта добираться нужно? Мы вон из Москвы сюда полтора месяца с гаком ехали. Насмотрелись всякого! А уж намерзлись! – Он вздохнул. – Есть-то в дороге что будешь?

– На первое время хватит! Я кое-что припас, – тряхнул своим мешком Кольша.

– А потом что? – Пашка еще надеялся переубедить друга. – Ты даже до Свердловска не доберешься – обратно домой вернут. Ты здесь нужен. Матери помогать. А вернут – она тебя выпорет. И правильно сделает.

– Ну это мы еще посмотрим! – Помолчав, Кольша добавил: – Я думал, ты мне друг, а ты… – Он сплюнул в сторону, зло посмотрел на Пашку и пошел от него прочь не оглядываясь.

А Пашка так и стоял у калитки. Щёки его горели от стыда и бессилия что-либо изменить. Нечто подобное ему довелось испытать тогда, в вагоне теплушки, когда вместо него за дровами с Мишкой отправилась Фарфоровая Девочка.

Он шел и думал: «Какая разница, прав я или нет. Сможет Кольша добраться до фронта, не сможет. Дело в другом. Он пришел ко мне! Мне одному доверился. А я с ним не как с другом, а как взрослые с маленькими детьми разговаривал. Стал объяснять, что правильно, а что нет. Кольша ждал от меня совсем другого».

На следующий день в селе только и разговоров было о том, что Кольша Первушин пропал. На столе в горнице он оставил записку, в которой было всего три слова: «Ухожу на фронт».

30

После окончания каникул, перед началом уроков второй смены, в которую учились детдомовцы и Пашка, директор выстроил всех ребят в коридоре и зачитал краткую сводку о положении дел на фронте. Он делал это во время учебного года каждый день. Газеты, которые привозили в Юровку, были едва ли не единственным источником информации.

– «Сводка Совинформбюро от восьмого января тысяча девятьсот сорок второго года, – начал читать директор. – За период с первого по шестое января войсками Юго-Западного фронта освобождено от немецких оккупантов свыше ста тридцати населенных пунктов. Уничтожено: четырнадцать немецких танков, тридцать орудий, пять самолетов. За это время немцы потеряли убитыми свыше восьми тысяч солдат и офицеров…»

Расходясь по кабинетам, ребята живо обсуждали услышанное.

Первый урок – урок математики в шестом классе – вел сам Матвей Семёнович, невзирая на холод, одетый по-военному. На нем была гимнастерка и галифе. Орден Красного Знамени на правой стороне его груди внушительно сверкал.

Ученики, однако, сидели на уроках в верхней одежде. На каждой парте стояло по две чернильницы-непроливайки и лежали перьевые ручки. Бывало так, что за ночь чернила замерзали и к утру не успевали оттаять.

Сзади, на камчатке, расположилась компания Вальки Канищева; первые две парты заняли Пашка, Катя Мельникова, Саша и Даша Панфиловы; средние – Настя Петракова и еще несколько ребят.

– Во вырядился Басалыга! – зашептал Валька Мишке, который сидел рядом с ним. Хотя Канищев учился в этой школе только первый день, он был в курсе, какая кличка у директора. – Наверное, такой же деревянный, как ты, Буратино! Поэтому ему и не холодно.

Матвей Семёнович строго посмотрел в сторону камчатников, и они притихли. После переклички по списку директор записал на доске тему урока: «Обыкновенные дроби».

– Сегодня у нас повторение изученного в пятом классе. Все помнят, что такое дробь?

– Ею еще ружье заряжают! – крикнул с места Валька.

– Это когда на уток идут охотиться! – развил его мысль Кирюша.

Оба были очень довольны собой и озирались вокруг, ожидая одобрения.

– Так… Вижу, вы успели забыть, как нужно отвечать на уроке. Напоминаю. Не кричать с места, а поднять руку. Если учитель разрешит отвечать, нужно встать.

Канищев и Беззубцев встали.

– Так, что такое дробь в математике?

Валька с Кирюшей молча переглянулись.

– Садитесь. Кстати, и математическая дробь, и дробь, которой стреляют охотники, не случайно называются одинаково. Кто догадается – почему?

– Маленькие они! – предположил Мишка Степанов. – Сразу и не углядишь!

– Опять с места кричим.

Мишка встал. Спохватившись, поднял руку.

– Теперь можешь отвечать.

– Да кто ж их знает.

– Вот как ты думаешь, что меньше: четвертушка буханки или осьмушка? – обратился Матвей Семёнович к Мишке.

– Это и ежику понятно! Дали бы мне четвертушку, я бы ее в один секунд оформил! А осьмушку – еще быстрее. Это потому, что она меньше.

Директор кивнул. Дал знак: можешь садиться.

Валька, ревниво следивший за учебными успехами Степанова, зашептал на ухо Юрику Ипатову:

– Буратино-то азбуку продал, а арифметику, видать, на черный день оставил.

Руку подняла Даша Панфилова. Костюхин кивнул ей.

– Дроби – это не целые числа, а их части.

– Уже теплее. Кто уточнит?

Ответить вызвался Пашка.

Валька, для которого появление Елисеева в их классе стало полной неожиданностью, зашептал Мишке:

– А я-то думал, чего это Лохматый под ноль постригся? А он вот что, оказывается! С нами учиться захотел.

– Дробь – это число, обозначающее часть целого. Например, одна вторая часть, пять седьмых, – ответил Пашка.

– Правильно! Молодец! Садись. «Ходил по Уралу Чапаев-герой.» – одобрил ответ Пашки Костюхин.

– Во старается Лохматый! – оценил ответ Пашки Канищев. – Четверочку выпрашивает, выскочка!

– Бери выше, целую буханку! – подредактировал его версию Мишка.

– А охотничья дробь почему так называется? Кто знает?

– Наверное, потому что каждый заряд состоит из маленьких шариков. Дробинок, – предположил Саша Панфилов.

…Урок продолжался. Большинство учеников шестого класса понятия не имели о том, что такое дроби, и несли чушь. Материал первого урока знали только трое: Елисеев и брат с сестрой Панфиловы.

31

Когда Елена Константиновна вошла в класс, ребята, сидевшие за первыми и вторыми партами, встали. Валька Канищев и двое его приятелей что-то живо обсуждали.

– Bitte aufstehen![30] – обратилась к ним учительница.

– Чего-чего? – переспросил Беззубцев.

– Учителей принято приветствовать стоя. Обитатели камчатки нехотя встали.

– Здравствуйте! Меня зовут Елена Константиновна. Поднимите руки, кто уже изучал.

– Не учили мы ваш фашистский язык в прошлом году и сейчас не собираемся! – ответил за всех Канищев, нагло поглядывая на учительницу.

– По твоей логике, Валентин, и итальянский язык не нужно учить, потому что к власти в Италии пришел фашист Муссолини? И японский не стоит? Впрочем, не хотите – не надо. Я освобождаю вас от урока.

Обитатели задних парт, хихикая, стали подниматься с насиженных мест, но как-то неторопливо, неуверенно.

– Проведете эти сорок пять минут с пользой. Поможете техничке навести порядок в погребе. А то там крыс развелось…

– Э нет! – Валька плюхнулся за парту. – У нас в стране эксплуатация детского труда запрещена.

– По Конституции, – добавил Юрик.

– Надо же, какие грамотные! – усмехнулась учительница. – Итак, начнем урок. Guten Abend![31]

– Guten Abend, Елена Константиновна, – ответили ей трое: Пашка, Даша и Саша Панфиловы.

– Прошу повторять за мной: Wie heißen Sie?[32] – Повторяли за учителем те же трое учеников.

– Конь, а Конь, давай Немке бойкот объявим! Чего она?.. – предложил Мишка во всеуслышание.

– Тебя, дурака, государство учит, во время войны деньги на тебя тратит, а ты сидишь тут с наглым видом, морду воротишь! – повернулся к камчатникам Саша Панфилов.

– Смотрите-ка! А Паганини-то у нас, оказывается, тоже фашист! – изрек, прищурившись, Валька.

– Мои родители за тебя, гада, кровь проливают, чтобы ты мог учиться! У Пашки отец воюет, и у других ребят родители на фронте. У Генки и у Маши уже погибли! Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молчала. – Саша был не на шутку взбешен и смотрел на Канищева и Мишку с ненавистью.

– А за «гада» ответишь! – пообещал Канищев.

– Отвечу!

– Некоторые ребята из села и хотели бы учиться, да не могут! – негромко сказал Пашка.

– Это чего это они не могут? – нагло улыбаясь, поинтересовался Валька.

– Работают со взрослыми наравне. Чтобы наши солдаты были сыты. Деревенские армию кормят. А вы сидите тут, чужое место занимаете. Смотреть противно!

– А ты не смотри, Лохматый, если противно. И мотай из нашего класса к своим колхозникам. Чтоб я тебя больше здесь не видел!

