Захар заглянул в пещеру Добрыни. Мамонтёнок появился в меловой пустоте, как только его позвали. Радостно затрубил и прижался лохматой головой. – Привет, дружище! Сегодня Дядушку поздравляем: профессиональный юбилей. Ты тоже приглашён. Пойдём!

Поманил Добрыню к выходу. Мамонтёнок смело зашагал следом.

Маргарита Ильинична пришла на праздник в длинном малиновом платье и жемчужных бусах. – Это всего лишь пикник, бабуль, – смеялась Маша.

– Всё же юбилей как-никак. Андрею Евгеньевичу приятно на красоту смотреть, – отмахивалась Маргарита Ильинична.

Она с гордостью водрузила по центру стола домашний торт.

– Я тут кое-чего наварныкала. Надеюсь, понравится.

– Маргарита Ильинична, сколько хлопот! Мне неудобно, право, – заулыбался Андрей Евгеньевич.

Маргарита Ильинична зарделась и принялась с двой ным усердием раскладывать еду.

– А вот и наш маленький гость! – воскликнул Дядушка, когда на поляне у края скалы показались Захар и Добрыня. – Какой юбилей археолога без мамонта? Прошу любить и жаловать – Добрыня!

И Василиса Петровна, и Маргарита Ильинична были наслышаны про мамонтёнка, но не видели его. Знал ещё сторож. И все трое хранили секрет. Дядушка залез в рюкзак и достал пучок ивовых веток.

– Специально для тебя надёргал. Угощайся.

Положил прутья перед Добрыней. Мамонтёнок настороженно ощупал их хоботом и принялся с удовольствием жевать.

– Надо же! Тень ест! – воскликнула бабушка Маши.

Подняли тост за Андрея Евгеньевича. Поздравили юбиляра, перебивая друг друга.

– Ну что, племяш, сыграешь? – Дядушка кивнул в сторону лежащей на траве гитары. – Как мы без музыки?

Захар с готовностью схватил инструмент.

– Специально для тебя я эту музыку и слова написал!

Начал наигрывать на струнах, чтобы настроиться.

– Я думала, ты не поёшь, – удивилась Маша.

– На большую аудиторию не могу, – ответил Захар. – Да и голос у меня не очень. Далеко до солиста в группе. Но здесь же все свои. Тем более я для Дядушки играю.

– Всё правильно, племяш! – одобрил Андрей Евгеньевич. – Давай сбацай чего-нибудь.

Захар заиграл и запел. Вложил в музыку плеск быстротечной реки, крики байбаков под полуденным солнцем, бряцанье колокольчика, бой часов с ходиками и скрип старых досок на лестнице. Ему вторил хор майских жуков в ветвях. Всё это стало привычным, дорогим сердцу: и место, и люди, и тени.

«Мне тут хорошо. Как дома», – подумал он.

Вскоре из-за поворота показался сторож в компании Данко и Георгия. Цыган тоже пришёл с гитарой. Устроился на траве, забренчал поздравительную цыганскую мелодию. Захар сел рядом. Достал гармошку. Подстроился и заиграл. Добрыня переступал рядом с ноги на ногу и трубил в такт.

– Ай, хорошо сидим. Ай, ладно, – похвалил Георгий, когда музыка стихла. – Данко, ты ещё подарок не вручил. А ну-ка, порадуй юбиляра.

Георгий ударил по струнам. Руки Данко в красной рубашке взметнулись вверх, хлопнули ладони. Завертелся цыганёнок, закрутился. Заскакали загорелые икры, застучали руки по коленям и ступням. Данко подлетел – ноги растянулись в шпагате, руки коснулись кроссовок, неуловимыми движениями помчались от груди к ногам и обратно. Георгий играл быстрее и быстрее, его пальцы метались, заставляли Данко кружиться. Мальчик был похож на скачущую по поляне маленькую красную птицу.

Стемнело, на скалу и холмы спустились сумерки: приглушили краски, укутали прохладным одеялом, сузили мир до поляны у мелового хребта. Дядушка развёл костёр – искры заплясали, затрещали в тишине, будто десятки цыганят, разлетающихся от табора-пламени.

Добрыня поначалу отшатнулся от костра, рванул в сторону, закрыл глаза ушами. Но Захар успокоил зверя музыкой губной гармошки, усадил возле Дядушки. Мамонтёнок поджал ноги, улёгся на траву и, заворожённый, смотрел на огонь.

Валерий Михайлович затянул старый казачий романс. Захар его знал: мама пела как колыбельную. Он заиграл фоном, негромко. Не хотел заглушить хрипловатый голос сторожа. Слова дрожали, иногда замолкали на середине – старику не хватало воздуха, – но непременно рождались вновь. Маргарита Ильинична подхватила песню, за ней вступили Дядушка и Георгий. Романс полетел над холмами, понёсся к реке, поскользил над гладью и растворился в бесконечности.

«Нашему казаку бы понравилось», – подумал Захар. Ему хотелось заснять на видео неровный хор. Но не стал: не сегодня, не на этой поляне.

Костёр догорел, песни смолкли, чёрная ночь убаюкала гостей. Захар и Валерий Михайлович шли с фонариком по узкой тропинке – провожали Добрыню в пещеру.

– Этот романс Вера Фёдоровна пела? – спросил Захар, и так уже зная ответ.

– Её любимый, – отозвался хриплый голос.

– И мамин тоже. Папа обожает слушать, когда она его поёт… О, точно! – Захар повернулся к сторожу, спеша поделиться идеей. – Валерий Михайлович, я номер для концерта готовлю. Вера Фёдоровна в нём участвует. Давайте с нами! Как почётный археолог Костёнок. Именно этот романс с ней и споёте.

Сторож испуганно замотал седой головой.

– Что ты, какой номер! Не могу я. Она же и не узнает меня!

– Вот именно, – заговорщицки ответил Захар. – Устроим на сцене встречу прошлого и настоящего.