На юг всё так же улетают птицы,
Пылит дорога, катится река,
И полыхают сполохи-зарницы,
И те же проплывают облака,
И небосвод по-прежнему бездонный,
И травы через толщу проросли
Земли, залитой кровью, обожженной,
Снарядами распаханной земли…
К весне 1944 года стало понятно, что дальше оставаться Елене в Юровке нельзя. У нее было несколько тяжелых сердечных приступов. Ольга Васильевна, врач детского дома, несколько раз осматривала ее и рекомендовала пройти серьезное обследование. На семейном совете было принято решение при первой же возможности ехать в Москву. Но легко сказать – трудно сделать. Пассажирские поезда с начала войны с Урала в Москву практически не ходили.
После поездки к Любе в день ее рождения Пашка еще несколько раз ездил в Шадринск.
Девушка к этому времени уже окончила курсы медсестер. Учебу в школе, хотя и с трудом, ей удавалось совмещать с работой в госпитале. Борька больше не пытался вредить двоюродной сестре, а после привода в милицию за участие в драке притих, вроде бы даже взялся за ум. Устроился на работу в магазин грузчиком.
В один из приездов Пашка поделился с Фарфоровой Девочкой своей бедой:
– Если мама останется в Юровке, она может умереть. Ей необходимо лечиться.
– Знаешь, – задумчиво произнесла Люба, – родители в конце апреля должны привезти в Челябинск на военно-санитарном поезде раненых, а оттуда они поедут в Москву – повезут тех, кто уже готов вернуться в строй, и раненых, которых нужно будет еще долечивать в московском военном госпитале. Я попрошу, чтобы они взяли вас с собой. В Шадринске поезд делает остановку.
– Думаешь, можно? – Елисеев с надеждой посмотрел на Любу.
Люба подумала и кивнула.
И произошло чудо.
Уже 30 апреля Пашка с Еленой Константиновной ехали в санитарном поезде. Родители Любы сделали всё, чтобы это произошло.
До Шадринска добирались на перекладных. Баба Глаша собрала им в дорогу корзинку с едой, дед Иван довез до Далматова на Звёздочке. Оттуда – на попутке, в кузове, доехали до Шадринска. Там Елена смогла отправить Наде письмо.
И ехать до Москвы было не так уж долго – всего пять дней. По сравнению с дорогой на Урал – сущие пустяки. Правда, их поезд время от времени пропускал военные эшелоны, но все же сутками не стоял на запасных путях.
Елена помогала ухаживать за ранеными, Пашка выполнял тяжелую грязную работу. Но какое это было счастье – знать, что ты с каждой минутой приближаешься к дому!
С лета 1942-го до конца апреля 1944-го в Юровке произошло много событий.
Весной 1944 года Гриньша Овсянников и Валька Канищев ушли на фронт. Провожали их всем селом. Юрик Ипатов поступил в военное училище. Ваньша Бояков и Кольша Первушин пошли учиться на трактористов. Механизаторы в Юровке были очень нужны.
К концу войны в детский дом стали приходить вызовы от уцелевших родственников. Были случаи, когда родители сами приезжали за детьми. Так, за Сашей и Дашей Панфиловыми приехала их мать, которую комиссовали после ранения.
Нескольких малышей, ставших сиротами, усыновили жители Юровки и работники детдома.
Когда начали мелькать платформы подмосковных станций, Пашка уже не отходил от окна.
Чем ближе они подъезжали к столице, тем чаще билось его сердце.
Вот уже показалось здание Казанского вокзала. Последние сто метров поезд двигался как-то особенно медленно…
Пашка взял чемодан, вещмешок и направился к выходу. Вот он уже перед раскрытой дверью. Осталось сделать один шаг.
И тут прямо на плечо Пашки села бабочка-белянка, которая летала по платформе. Он, боясь спугнуть это чудо, замер на площадке.
– Ну, чего встал, братишка? – поторопил Пашку солдат, возвращающийся после ранения в часть. – Или еще не приехал?