Елена Константиновна выжидала, дав возможность всем выговориться, испытующе посмотрела на сына. Тот опустил глаза.

– Вы как хотите, а лично я собираюсь учить немецкий. – С последней парты поднялся и пересел на одно из свободных мест за второй партой Юрик Ипатов.

– Ты что, Мухомор, поганок объелся? – Канищев глазам своим не верил. Он не ожидал такого вероломства от Ипатова.

– А может, я хочу разведчиком стать и добровольцем на фронт пойти?

– Выскочка! – прошипел с камчатки в спину Юрику Мишка.

– Елена Константиновна, – Даша встала, – не обращайте, пожалуйста, на них внимания. Мы хотим учиться. А эти пусть неучами остаются.

Учительница улыбнулась девочке, жестом усадила ее на место.

– Все высказались? Очень хорошо. Продолжим! – Она подошла к доске, взяла мел.

– Ладно. Так и быть. Будем учить ваш немецкий язык. Только не называйте меня Валентином. Канищев – и точка.

– Договорились.

* * *

После уроков Пашку обступили мальчишки из компании Канищева.

– Лохматый, а вот скажи мне, чего это ты со своими колхозниками не учишься? – спросил Мишка, нагловато посматривая на Елисеева.

– А тебе какое дело? – огрызнулся тот.

– Нечего тебе в нашем классе делать! Здесь все свои, понял? – Кирюша толкнул его плечом.

Пашка растерялся. Он не ожидал, что компания Канищева так резко возьмется за него, попятился и наткнулся на Вальку. Тот отпихнул его к Мишке, Мишка заржал и изо всех сил толкнул Пашку к Кирюше.

В это время в коридоре показалась завуч.

– Так! И что это вы здесь устроили?! Улицы вам мало? – строго спросила Зинаида Петровна.

Потасовка мгновенно прекратилась.

– Да вот, Лохматый приперся в наш класс, – со злобой глядя на Елисеева, изложил суть вопроса Кирюша. – Будто мы его к себе звали. Еще и ножку задирает и тявкает на нас на уроке.

– Лохматый? – Завуч растерянно осмотрелась. Она, видимо, подумала, что речь идет о собаке.

Канищев и его компашка засмеялись.

– Это мы Елисеева так зовем, – снисходительно объяснил Валька. – Кличка у него такая.

– Ах вот вы о чем! – Зинаида Петровна сразу посерьезнела. – Так вот: Павел много пропустил в первом полугодии. Теперь вместе с вами наверстывать будет. Это решение принял директор школы.

С тем и ушла.

– А мне интересно, – начал Канищев, – если бы мы не приехали… С кем бы ты сейчас учился? Специальный класс для тебя открывали бы?

– На второй год бы остался, – вздохнул Пашка.

– Ладно. – Валька махнул рукой. – Пусть пока учится… с нами. А там посмотрим. – Он испытующе посмотрел на Елисеева. – Только против нас не возникай! Понял?

Через пять дней после побега Кольшу Первушина вернули в Юровку. До Свердловска он так и не добрался. В Далматове при попытке сесть в проходящий мимо поезд его задержал военный патруль.

32

На следующий день Саша Панфилов явился в школу со свежим синяком под левым глазом.

«Канищева работа», – догадался Пашка.

На первой же перемене Валька расхлябанной походкой подошел к Елисееву.

– Вот что! Хочешь доказать, что ты не трус и что с тобой можно иметь дело?

Пашка вопросительно посмотрел на Канищева.

– Спрыгни со второго этажа. Или слабо?

– Да пожалуйста!

Елисеев открыл окно, встал на подоконник – и спрыгнул. Приземлился удачно, но все же не удержался на ногах и завалился на бок. Встал. На ходу кое-как отряхнулся.

На пороге школы его перехватила уборщица:

– Веник для кого у двери стоит? Нечего мне тут снег в школу таскать!

Пришлось отряхиваться, рискуя опоздать на урок.

– Молодец! Нормальный пацан! – Валька снисходительно похлопал его по плечу.

Похвала Канищева Пашке польстила.

– Но это любой дурак сделать сможет, если не сдрейфит. К тому же сугроб внизу. По-любому не расшибешься. – Канищев ухмыльнулся. – Басалыга обещал завтра контрольную по дробям своим дурацким устроить. Всем пар наставит как пить дать! Вот бы нам эту контрольную взять и отменить.

– А что я могу сделать? – недоумевал Пашка. – Как я контрольную отменю?

– Думай! На то тебе и голова дана.

– У него книжечка такая есть. Серенькая. Он оттуда диктует, я видел.

– Во! Я же говорю. Голова! – заржал Канищев. – Можешь ее слямзить?

Елисеев медлил с ответом. Воровать у директора школы сборник задач по математике – это тебе не в сугроб прыгать. Но еще больше не хотелось потерять расположение Вальки.

– Ладно! Попробую, – наконец решился он.

33

Пашка возвращался после уроков домой. Смутно было у него на душе. Он, разумеется, предполагал, что учиться с ребятами из детдома будет непросто, но только сегодня понял насколько.

Он стоял в сенях и стряхивал с валенок снег, когда дверь отворилась и бабушка Глаша прямо с порога огорошила внука:

– А тебе письмо! – Она показала конверт. – Из Шадринска.

– Ошибка какая-то. Некому мне писать из Шадринска. – Пашка задумался. – Если только Мишка Матвеев. Я ему свой адрес оставил.

– А ты прочитай. Сразу поймешь от кого, – улыбнулась бабушка.

Пашка взял конверт, прочитал: «Зауралье, село Юровка, Паше из Москвы». И обратный адрес: «Город Шадринск, улица Октябрьская, дом 113, квартира 4. Никитиной Л.».

– От какой еще Никитиной?! Не знаю такой. Говорю ведь – ошибка.

Но конверт он все же распечатал, пробежал глазами первые строки. Лицо его просветлело, глаза заблестели.

– Тебе, стало быть! – усмехнулась бабушка. – Значит, почтальонша правильно принесла.

Нет у нас тут никакого другого Паши из Москвы. И в Зауралье нет другой Юровки.

Примерно через час после того, как ушел Пашка, из школы вышла Елена Константиновна. Уроки с ребятами из детского дома вымотали ее. Контраст между деревенскими и детдомовцами: отношение к учителям, дисциплина на уроке – был разительным.

Вечер выдался ветреный, морозный. Елена шла, стараясь укрыться от порывов жгучего ветра. Темно и тихо было в селе. Только в окошках кое-где дрожало неверное, зыбкое пламя керосиновых ламп и коптилок.

– Мама, мне Люба написала! – закричал Пашка, увидев мать. – Ты помнишь Любу из поезда? Ну, Фарфоровая Девочка! Их с бабушкой в Сарапуле высадили!

– Ну конечно, помню.

– Я писал ей несколько раз в больницу Сарапула, а, оказывается, она к тому времени в Шадринск к тетке уехала. А бабушка ее умерла.

– Бедная девочка! Сколько ей пришлось пережить… Хорошо, что тетка нашлась. – Бабушка Глаша перекрестилась.

– Оказывается, Люба запомнила название нашего села! И больше ничего не знала, а письмо дошло!

– Скажи спасибо работникам почты, – улыбнулась Елена. – Я очень рада, что она тебе написала.

– Она в больнице не только за своей бабушкой ухаживала, но и за другими.

– Хорошая девочка. Заботливая.

– Глафира Сергеевна, мне зарплату сегодня выдали. Сто рублей! И карточки[33].

Елена положила на стол свой заработок. Бабушка смотрела на деньги и на карточки, не веря своим глазам. И вдруг заплакала. Потом обняла невестку:

– Ну спасибо тебе, дочка! Теперь хлеб, и спички, и соль можно в Далматове купить.

– А еще чай и мыло, – продолжила список Елена.

– Мам, тетрадки купи мне, пожалуйста. В клетку и в линейку, – попросил Пашка.

Тетрадок в школе катастрофически не хватало. Для детского дома Дюжева смогла раздобыть небольшое количество. А вот деревенские ребята писали в тетрадях, сшитых из газет, выводя буквы и цифры между строчками.

Бабушка села на табуретку. Задумалась: не забыла ли чего?

– И керосину купим. Паша Бояковым отнесет. А то они вечерами с коптилкой сидят. – Она вздохнула. – До войны-то совсем по-другому жили.

Сказано – сделано. Вечером следующего дня Пашка принес Бояковым бутыль керосина.

– Вот. Бабушка велела передать, чтобы вы лампу заправили.

Мать Ваньши поначалу растерялась:

– Зачем это? – Она вытерла руки о передник. – Вот что, Паша. Спасибо скажи бабушке, но керосин нам не нужен.

– Почему? – удивился мальчишка.

– Это у вас, Елисеевых, все образованные. По вечерам всё пишете да книжки читаете. А нам с Ваньшей читать некогда, ложку мимо рта мы и так не пронесем. Так что неси свой керосин обратно.

Пришлось возвращаться восвояси.

Елисеев шел и думал: «Ну что ты с ними будешь делать?! Гордые они, Бояковы. Бедные, но очень гордые».

34

Не обнаружив сборника контрольных работ по математике для шестого класса на привычном месте, в своем кабинете на столе, Матвей Семёнович перерыл все ящики, обшарил полки. Сборник как сквозь землю провалился. Директор сокрушенно махнул рукой и вышел из кабинета. Пропажа задачника не заставила его изменить учебные планы. Четким, убористым почерком он стал писать на доске примеры на дроби, придумывая их на ходу.

Канищев, не ожидавший такого поворота событий, вопросительно посмотрел на Пашку. Тот развел руками.

– В общем, Лохматый, этот твой подвиг несчито́во! – Валька в окружении своей компании сидел около костра на том же месте, что и раньше, в неглубоком овраге.

– Это почему же? – насупился Пашка.

– Пары нам Басалыга все равно поставит. Я вообще там ничего решить не смог. У тебя задача какая была? Контрольную сорвать! Ты ее выполнил?

– Ты просил задачник слямзить. Я спёр. – Пашка протянул Канищеву книгу. – Вот он.

– За это спасибо! – Валька оторвал страничку, насыпал в нее табаку, скрутил «козью ножку». – Будет из чего самокрутки делать.

– Эй! Отдай. Я верну обратно.

– Обойдется. У него всё равно в голове все контрольные записаны.

Канищев закурил и, щурясь от едкого дыма, внимательно смотрел на Елисеева.

– Хочешь, чтобы мы приняли тебя в свою компанию, стащи курицу у одной… – Канищев передал самокрутку Степанову. – Есть тут такая, горластая. Больше всех выступает. Марфа Овсянникова. Куркулиха. Я слышал – у нее в курятнике штук десять кудахтает. Так вот, таких стерв, как эта, раскулачить давно пора.

– А мы здесь же эту курочку и зажарим! – развил Валькину мысль Кирюша.

Он как представил себе жареную курятину, чуть слюной не подавился. Даже закашлялся.

– Пашка, выручай! На тебя вся надежда. – Юрик приобнял Пашку, заглянул ему в глаза. – Нас Марфа теперь к своему двору и близко не подпустит. А жрать охота – сил нет.

Елисеев молчал.

– Чего молчишь? Все понял? – Степанов испытующе посмотрел на него. – На, курни для храбрости!

– Я не курю.

– Ну как хочешь, нам больше достанется, – подвел итог переговоров Канищев, забирая у Мишки самокрутку и затягиваясь. – А если засыплешься, чур, на нас не валить. Сам выкручивайся, как хочешь. И вот еще что, – добавил он после небольшой паузы, – голову не забудь курице перво-наперво открутить, а то на все село кудахтать будет.

Валька показал руками, как нужно сворачивать курице голову, и издал при этом характерный звук, имитирующий хруст куриных позвонков.

35

Пашка медленно брел от клуба к дому и раздумывал о том, как выпутаться из скверной истории, в которую он попал: «А если поймают?.. Марфа будет орать как резаная, ворвется в дом бабушки и дедушки, опозорит их на всю Юровку. Как дальше смотреть в глаза маме, Саше и Даше, Кольше и Ваньше?.. Каждый будет называть меня вором!

Вот есть пословица: „Коготок увяз – всей птичке пропа́сть“. Какой там коготок! С ручками, с ножками!

А Валька со своей шайкой – они не успокоятся! Нет, держи карман! Если кража курицы сойдет с рук, будут подбивать на новые пакости. Жрать-то им каждый день хочется. И с крючка их уже фиг соскочишь.

А если будут угрожать, что расскажут директору, кто украл задачник?.. И пускай! Пусть даже побьют. Это не самое страшное в жизни.

Могу сам пойти к Костюхину и сказать, что это я украл. Ругать будут? Пусть! Куда лучше, чем быть на побегушках у Вальки и его подручных.

Нет уж! Фигушки! Не буду я курицам головы сворачивать!»

36

На следующий день в классе дежурили Саша и Даша Панфиловы. Пашка вызвался им помогать. Уж очень не хотелось выходить из школы и встречаться с Канищевым. Елисеев откладывал на потом окончательное объяснение с ним.

После дежурства ребята шли вместе по деревенской улице.

– Слушай, Паш, а про кого из деревенских ты говорил, что он и хотел бы ходить в школу, но не может? – спросил Саша.

– Есть тут семья Бояковых. Ваньша в пятом классе учиться должен, но ему не до уроков: весь дом на нем. Мать с утра до вечера в коровнике работает, доярка она. А он и воду носит, и дрова колет, и за младшими присматривает. У него сестренка маленькая и братик.

– Ничего себе! Пятиклассник, говоришь? – удивился Саша.

Пашка кивнул.

– Слушайте, мальчики. А давайте мы ему помогать будем! Я за детьми присмотреть могу. А вы с водой и дровами, – предложила Даша.

Пашка покачал головой:

– Не хочет он, чтоб помогали. Я уже пробовал.

– Все равно нужно что-нибудь придумать, – стояла на своем Даша.

37

Пашка все никак не мог придумать, как помириться с Кольшей. Несколько раз они сталкивались на улице, но даже не здоровались. Поэтому, когда Даша Панфилова сказала, что хочет покататься на горке, Елисеев решил первым сделать шаг к примирению и зайти к Первушину, у которого были салазки.

– Чего пришел? – хмуро поинтересовался Кольша, стоя на пороге дома и неприязненно поглядывая на Пашку.

Тот сразу же обратил внимание на впавшие щеки неудавшегося путешественника и ссадины на его лице.

– Салазки дай. Покататься, – глядя под ноги, выдавил из себя Елисеев.

– А фигу не хочешь? – Кольша сунул приятелю под нос кукиш.

– Да это не мне… – Пашка уже был не рад своей затее. – Даша Панфилова хочет покататься, а у меня санок нет.

Кольша, услышав про Дашу, сменил гнев на милость:

– Ладно. Сейчас выйду.

Было воскресенье. Кольша и Пашка, не глядя друг на друга, переминались с ноги на ногу возле клуба. Панфиловы не заставили себя долго ждать. Вместе с ними решили пойти Катя Мельникова и Настя Петракова.

– Ой, Коля, где это тебя так? – Даша прикоснулась рукой к его щеке.

– Да ладно, ерунда! – махнул рукой Кольша. – Руки-ноги целы.

– Мальчики, пойдемте скорее! – Насте не терпелось покататься на санках.

– Правда, пойдемте, а то ноги уже замерзли, – поддержала Настю Катя.

На горке было весело и шумно.

– Хочешь со мной съехать? – предложил Даше Кольша. – Садись вперед.

Саша подтолкнул салазки, и ребята вихрем понеслись вниз. Даша улыбалась и смотрела вперед широко распахнутыми глазами.

Кольша легко и быстро затащил санки наверх.

– Еще? – вопросительно посмотрел он на Дашу.

– Пусть Настя и Катя съедут. Им тоже хочется.

Потом салазки перешли к Пашке с Сашей.

Кольша с нетерпением ожидал своей очереди, чтобы снова скатиться вниз с Дашей, на которую он изредка посматривал с симпатией. Ему понравилось, что она во время спуска не визжит, как другие девчонки.

– А теперь мы с Пашей съедем? – Даша бросила беглый взгляд на Кольшу.

Тот немного растерялся, но не подал виду, что огорчен.

Даша села позади Пашки и крепко обхватила его руками. Саша с разбегу подтолкнул санки, они понеслись с горы так, что только ветер засвистел в ушах.

А Настя Петракова между тем глаз не сводила со странной «ледянки», на которой пулей в очередной раз несся вниз Васёк.

– Коля, скажи, а на чем это он катается? Из чего он эту штуку сделал?

– Как из чего? – засмеялся Первушин. – Из коровьей лепешки!

– Фу! – Настя закрыла нос ладошкой. – Так она, наверное, пахнет?

– На морозе – никакой вони! – успокоил ее Кольша. – Там еще лед сверху и снизу. По льду только на такой и кататься! Видишь, какая скорость.

Когда Даша с Пашкой поднимались с санками наверх, на горке появился внук Марфы Овсянниковой Гриньша. Рядом с ним стояли трое его приятелей…

– А! Кого я вижу! Три детдомовские крали у старухи лук украли!

– И ничего… мы… не крали! – Даша запыхалась от быстрого подъема.

Настя и Катя, не обращая внимания на деревенских мальчишек, быстро оседлали подъехавшие к ним санки и помчались с горки.

– А ничего эта девка, хоть и детдомовская! – Гриньша, глумливо улыбаясь, рассматривал Дашу.