Пашка очнулся – и оказался на платформе. Подождал, пока на площадке покажется мама, помог ей спуститься. Бабочка, как ни странно, продолжала сидеть на его плече.
Какая-то старушка, заметив крылатую красавицу, улыбнулась:
– Ну, сынок, жди письма!
– Смотри, мама! – Пашка показал глазами на бабочку. Та, еще несколько раз сложив и распустив крылышки, взлетела и скрылась.
В Москве в эти первые майские дни было солнечно и тепло. Сирень еще не зацвела, но почки на деревьях уже лопнули, радовала глаз блестящая молодая зелень листочков и пробившаяся к солнцу трава. По платформе расхаживали, воркуя, голуби, между ними мельтешили, истошно чирикая, воробьи. На все голоса предлагали свои услуги носильщики, толкавшие впереди себя гремящие тележки.
Массивные стеклянные двери станции метро «Комсомольская» пропустили мать и сына в вестибюль.
Пашка с мамой спускались по эскалатору вниз. Он смотрел на пассажиров, которые ехали навстречу. За два с половиной года жизни в Юровке он отвык от такого многолюдства. И одеты эти люди совсем не так, как в их селе. Много было нарядных молоденьких девушек, у некоторых из них в руках были цветы.
И вдруг Пашка увидел… Надю! Он не сразу узнал сестру. Когда расставались, та была строптивой девчонкой. А теперь мимо него ехала молодая женщина. Очень красивая, счастливая. Ступенькой ниже, обернувшись к ней, стоял молоденький лейтенант. Они улыбались друг другу!
– Надя! – крикнул Пашка. – Мама, там Надя!
Перешагивая через несколько ступенек, толкая пассажиров, загораживающих проход, не обращая внимания на их возмущение и громкие замечания, он бросился вверх по эскалатору, идущему вниз, – туда, куда ехала сестра. Чтобы подниматься было удобнее, Пашка пристроил чемодан на плечо. Несколько раз чуть не уронил его.
Чем ближе он был к верхней площадке, тем быстрее бежал. «А вдруг Надя меня не заметила и не услышала? Выйдет из метро и скроется в толпе!» – думал он, тяжело дыша.
Вот он наконец наверху. Увидев брата, Надя кинулась к нему:
– Пашка! Тебя и не узнать! Как вымахал!
Он с удивлением заметил, что стал на полголовы выше сестры. Они обнялись. Люди, сходящие с движущейся лестницы, обтекали их потоком с обеих сторон.
– Дай хоть рассмотреть тебя! – Надя поцеловала Пашку в обе щеки.
С эскалатора сошла Елена.
– Мама! Мамочка! – бросилась к ней Надя.
– Наденька! Дочка! Какая ты стала взрослая! – Елена сквозь слезы смотрела на дочь, узнавая и не узнавая ее.
– Мама, прости! Прости, что я тогда на вокзале.
– Это ты прости меня, дочка!
К ним подошел молодой лейтенант:
– Здравствуйте, Елена Константиновна! Привет, Пашка!
– Женя?! Ты как здесь оказался?
– Мама, Паша, знакомьтесь: это мой муж.
Елена смотрела то на Надю, то на Женю, пытаясь осмыслить услышанное:
– Твой муж?!
– Мы только вчера расписались.
«Так вот почему Надя выглядит такой счастливой!» – понял Пашка.
– Извините. – Женя посмотрел на часы. – У нас через десять минут поезд.
– Мам, мы уезжаем! Ключи у тети Лиды. Она сегодня дома.
– Как?! Куда?! Прямо сейчас? – Елена растерянно переводила взгляд с Нади на Женю и снова на Надю, словно не веря еще, что они вот так, после стольких лет разлуки, расстанутся.
– В Ярославль. Женя будет обучать новобранцев. Я, как приеду, сразу же вам напишу! В тот же день. Обещаю! Я оставила дома на столе записку. Там есть адрес Ярославского пехотного училища, где будет служить Женя.
Елена обняла дочь.
Надя пристально вглядывалась в лицо мамы. Наконец решилась спросить:
– Мама, что с тобой? Ты не больна?