– Она тебе не девка! – Кольша отреагировал мгновенно и подошел к нему, сжимая кулаки.

– А кто? Не бабка же! – заржал Овсянников. – Ты чего лезешь защищать приютских крыс? Втюрился, что ли?

– Сам ты втюрился! – Кольша покраснел, но быстро взял себя в руки. – Мотайте отсюда!

– Чего?! Сам вали вместе с детдомовскими в их клоповник!

Пашка и Саша встали рядом с Кольшей. Компания Овсянникова тоже подтянулась поближе к своему главарю.

– Гриньша, шел бы ты лесом, – миролюбиво предложил Пашка. – Чего привязался?

– И ты, Пашка, туда же! – Овсянников с усмешкой посмотрел на физиономию Панфилова: – Ну а ты чего сюда приперся? Мало тебе надавали? Еще хочешь?

– Одним синяком больше, одним меньше – без разницы! – озвучил свою позицию Саша.

– Забирайте свои санки – и чешите отсюда. А то морду начистим! – выдвинул ультиматум парень из команды Гриньши.

Ребята встали друг против друга. Овсянников взвешивал силы – свои и противников: четверо против троих. Но тут рядом с Пашкой, Сашей и Кольшей встала Даша:

– Хотите драться – пожалуйста. Здесь вас никто не боится.

– Смотри-ка! – Гриньша с интересом посмотрел на Дашу. – А ведь действительно – не боится. – Он повернулся к своей группе поддержки. – Девчонок мы не бьем. Ваше счастье!

– Ой, какой благородный! – Даша с иронией смотрела на Овсянникова. – Прямо плачу и рыдаю!

– Вот чего ты нарываешься, Гриньша? А? – Пашка решил, что пора заканчивать разборку. – Горка большая. Всем места хватит.

– Ладно. Вы слева катаетесь, мы справа, – обрисовал условия мирного договора Овсянников. – И на нашу территорию чур не залезать.

Катя с Настей как раз взобрались на горку, отдали санки Кольше.

– Мальчики, а можно на ваших санках разок скатиться? – неожиданно для всех обратилась к Гриньше и его компании Настя, задорно на них поглядывая. – Никогда таких не видела!

– А что? – Гриньша, польщенный нехитрой похвалой, обернулся к своим приятелям. – Прокатим девчонок?

– А давай! С ними веселее! Особенно когда в снег падаешь! – вразнобой отозвались мальчишки.

Минут через десять после выяснения отношения с Гриньшей Кольша с удивлением заметил, что Катя, которая совсем недавно воротила нос от «ледянки» Васька, пулей несется на ней с горы вниз. А еще через пару минут Настя уже хохотала во весь голос, барахтаясь в снегу с Гриньшей. Трудно было сказать, случайно ли опрокинулись санки или обормот Овсянников намеренно придал им нужное направление.

38

После катания возвращались вчетвером: Пашка, Кольша и Панфиловы. Когда подошли к дому Бояковых, ребята остановились.

– Кольша, мы к Ваньше зайдем. Ребята хотят с ним познакомиться. – Пашка будто извинялся перед другом.

– И я с вами. – Кольша даже обиделся, что его не хотят брать с собой.

Бояков очень смутился, когда к нему зашли гости.

– Здорово, Ваньша! Вот – ребята из детдома, Даша и Саша, познакомиться пришли, – представил друзей Пашка.

– Привет! Мы только что с горки. А ты почему не катаешься? – улыбнулась Даша.

– За малым и смотрю. Мамка-то на работе.

– Так бери их и айда с нами на горку! – предложил Саша.

– Фрося заболела, уже третий день кашляет. Вон она спит! – Кольша показал на кровать. – Нельзя ей на улицу.

К двери подбежал младший Петьша.

– Ой, какой симпатяга! – Даша потрепала волосы малыша. – Можно мы с ним поиграем?

– Можно! – крикнул Петьша. Он больше всех обрадовался приходу гостей. – Чур, я водить буду!

– Тогда, пока вы здесь, я за калиной для Фроси сбегаю. И рябины мороженой с боярышником принесу. Видел недалеко отсюда, там птицы еще не все ягоды склевали.

Ваньша быстро оделся, схватил корзинку и был таков.

Стоило старшему брату уйти, как почти сразу же проснулась Фрося. Ее разбудил крик братишки, который обсуждал с Дашей правила игры. Увидев незнакомых людей, девочка испугалась и заплакала. Даша взяла девчушку на руки и попыталась убаюкать, но та заходилась еще громче. Только приступы кашля на короткое время прерывали ее плач.

Саша растерянно огляделся, желая найти то, что могло бы отвлечь малышку, и вдруг заметил балалайку. Она, разумеется, была расстроена, но привести инструмент в порядок было для него делом нескольких минут.

Когда Ваньша через два часа вернулся домой, дрова были наколоты и уложены в поленницу; в доме, хотя и попахивало дымком, было тепло; самовар кипел; Саша исполнял на балалайке импровизацию на тему песни «Светит месяц», а Даша играла с Фросей и Петьшей в «Слепую курицу». Игра состояла в том, что водящий должен был с закрытыми глазами пройти от печки до стола и обратно, ничего не задев. Водил в этот момент Бояков-младший. Он старательно делал вид, что закрыл глаза ладонями, а на самом деле подсматривал в щелочки между пальцами.

– Чур, не жу́хать! – кричала Даша.

– Я и не жухаю! – хитро погладывая на нее, кричал мальчишка.

Фрося, с которой давным-давно так никто не играл, хлопала в ладоши и смеялась.

– А чего дымом-то пахнет? – все же поинтересовался Ваньша.

– Да пока мы с Пашкой дровами занимались, труба от самоварника отошла, а Даша с Сашей не сразу заметили, – прояснил ситуацию Кольша.

– Это я, когда самовар разжигал, за трубой не уследил, – поправил приятеля Саша.

А Ваньша тем временем заварил калину для сестренки, рябину для гостей и пригласил всех к столу. Мороженая ягода почти не горчила. Ребята пили рябиновый чай, и каждый из них думал о том, что давно они вот так – дружно и душевно – не сидели за домашним столом.

– А я иду домой, думаю: наверняка тут крик и плач. Подошел к двери – слышу: балалайка, и Фрося смеется. Я и забыл, когда она в последний раз смеялась. – Ваньша с благодарностью посмотрел на Дашу. – Откуда ты эту игру знаешь?

– Я много игр знаю. Мы, пока в теплушке ехали, с маленькими играли. И здесь я хожу к малышам играть в «Перейди речку», в «Самую быструю черепаху», в «Птицы летают высоко». Я всё и не упомню.

– А меня научишь? – Ваньша погладил по головке сестру.

– И меня научи! – крикнул Петьша, болтая ногами и задорно глядя на Дашу. – Я всех обыграю!

– Если будешь себя хорошо вести! – засмеялась девочка.

Ваньша, поглядывая на балалайку, спросил у Саши:

– А как ты ее наладил? Я пробовал – ничего не вышло.

– Я тебе покажу как.

– Бояка, а расскажи ребятам, как ты лису выследил, которая за хомяками охотилась, – попросил Кольша.

Ваньша засмущался. Ему вдруг показалось, что ребята над ним смеются, и ответил:

– Да ладно! Чего там! Подумаешь – лису выследил!

– Он у нас настоящий охотник. Все окрестные леса знает! – В голосе Кольши звучала гордость за друга.

– Это всё тятька. Он первый охотник в Юровке. А я так – чему успел, у него научился. Где у кого лёжка; как заячьи следы распутывать; как заходить, чтобы зверь тебя не учуял; как дробь катать, патроны делать…

Ваньша, видя, что никто и не думает над ним подтрунивать, стал рассказывать о случаях на охоте; о повадках диких зверей; о том, как они с отцом повстречали однажды медведя-шатуна. К изумлению ребят, Ваньша умел и крякать по-утиному, и изображать, как токуют глухари. Этот на первый взгляд невзрачный щуплый парнишка раскрылся ребятам с неожиданной стороны. Они увидели в нем не ребенка, а настоящего мужичка, который все умел делать, а уж о лесе и его обитателях знал больше всех их, вместе взятых.

– Я бы этому ведмедю так взрезал, что он бы из берлоги не смог вылезть! – крикнул Петьша, воинственно глядя на старшего брата.

– Ты давай штаны лучше подтяни! – осадил его пыл Кольша.

– А я и без штанов с ним бы справился! – заявил Петьша, но штаны все же подтянул.

Из гостей друзья возвращались в приподнятом настроении. Пашка был удивлен. То, что ему не удалось одному, смогли сделать вместе.

– Ребята, мы с вами, как Тимур и его команда…

Саша с Дашей, как оказалось, читали повесть Гайдара, когда она печаталась частями в «Пионерской правде» (родители эту газету до войны выписывали). А Кольша об этой книге услышал впервые.

– Тимур Гараев собрал команду из местных мальчишек, – просветил друга Пашка. – Они помогали семьям красноармейцев, ушедших на фронт, и делали это тайно.

– И называли себя тимуровцами[34], – поддержал разговор Саша. – А еще там были хулиганы, которые воровали яблоки и делали разные пакости, – вспомнил Саша. – Квакин и Фигура. Те еще обормоты.

– Слушайте, а они вам никого не напоминают? – засмеялась Даша. – Это ж вылитый Валька со своей компашкой.

– Точно! – улыбнулся Кольша. – Только эти не яблоки, а лук у Марфы Овсянниковой сперли.

Всем стало смешно и как-то легко на душе.

– А в Юровке ведь не только у Бояковых отец на фронте, – прервав веселье, вдруг посерьезнел Пашка. – Многие матери остались с малолетними детьми.

– Некоторые уже похоронки получили. Ждать им помощи не от кого… – поддержал друга Кольша.

За разговорами незаметно дошли до клуба. Остановились.

– А давайте и мы узнаем, кто из жителей Юровки нуждается в помощи, и составим список, кто над кем возьмет шефство, – предложил Саша.

– Да я и так знаю, – сказал Кольша. – Только не понимаю: зачем нужно помогать тайно и как это можно делать? Ерунда какая-то. Один помогает, а другой наблюдает, чтобы никто не увидал?

– Пойдем ко мне, я тебе книжку дам почитать, – предложил Пашка. – Она небольшая. А завтра утром встретимся… и обсудим.

– Утром я в школе буду, – вздохнул Кольша. – Эх! Разное у нас расписание, и я тут вроде как лишний.

– Значит, завтра вечером, после уроков, к тебе приду. Ты не расстраивайся, что-нибудь придумаем! Было бы желание! – обнадежил друга Пашка.

Про ссору мальчишки больше не вспоминали.

39

После того как Пашка наотрез отказался плясать под дудку Канищева, его стали задирать на каждой перемене.

Однажды, когда Елисеев получил пятерку по немецкому, Валька со свитой окружили его в закутке школьного коридора.

– Хочешь с нами учиться, Лохматый, – сиди и молчи в тряпочку, пока я не разрешу тебе рот открыть! Ты, кстати, нам еще кое-что должен. Или забыл?

– Да кто ты такой, чтоб мне указывать?! – возмутился Пашка.

– Ты что, так и не понял, кто я такой? Совсем дурак? – Канищев попытался боднуть Елисеева в переносицу.

Тот увернулся и скорее рефлекторно, чем намеренно, пнул неприятеля под коленную чашечку. Валька взвыл от боли. Такой прыти от противника он не ожидал. Канищев уже собрался пнуть Пашку, но тут между ними встала завуч. Она грозно посмотрела на драчунов.

– Елисеев, и ты тут?! – удивилась Зинаида Петровна. – А ну марш ко мне в кабинет!

Пашка стоял в кабинете завуча, глядя в пол, не решаясь поднять глаза.

– Удивил ты меня, Павел! Вот уж не думала, что у нас с твоим поведением могут возникнуть вопросы. Сын учительницы! Ты должен соответствовать.

Этого Пашка вынести уже не мог:

– Отстаньте вы от меня! Пожалуйста!

И он, к изумлению Зинаиды Петровны, не спрашивая у нее разрешения, ушел. Завуч даже рот открыла от удивления. Силилась что-то сказать, но не смогла.

В коридоре Елисеев натолкнулся на Вальку.

– Скажи спасибо Губнушке[35], – такое прозвище детдомовцы дали завучу, потому что она подкрашивала губы помадой ярко-морковного цвета, – а то я бы тебе нос набок свернул! – заявил тот.

– А тебе-то кто его поправить успел? Не Панфилов, случайно? – поинтересовался Пашка.

– Не твоего ума дело, Лохматый! Не переживай, по роже от меня ты еще схлопочешь. Можешь не сомневаться.

И Валька вразвалочку, сунув руки в карманы, отошел к двери.

Пашка понимал, что шансов одолеть Канищева в драке у него нет. Он тоже пошел на урок. Прогуливать математику у директора – себе дороже.

40

После школы Елисеев зашел к Первушину. Тот как раз при свете керосиновой лампы дочитывал «Тимура».

– Здорово они Квакина и его шоблу проучили! – вместо приветствия сказал Кольша. – Под домашний арест посадили их, паразитов. И бумагу на дверь будки, на самом видном месте, прицепили: «Здесь сидят люди, которые трусливо по ночам обирают сады мирных жителей».

Мальчишки пожали друг другу руки.

– Они там прямо игру в казаки-разбойники устроили! – Кольша засмеялся. – Тимура за бандита типа Квакина принимают, а он – ни слова в свою защиту. Потому что тайна!

– У Гайдара, кстати, есть такая повесть – «Военная тайна». Хорошая книга. Я ее в том году прочитал.

– Я вот что подумал… – Кольша подвернул фитилек керосиновой лампы, которая начала чадить. – А давай, если уж мы в разную смену учимся, у нас в селе будет две команды. Ты станешь Тимуром у детдомовцев, а я – у юровцев. Как тебе идея?

Елисеев задумался.

– Идея неплохая. Только вряд ли кто из лебедянских, кроме Панфиловых, захочет помогать деревенским. Твоя команда будет намного больше моей.

– Ну и ладно! Подумаешь – беда какая! – хмыкнул Кольша. – Главное ведь – помогать людям. А другие детдомовцы могут и потом подтянуться. Главное – начать, пример показать.

Они договорились о том, кто и кому будет помогать в ближайшие два дня, и стали прощаться, когда, уже стоя в дверях, Пашка, смущаясь, спросил:

– Ты драться умеешь?

– У нас в Юровке все мальчишки умеют драться. Здесь без этого нельзя.

– Научи меня! – попросил Пашка.

– А чего! Давай! Только смотри: не ныть, – предупредил Кольша.

Для того чтобы подтвердить серьезность своих слов, он не очень сильно, но все же чувствительно ударил друга под дых – тот охнул и согнулся пополам.

– Ты совсем, что ли? – прохрипел Пашка, когда смог разогнуться.

На следующее утро Пашка с Сашей и Дашей подошли к дому Кунгурцевых, которые в декабре получили похоронку.

Убедившись в том, что мать ушла доить коров, принялись за дело. Даша расчистила от снега дорожку от калитки до крыльца. Мальчики накололи дров. Втроем они быстро сложили их в поленницу.

Сложно передать словами, как изумилась хозяйка, когда вернулась с работы.

41

В школе Елисеев не поддавался на провокации Канищева, понимал, что еще не время сводить с ним счеты.

Каждый вечер они с Первушиным устраивали дружеские поединки. Кольша умел и любил драться. Он довольно быстро обучил Пашку нескольким простым, но действенным приемам. Елисеев оказался способным учеником, схватывал всё на лету.

Елена, заметив ссадины на лице сына, встревожилась. Тот не стал вдаваться в подробности. Сказал коротко и просто: «Тяжело в учении – легко в бою».

Пашке было действительно тяжело. Теперь по собственной инициативе он носил воду и колол дрова не только для своей семьи, но и для подшефных. От физических нагрузок парня постоянно мучил голод. Казалось бы, он уже давно к нему привык, как привыкаешь к тесноте, темноте и другим досадным бытовым неудобствам. Но теперь… уже через час после завтрака подводило живот. А вечером, если сон не мог перебить чувство голода, уснуть было сложно. Растущий детский организм требовал калорий, но о мясе можно было только мечтать.

И все же Пашка находился в куда более выгодном положении, чем детдомовцы: у деда Ивана и бабы Глаши почти всегда можно было что-нибудь перехватить и дальше «терпеть с голодными наравне». Лишь однажды за эти два месяца баба Глаша сварила курицу – на Рождество. А ребята из детдома довольствовались только той скудной пищей, которую получали в столовой.

Непросто было и жителям Юровки. Первая военная зима выдалась особенно трудной и голодной.

Елене приходилось работать в две смены; вести три предмета, два из которых преподавать ей было непривычно; готовиться к урокам; помогать свекрови по хозяйству… Но самым трудным оказалось ждать весточек от мужа и дочери. Дни проходили за днями, недели за неделями, а писем не было. Глафира Сергеевна и Иван Иванович не меньше Елены беспокоились о судьбе сына, но пытались хоть как-то успокоить невестку: убеждали, что на войне писать некогда, что полевая почта может запаздывать, что.

По вечерам Пашка отводил душу тем, что много рисовал. Дюжевой очень понравились рисунки, где он изобразил детдомовцев во время заготовки дров. А еще он написал несколько писем Фарфоровой Девочке и с нетерпением ждал ответа. От Мишки Матвеева, с которым они ехали в теплушке, писем не было.

Так прошел январь.