Та, понимая, что скрыть свое состояние от дочери не удастся, призналась:
– Что-то сердце пошаливает.
Надя в смятении обернулась к Жене, потом к маме:
– Может, я останусь?!
– Не надо! Скорее всего, какая-нибудь ерунда. Пройду обследование – сразу же тебе напишу.
– Надя, я позабочусь о маме, – пообещал Пашка.
– Ладно… – после недолгого раздумья согласилась Надя. – Ярославль не так уж далеко. В любой момент смогу приехать.
Сестра с мужем уже давно скрылись за массивными дверьми метро, а Пашка с мамой всё еще стояли перед эскалатором, пытаясь прийти в себя, осознать произошедшее[55].
В их дворе мальчишки играли в футбол. Только гоняли они не консервную банку, а настоящий, хотя и потрепанный, мяч. Какой-то парень со странно не сгибающейся ногой, видимо протезом, опираясь на тросточку, кричал:
– Ну чего ты телишься? Один все голы забить хочешь? Пас отдай!
«Юрка! Панкратов!» – догадался Пашка.
Забрав ключи у тети Лиды, немного поговорив с ней, они поспешили к себе.
У входа в подъезд столкнулись с незнакомой пожилой почтальоншей, которая несла на ремне через плечо вместительную сумку.
А когда поднялись на третий этаж, заметили, что в их почтовом ящике, прикрепленном на двери, что-то белеет.
– Ты представляешь, Люба уже письмо прислала!
…Из ящика выпал треугольник с адресом и штемпелем.
– Это от отца! Это его почерк!
Елена побледнела и прислонилась к стене.
– Мама! Тебе плохо?
– Ничего-ничего, читай скорее!
«Здравствуйте, родные мои, дорогие мои, ненаглядные… – едва войдя в квартиру, начал читать Пашка вслух. – Смогу ли на этом листе бумаги написать обо всем, что со мной произошло? В ходе тяжелого боя был ранен. Ноги не двигались. Как потом оказалось, осколок попал в позвоночник. Больше всего на свете я боялся попасть в плен.
Солдаты, которые несли меня на носилках, говорили по-французски. На них была форма Вермахта с сине-бело-красной нашивкой на правом рукаве. Не знаю, почему французы, видя, что я тяжело ранен, не пристрелили меня на месте. Может быть, доктор на мне учился вынимать осколки из позвоночника. К счастью, он смог поставить меня на ноги.
Долгие два года в плену… Две попытки бежать. Вторая – удачная.
Партизанский отряд. Связи с Большой землей не было. Длительная проверка: каким образом я остался жив? К счастью, все подозрения с меня были сняты. Продолжаю бить фашистов!
Сообщите родителям, что я жив.
Целую всех вас крепко и обнимаю.
Ваш муж и отец Николай Елисеев.
25 апреля 1944 года».
– Живой! Слава тебе, Господи! – Елена перекрестилась.
Пашка отдал письмо маме. Она, поцеловав листок, стала читать про себя. Слезы текли по ее щекам. Она их не вытирала.
– Открой окно, что-то душно стало, – попросила она сына.
Пашка раздвинул занавески, слегка толкнул оконные створки. В комнату ворвался городской шум: гудки машин; шуршание шин об асфальт; крики точильщика: «Ножи, ножницы точу!»; шарканье метлы дворника. И запах – запах московской весны: согретой солнцем земли, раскрывающихся почек и молодой листвы.
До Дня Победы – 9 мая 1945 года – оставалось триста шестьдесят девять дней. Год и четыре дня.
Телеграммы в Юровку и в Ярославль о том, что отец жив, Пашка отправил в тот же день.
Елена Константиновна прошла медицинское обследование. Ей назначили комплексное лечение.
Пашка после возвращения в Москву смог устроиться на завод «Красный пролетарий», который во время войны выпускал бомбы, мины и боеприпасы, а в 1944 году первым в мире наладил конвейерную сборку станков. Мастер цеха, где работал Елисеев, отмечал его выносливость и понятливость.
После окончания войны Павел поступил в художественное училище. Но это уже начало другой истории.