По селу поползли слухи о неизвестных помощниках. Кто-то выполнял тяжелую работу за оставшихся без мужей колхозниц. Даже директор школы после политинформации сказал о том, что в деревне создано тимуровское движение, чему он очень рад. Что он гордится ребятами, которые помогают жителям Юровки и не хвастают этим.

42

Драку, если она назрела, можно отложить, но вовсе избежать ее невозможно. Это закон. И его ни отменить, ни обойти, ни объехать нельзя.

Схватка между Пашкой и Валькой состоялась в самом конце января. Ей предшествовали очень важные события.

Как-то Канищев со своими приятелями курил в бывшей школьной котельной. Помещение это уже давно не использовали. Дверь забили гвоздями. Однако для Вальки попасть внутрь было делом пустяковым. Курили они здесь уже не в первый раз. Сначала ставили «на атасе» кого-нибудь из мальчишек помельче, которым за службу милостиво разрешали докурить бычок. Но со временем курильщики потеряли страх и «часовых» оставлять у дверей перестали.

Каково же было изумление подростков, когда в самый разгар перекура дверь внезапно открылась и на пороге котельной возникла завуч.

– Какая приятная встреча! – Зинаида Петровна расцвела в притворной «морковной» улыбке. – Какие люди! Канищев, Беззубцев, Степанов, Ипатов! Вся гвардия в сборе. – И сразу же резко сменила тон: – После уроков с нетерпением жду вас у себя в кабинете. А сейчас марш отсюда! И окурки погасите, а то еще пожар устроите.

Она придала последнему из уходящих – им оказался Кирюша – значительное ускорение – Беззубцев еле устоял на ногах.

Завуч тут же доложила об этом случае директору. Тот взял молоток, гвозди и пошел забивать дверь. К немалому своему удивлению, в обгоревших клочках бумаги от самокруток Матвей Семёнович узнал пропавший сборник контрольных работ для шестого класса.

Разговор с директором у парней состоялся серьезный. Валька, Юрик и Мишка сопели и молчали, глядя кто в сторону, кто себе под ноги. Кирюша пытался включить дурачка: дескать, идем – видим, книжонка какая-то рваная валяется в ведре у уборщицы. Непорядок! Вот и решили: зачем добру пропадать…

Пашку они не выдали. Директор россказням Беззубцева, разумеется, не поверил. Оставил всех четверых после уроков и заставил записывать условия задач и уравнений под диктовку, чтобы восстановить испорченные страницы. Обнаружив ошибку, вынуждал переписывать всё заново.

В тот раз Валька решил, что завуч их застукала случайно: запах курева почувствовала или увидела, как они гуськом заходят в бывшую котельную. Но второе происшествие, которое случилось уже через несколько дней, заставило Канищева всерьез задуматься.

Зинаида Петровна увидела в ящике своего стола дохлую крысу, упала в обморок. Директор, придя, взял крысу за хвост и выбросил в окошко, а потом с большим трудом привел завуча в чувство. Разумеется, решил строго наказать виновных.

На следующий день он вызвал Канищева и компанию к себе в кабинет и заявил, что ему прекрасно известно, кто совершил эту пакость.

Нашкодившие детдомовцы начали было отпираться, но директор – человек опытный – не оставил им никаких шансов, рассказав в точности (словно сам присутствовал при этом), как было дело. Как поймали крысу, а потом прихлопнули ее камнем. Как открыли замок в кабинет школьного начальства.

Пришлось сознаться.

Если в первый раз все ограничилось нравоучениями и переписыванием заданий по математике, то теперь директор заставил провинившихся, во-первых, извиниться перед Зинаидой Петровной, а во-вторых, вымыть полы в классах и в коридорах. Весть о том, что Канищев ползал на коленях и мыл пол, быстро облетела всю школу. Валька затаил злобу. Стало ясно: кто-то «стучит». Но кто? Свои? Детдомовцы? Вряд ли!

И вдруг Степанова осенило: а ведь у Немки и Лохматого фамилии-то одинаковые! «Уж не учительский ли он сынок?» – задумался Валька и велел срочно это выяснить.

Мишка едва дождался, когда Елена Константиновна выйдет из школы, и увязался за ней. Но держался поодаль – так, чтобы учительница его не заметила.

После окончания уборки школы Канищев с Юриком и Кирюшей сидели на своем излюбленном месте в овражке и курили, подбрасывая ветки в костерок.

– Точняк, Конь, Немка – мамаша Елисеева! – выпалил Мишка, едва приблизившись к костру. – В одном доме живут. Я под окном стоял и своими ушами слышал, как Лохматый ее мамой называл.

– Не зря он с нами в одном классе учиться стал! Стукача к нам пристроили, – ухмыльнулся Кирюша. – Даже постригся наголо, гад, чтобы не выделяться.

Было решено проучить Пашку. И проучить серьезно.

43

После уроков Елисеев вышел из школы один. Он был в хорошем настроении: сегодня впервые получил по математике пятерку. Матвей Семёнович был учителем требовательным и строгим, хорошими отметками не разбрасывался. За все время, пока Пашка учился у Костюхина, в их классе он поставил всего две оценки «отлично» – Саше Панфилову.

Солнце уже село, но светила луна.

У выхода Пашку поджидал Беззубцев.

– Валька поговорить с тобой хочет, – без долгих предисловий заявил он.

– Пошли! – Сердце Пашки отчаянно заколотилось в груди: «Что на этот раз Канищев задумал? Что ему от меня надо?»

Конь вместе с Мухомором и Буратино ждали их за школой, с той стороны, где не было окон.

– Ну, чего надо? – Пашке хотелось казаться равнодушным.

– Отойдем.

Канищев направился в сторону ближайшего перелеска. Елисеев – за ним. Беззубцев, Степанов и Ипатов шли сзади.

– Догадываешься, по какому поводу мы здесь собрались? – начал разговор Валька, останавливаясь на просеке.

– Если вы насчет курицы Марфы Овсянниковой, так я в эти игры не играю. Вам надо – сами ловите и башку ей откручивайте.

– Ты нам зубы курицей не заговаривай! – подключился к дискуссии Мишка.

– А что это вы всей кодлой пришли? Я думал, у нас с тобой, Конь, будет мужской разговор, один на один.

– Почему всей кодлой, спрашиваешь? – Канищев криво усмехнулся. – Потому что это дело, Лохматый, всех нас касается.

– Ты что ж думаешь, если мать у тебя учительница, тебе ничего не будет? – вступил в разговор Кирюша.

– При чем тут моя мать? Говорите, что вам от меня надо!

– А мы тут между собой решили, что ты у нас стукачок, – расставил точки над «i» Валька.

Пашка ожидал чего угодно, но только не этого.

– Что мы курим, кто-то настучал, – это раз. Откуда крыса в столе у Губнушки оказалась – это два. Третьего раза не будет.

– Какая крыса? – Пашка силился понять, о чем идет речь.

– Обыкновенная. Серая такая! С хвостом! – захихикал Беззубцев.

Пашка опешил: до такой степени обвинение в стукачестве было невероятным, чудовищным, диким, что он пропустил хук с левой от Канищева. Но уроки Кольши не пропали даром.

Хотя удар был чувствительным, Пашка сразу же ответил. Справа. В челюсть.

Канищев оторопел от неожиданности. Потрогал рукой скулу – на месте ли? Он был абсолютно уверен в том, что Елисеев – легкая добыча, с которой он расправится безо всяких проблем.

Валька, боец опытный, пришел в себя быстро и стал наносить удары с обеих рук. Пашке удалось увернуться от нескольких, однако часть их все же достигла цели. Но и Канищев пропустил очень чувствительный апперкот – в правый бок. Валька ойкнул, схватился за больное место.

– Смотри-ка, а Лохматый-то у нас, оказывается, боксом занимался! – оценил Пашкины маневры Мишка. – Умеет!

Канищев сбросил с себя пальто в снег: драка приобретала неожиданный поворот. Его примеру последовал и Елисеев. Ипатов, стоявший ближе всех, наклонился и подобрал какой-то предмет, выпавший из Пашкиного кармана.

Валька попытался ударить противника ногой, но поскользнулся, снова заработал обеими руками. Один из ударов – в лицо – оказался для Пашки особенно чувствителен. Глаз его стал быстро заплывать. Валька решил, что добить противника теперь будет несложно. И тут Елисеев – совершенно неожиданно (откуда только силы взялись!) – врезал своему сопернику справа – прямо в переносицу (Кольша объяснял Пашке, что в ближнем бою бить нужно именно так).

Канищев схватился за нос, замычал: видимо, Елисеев попал в его болевую точку. Закричал:

– Бейте его, гада!

Сзади к Елисееву подскочил Беззубцев, встал на четвереньки. Степанов изо всех сил толкнул Пашку в грудь, и тот, перелетев через Кирюшу, упал в снег.

Подняться ему не дали – начали пинать ногами. То, что детдомовцы были обуты в валенки, немного смягчало удары. Пашка старался закрыть лицо руками, но это мало помогало.

Только Юрик Ипатов изо всей этой компании в избиении не участвовал, но и не вмешивался. Просто стоял в стороне.

Когда Пашка очнулся, было совсем темно: луна зашла за тучи. Сплюнул в снег сгусток крови. С трудом приподнялся, нашел свое пальто и, кое-как нацепив его на себя, пошел, шатаясь, к дому. Около калитки его встретила почтальонша, Клавдия Ниловна. Она не заметила в темноте, что Пашка весь в крови.

– Вам письмо!

Пашка почти механически взял прямоугольный конверт и открыл калитку. Трезор бросился ластиться, но мальчишка, к недоумению пса, молча прошел мимо, не заметив его.

Дома никого не было.

Елисеев вошел в горницу, положил письмо в первую попавшуюся книгу и лег, не раздеваясь, лицом к стене.

Когда часа через полтора домой вернулась бабушка Глаша, Пашка так и спал одетый. Она удивилась, стала тормошить его. Когда внук повернулся, Глафира Сергеевна ахнула: под глазами внука налились здоровенные синяки, глаза превратились в щелочки, губы были разбиты в кровь.

– Господи! Это кто ж тебя так разукрасил?! – всплеснула она руками.

– Я не видел. Темно было, – еле произнес он.

Глафира Сергеевна бережно протерла его лицо мокрой тряпкой, сделала примочки, и вскоре он заснул.

Ночью Пашка метался во сне, кричал что-то бессвязное. Елена смогла разобрать только: «Не стучал я ни на кого!.. Не стучал!» Она всю ночь не отходила от сына, поправляла одеяло, подносила к его губам воду. Пашку колотил озноб, тело его горело.

Ольга Васильевна, врач из детдома, за которой ни свет ни заря побежала бабушка Глаша, осмотрев и прослушав больного, сразу поставила диагноз:

– Воспаление легких. Это опасно. Хорошо бы его в больницу, но по такому морозу я не решусь. Лекарств у меня на первое время хватит.

Для семьи Елисеевых наступили тревожные дни. Пашку растирали медвежьим жиром, поили из ложечки теплым молоком. Пашка захлебывался кашлем, который особенно донимал его по ночам; на короткое время приходил в себя – и сразу же снова проваливался в забытье.

Сны его были об одном и том же.

«Стукачок! – кричал Валька, показывая на него пальцем. – Бейте его!»

Ему вторили Мишка и Кирюша:

«Фискал! Доносчик!»

Пашка пытался ответить им, силился крикнуть что-то в свое оправдание…

Каждый раз после такого сна он просыпался весь в поту, с бешено колотящимся сердцем.

Канищев и компания после того, как узнали о болезни Пашки, не на шутку струхнули и со дня на день ждали приезда в Юровку милиции. Понимали, что дело нешуточное: помрет Елисеев – всех причастных к избиению пересажают. Но день проходил за днем, а их никто не трогал.

Стало понятно: Пашка никого не выдал.

44

Охотнее всего детдомовцы ходили на уроки военного дела. Особенно нравилась им практическая часть этих занятий. Матвей Семёнович учил ребят ходить строем, ползать по-пластунски, бросать гранату.

Во время урока, когда ребята из шестого класса разбирали винтовку Мосина образца 1891/1930 годов, директор вынужден был на пару минут отлучиться из кабинета. А когда вернулся, застал такую картину.

Валька, наставив дуло на Сашу Панфилова, цедил сквозь зубы:

– Ну что, фашистская морда, боишься? Пристрелю тебя сейчас, как собаку.

– Отставить! – Костюхин выхватил винтовку у Вальки из рук.

– Это же шутка! Она не заряжена! – усмехнулся Валька.

– Хороши шутки! – Директор положил оружие на стол. – Слышал, Валентин, такую поговорку: «Незаряженное ружье раз в год стреляет»? Правильная, кстати, поговорка! Тот, кто ее придумал, знал, о чем говорит.

– Да неправда это! Как она выстрелит, если там пули нет!

– В общем, так, – подвел итог происшествию Матвей Семёнович, – от практических занятий по военному делу я тебя с сегодняшнего дня отстраняю.

Канищев затаил на директора злобу.

45

Компания Вальки нашла новое место для курения – на чердаке школы, благо табак еще был.

Юрик Ипатов поочередно давал каждому прикуривать, щелкая зажигалкой.

– Хорошая вещь! – оценил ее Канищев. – Где спер, Мухомор?

– Где спер, там ее уж нет!

– Давай меняться, – предложил Валька, вынимая из кармана складной нож.

– Нашел дурака! – хохотнул Юрик.

– Как хочешь. Только потом не плачь, что у тебя ее увели.

– Это мы еще посмотрим, Конь, кто у кого что уведет, – равнодушно ответил Ипатов.

Вечером того же дня Валька обнаружил, что забыл в школе кисет с остатками – на одну-две самокрутки – табака. Он взял с собой свечной фонарик, который прихватил еще в вагоне-теплушке, и отправился на поиски пропажи, по дороге раздумывая, как проникнуть в школу. На его счастье, дверь оказалась не заперта. Канищев быстро нашел кисет (как Валька и предполагал, оставил он его на чердаке) и уже собрался было уходить, как заметил полоску света, выбивавшуюся из-под двери кабинета директора на втором этаже, а в дверном замке – торчащий ключ. Недолго думая, он потихоньку запер дверь и на цыпочках вышел из школы. Никому об этом происшествии он не рассказал.

Матвей Семёнович в тот вечер засиделся в школе допоздна: оформлял отчеты, касающиеся Лебедянского детского дома. Он терпеть не мог эту бумажную волокиту, которая отнимала кучу времени и сил, но хочешь не хочешь – а заниматься ей приходилось.

Уже за полночь он с облегчением закрыл папку, оделся и пошел к двери. Привычно толкнул ее плечом. Дверь не поддалась. Он взялся за ручку, подергал – тот же эффект. Посмотрел на часы. До шести утра – времени прихода истопника – оставалось пять с половиной часов.

46

Следующее утро в школе началось как обычно. Директор зачитал последние сводки с фронтов. Ребята разошлись по классам.

То же – и во вторую смену.

А Канищев с утра не находил себе места. С трудом дождался начала уроков. Однако в школе, когда он туда пришел, было на удивление тихо. Этот учебный день у детдомовских ребят проходил так, будто ночью ничего не произошло. На последнем уроке в шестом классе по расписанию была математика. И этот урок прошел как обычно. Отличался от других он, пожалуй, только тем, что Канищев сидел на своей камчатке на редкость тихо.

Когда прозвенел звонок с урока, Валька выдохнул с облегчением: «Пронесло!»

Он уже выходил из класса, когда услышал:

– Канищев, зайди ко мне в кабинет.

Матвей Семёнович Костюхин произнес эту фразу спокойно, негромко, почти равнодушно.

Мишка с Юриком решили подождать Вальку, но тот буркнул:

– Мотайте отсюда.

Как только Канищев переступил порог кабинета директора, тот запер дверь, а ключ положил в карман.

– Что, Канищев, войну решил мне объявить? – Матвей Семёнович посмотрел в глаза ученику.

– Какую еще войну? – Валька отвел взгляд.

– Не придуривайся. Ты прекрасно знаешь какую. – Костюхин прошелся вперед и назад по кабинету. – Так вот, Валентин, имей в виду: у меня за плечами две войны: империалистическая и Гражданская. В атаку столько раз ходил, что тебе и не снилось. И в окопах ночевать приходилось под бомбежкой – осенью под дождём и зимой в лютый мороз… Это тебе не в запертом кабинете ночь переждать. «Гулял по Уралу Чапаев-герой…» И как умирают люди – и друзья, и враги – сколько раз видел. И сам чудом остался жив. – Говорил он со своим учеником спокойно, не повышая голоса. Как гвозди вколачивал.

Канищев, низко опустив голову, смотрел в пол.

– Пять ранений имею. Три из них тяжелые. Потому и комиссовали меня после Гражданской вчистую. Просился летом на фронт. Решили, что здесь я нужнее. – Директор сел за стол, побарабанил по нему пальцами. – Ты в глаза мне смотри. Чего в пол уставился?

Валька попытался поднять голову – и снова опустил ее: слишком тяжела она была.

– Затевая войну, нужно хотя бы примерно представлять, есть ли у тебя возможность победить. Так вот, Канищев, заруби себе на носу: шансов на победу у тебя нет. Никаких. Даже не надейся. Я всех вас, гавриков, насквозь вижу. – Директор встал из-за стола. – Можешь идти.

Валька поднялся, вздохнул и произнес:

– Я все понял.

На вопрос Мишки Степанова: «Что от тебя хотел Басалыга?» – Канищев ничего не ответил. А вечером, перед сном, сказал:

– Зря мы Лохматого били. Не стучал он.

– А кто ж тогда директору про нас разбалтывал?

– Никто. Сам все понял. Он всех нас как облупленных.

47

Первой, после того как бабушка Глаша разрешила его навещать, к Пашке пришла Даша Панфилова. Увидев синяки, пусть и изрядно побледневшие и пожелтевшие, она сразу поняла, что к чему.

– Кто это тебя? Канищев?

– Не знаю: сзади напали! – привычно соврал Пашка.

– А почему всё лицо «разрисовали»? Сзади так не получится.

– Это уже когда я упал, добивали. В общем, темно было.

Елисеев явно не хотел отвечать на ее вопросы.

– Эх, не умеешь ты, Пашка, врать! – сказала она, тряхнув волосами.

Даша посидела еще немного.

– В нашей тимуровской команде уже пять человек. Саша, я, Катя, Настя и Никита. Конечно, тебя не хватает. Но ты не переживай, мы это дело не бросим. Вчера утром к Бояковым ходили.

– Петьша все такой же горластый? – улыбнулся Пашка.

– Да! Командир растет. А с Фросей мы еще несколько игр разучили. Она, как увидит, что я пришла, сразу бежит обниматься.

Даша помолчала. Потом, видимо решив, что время посещения больного закончено, вдруг засобиралась.

– Не хватает нам тебя! Возвращайся поскорее, ладно?

– Постараюсь, – пообещал Пашка. – Мне самому здесь валяться нет никакой охоты.

Уходя, Даша наклонилась и поцеловала его в щеку.

Пашка опешил. Мимолетный поцелуй ожег. Раньше девочки его не целовали.

Через несколько дней пришло письмо из Шадринска. Люба, встревоженная тем, что от Пашки нет известий, спрашивала, почему он так долго молчит.

Елисеев как мог успокоил ее, вскользь упомянул о своей болезни. О потасовке с Канищевым и его компанией, разумеется, в письме не было ни слова.

Узнав, что Дашу пустили к больному, в дом к Елисеевым потянулись и деревенские ребята. Ваньша принес гроздья мороженой рябины: «Полезно!»

Пришел Кольша Первушин. Сразу же с порога сообщил:

– Собрал я команду тимуровцев из наших, деревенских. Пока вместе со мной четверо. Мы уже и работать начали. Есть карандаш и бумага?

– Зачем тебе?

– Это чтобы мы не путали с детдомовскими, кто кому помогать будет. Вчера вон к Деевым сначала из детдома ребята приходили, а потом мы заявились. Представляешь? – Кольша засмеялся. – Пришли – а там уже все сделано. А у Лапшиных три дня никого не было.

– На, держи! – Пашка протянул Первушину лист, выдранный из тетради в клетку, и простой карандаш. – Молодцы, что взялись. Давай начнем с тех семей, где только матери с маленькими детьми.

Несколько раз приходил Саша Панфилов, передавал привет от других детдомовцев. Рассказал, как они искали и нашли заблудившегося в лесу малыша – Егоршу Деева. Он был дома один, увидел, что ягненок убежал со двора – калитку забыли закрыть, – и бросился его догонять. Мать вернулась, видит – дверь нараспашку, дома холодно, а сына нигде нет.

Глафира Сергеевна после прихода очередного посетителя в шутку предложила ввести часы и дни посещения заболевшего внука и вывесить «расписание» на их входной двери.

48

В воскресенье, 22 февраля, Пашка проснулся и почувствовал, что почти здоров. Сел на постели, с хрустом потянулся. К нему подошла мать, погладила по голове, прикоснулась ко лбу:

– Долго ты болел, отстал. Придется нагонять. Ну да ничего, справимся.

Пашка взял с этажерки томик рассказов Тургенева – из него выпало письмо.

– Как я мог забыть?! Представляешь, мам, от Нади пришло письмо – как раз тем вечером, когда я заболел. Почтальонша мне его отдала, а я в книгу сунул.

Елена схватила конверт, торопливо распечатала… На стол выпали два листка. Один был исписан Надиной рукой, а второй – казенный бланк.

Пашка никогда не видел у мамы такого выражения лица. Оно как будто окаменело. Он взял оба листка из ее рук. Начал читать.

Надя писала о том, что, получив «извещение по форме № 4»[36], она пошла в Московский комиссариат, пыталась узнать там хоть что-то об отце, но ничего выяснить не смогла.

В избу вошли бабушка и дед.

– От кого, от Коли? – спросила с надеждой и тревогой Глафира Сергеевна, увидев письмо в руках внука.

Пашка, не в силах ничего ответить, протянул ей казенный бланк.

У бабушки подкосились ноги. Дед поддержал ее, усадил на скамейку. Стал читать сам.

И тут Елена стала заваливаться на бок, прижимая руку к сердцу. Пашка с дедом уложили ее в кровать. Дед побежал за врачом.

– Аритмия, слабый пульс. ЭКГ обязательно нужно сделать. – Врач дала Елене таблетку. – Рассосете, и вам станет легче.

– Спасибо. Мне уже легче, – тихо сказала Елена. – Это от шока.

– Скажите, с вами такое уже было? – спросила ее доктор.

– Да. Когда увидела избитого сына, думала – сердце выскочит. Но потом отпустило. А сейчас вот новая беда.

– Я вам сочувствую. Но и к себе нельзя наплевательски относиться. Видите ли, сердечные заболевания сами по себе не проходят. Это не простуда. Так что при первой возможности вам обязательно нужно показаться кардиологу. А пока постельный режим.

Елена кивнула. Но как только дверь за врачом закрылась, встала, взяла карандаш и бумагу и стала писать письмо дочери.

Иван Иванович, бабушка и Пашка сидели у печки.

– Дед, а «пропал без вести» – это значит погиб?

– Может, и ошибка какая. По-всякому бывает.

– Вот что, Иван. – Глафира Сергеевна пристально посмотрела на мужа. – Полезай-ка ты на чердак.

– Это зачем? – удивился ее муж.

– Хватит нам на пустой красный угол креститься. Доставай божницу.

– Да позабыл я давно все молитвы!

– Ты, старый, позабыл, а душа помнит. Молиться будем, чтобы Господь послал нам весточку о сыне.

С этого дня Пашка все чаще стал замечать, что бабушка молится. До его слуха долетали фразы из незнакомых ему молитв. «Пресвятая Владычице моя Богородице, святыми Твоими и всесильными мольбами…» – шептала бабушка Глаша, стоя на коленях перед иконами, и клала земные поклоны.

49

Елисеевы продолжали верить, что Николай жив. Как верили в лучшее и жители Юровки, когда получали похоронки или известия о том, что их родные – отец, брат, муж или жених – пропали без вести.

В их селе в конце ноября одна женщина получила на мужа похоронку, а через неделю пришло от него письмо из госпиталя. Все его товарищи погибли, а ему, хотя и раненому, чудом удалось выжить.

Письмо это читали всем миром. Читали и надеялись, что и в их жизни произойдет чудо.

50

Не проходило дня, чтобы Пашка не думал о том, сможет ли он теперь учиться в классе, где его считают доносчиком. Это было куда страшнее, чем «маменькин сынок». Отвратительнее обвинения в стукачестве не могло быть ничего! Он понимал, что отмыться от этой грязи ему будет очень непросто, а доказать Вальке и его компании, что он не виновен, не удастся: они и слушать не станут. Да и унизительно это как-то – оправдываться. Не просить же директора школы и завуча подтвердить, что не он ходил доносить на Канищева!

Пашка измучился, пытаясь понять, что делать. Советоваться с матерью или с ребятами он и не думал. Понимал: тем самым выдаст напавших на него.

Через день после того, как Пашка обнаружил злосчастное письмо Нади, к нему явился Юрик Ипатов. Глядя в пол, сказал:

– Ребята просили передать, что мы ошиблись, приняв тебя за доносчика. Просим нас простить.

– Ладно. Чего там… – У Пашки ком встал в горле. Он заморгал, с трудом сдерживая слезы. Сказать, что с Пашкиных плеч свалился тяжелый груз, – значит не сказать ничего. Он вдохнул полной грудью и… впервые за долгое время засмеялся. Юрик тоже заразился его весельем.

Он вынул из кармана зажигалку.

– На! Ты уронил, когда с Конем дрался, а я подобрал. Вещь!

Ипатов вздохнул. Было видно, как ему непросто расставаться с ней.

– Спасибо, Юрик!

– А здо́рово ты Коня приложил! Я тебя зауважал!

Идя к Пашке, Юрик Ипатов и не надеялся, что тот их простит. Однако не мог не извиниться. Понимал: кроме него, никто из компании Канищева этого не сделает. А Елисеев. Он не только простил, но даже поблагодарил. Надо же! И на душе от этого стало сразу так легко. И тепло.