С того лета для всего Бэйпина начались страшные, тягостные дни. Чуть больше чем за месяц на каждой улице города позакрывалось два из десяти магазинов и лавок. В лицах прохожих читалось напряжение, всюду царило запустение, торговля увядала, и в разгар летней жары жителей Бэйпина то и дело бросало в дрожь, как бывает в студеную зимнюю пору. Японцы учиняли смуту и в театрах: могли ворваться в зал посреди спектакля с криками, что разыскивают участников сопротивления. Они орали и толкались, проходили по рядам и обыскивали зрителей, вмиг разбивая вдребезги все очарование даже самого хорошего представления. Вдоволь пошумев, японцы как ни в чем не бывало уходили прочь, а актеры еще долгое время не могли оправиться от их визита. Невозможно было описать терзания каждого служителя «грушевого сада».

В это время в «грушевом саду» раздался глас – и испустила его переехавшая до этого в Шанхай Юй Цин. Вслед за Бэйпином почти сразу пал и Шанхай, целиком оказавшись в зоне японской оккупации. Юй Цин обладала истинным нравом ученого человека, и оперу она исполняла из любви к искусству, а не к деньгам. Когда страна ее взывала о помощи, а соотечественникам грозила смерть, она никак не могла и дальше пудриться и румяниться каждый день, с прежней радостью играть спектакли и развлекать зрителей. Отбросив в сторону романтическую возвышенность, она очень быстро распродала все свои украшения для головы и драгоценности и бежала в Гонконг[27].

В Гонконге звание актера не стоило и ломаного гроша. И все же Юй Цин ухитрялась оказывать весьма щедрую поддержку одной левой газете – жизнь ее, впрочем, день ото дня становилась все беднее. Она не выставляла свой характер и силу духа напоказ, и поначалу о ее местонахождении знали лишь самые близкие друзья. Утомленный долгой дорогой, ее директор явился прямиком в труппу «Шуйюнь» и, мучимый сердечной болью, обратился к Шан Сижую:

– Юй-лаобань лишилась рассудка, в такой спешке распродает свои головные украшения – в прекрасном, между прочим, состоянии, – тут и перья зимородка, а еще вот это, с кошачьим глазом! И отдает за гроши! Я говорю ей: разве можно в таком деле торопиться? Чем больше спешка, тем стремительнее цена летит вниз! Вот я и решил принести их вам, Шан-лаобань, вы в украшениях разбираетесь, вы человек знающий, к тому же с Юй-лаобань вас связывает дружба, вы ни за что ее не обманете!

И затем рассказал ему о дальнейших планах Юй Цин. Слушая его, Шан Сижуй прищелкивал языком от удивления, думая про себя: «Не просто так она когда-то влепила пощечину генералу, вот это крутой у нее нрав!» Не в силах сдержать восхищения, он готов был отдать деньги сразу, скупив все украшения. Однако Чэн Фэнтай, человек опытный, прекрасно понимал: чем больше спешки, тем осторожнее следует быть. Испугавшись, что на директора нельзя положиться, он велел Шан Сижую позвонить Юй Цин.

Дождавшись ответа, Шан Сижуй сразу же закричал в трубку:

– Ах! Юй Цин! Ты больше не играешь оперу, что же будешь теперь делать?

Юй Цин и подумать не могла, что ее директор доберется до Шан Сижуя, и ей стало ужасно неловко, как будто она, воспользовавшись их дружбой, собирается обмануть Шан Сижуя и взять с него больше. Вот почему ей не очень-то хотелось слишком много об этом говорить, и она поспешно сменила тему. Глупенький Шан Сижуй с легкостью поддался на ее уловку, она потянула за ниточку, а он и пошел за ней. Очень долго они судачили о том о сем – как им живется в это непростое военное время, – и ни слова по делу. Наконец Чэн Фэнтай не выдержал, поманил Шан Сижуя пальцем, и тот передал ему трубку, хоть сам и не наговорился. Чэн Фэнтай проговорил с улыбкой:

– Юй-лаобань, как давно мы не общались, это я, Чэн Фэнтай. Все ваши головные украшения Шан-лаобань посмотрел, они ему до ужаса понравились, он и не знает даже, как к вам подступиться с этим разговором! Уж придется мне вместо него заговорить об деле, негоже свое добро отдавать чужим, вы уж пожертвуйте ему украшения, окажите милость! – И мигом условился о том, что деньги переведут на прежний счет Юй Цин в «Сити Банке». Юй Цин начала запинаться, не зная, что и сказать, а Чэн Фэнтай и не стал ждать, пока она придумает отговорки, и повесил трубку.

Шан Сижуй спросил:

– Ты ведь сам говорил на днях, что сейчас доверять можно только золоту, так почему мы не заплатим Юй Цин золотыми брусками?

Чэн Фэнтай в изумлении взглянул на него:

– Ты хочешь, чтобы Юй Цин, незамужняя женщина, отправилась в Гонконг с золотом на руках? Да разве эта дорога не будет стоить ей жизни!

Поразмыслив, Шан Сижуй остро осознал собственную недалекость. Неудивительно, что раньше Юй Цин всегда принимала вознаграждение только через банк, тогда он еще тяготился женскими причудами, зато теперь понял, что Юй Цин поступала так из соображений безопасности. Он немедленно наградил Чэн Фэнтая словами восхищения.

На следующий день Шан Сижуй встретился с Ду Ци и рассказал ему о Юй Цин. Ду Ци и так всегда ее уважал, а после услышанного проникся еще большим почтением. Попросив Шан Сижуя растереть тушь, образцовым почерком он написал ей письмо, в котором похвалил ее за твердость духа и высказал слова поддержки: если возникнут вдруг у нее трудности, пусть сразу же пишет ему, Ду Ци ни за что не откажет в помощи. Письмо он дополнил чеком и пятистишием, воспевающим подвиг Юй Цин, после чего с торжественным видом поставил свою, Ду Ци, личную печать. И тут Шан Сижуй вставил словечко:

– Эх! И ты хочешь, чтобы Юй Цин, незамужняя женщина, отправилась в Гонконг с чеком! Вот так ты оцениваешь ее жизнь!

Ду Ци засомневался: а имеет ли Шан Сижуй вообще представление о том, как работают банковские чеки? Бросив на него косой взгляд, он оставил выпад Шан Сижуя без внимания и сказал:

– Мужчины «грушевого сада» со стыда должны сгорать, что Юй Цин отошла от дел!

Его именовали рабом сцены, он поклонялся императору Тан Мин-хуану как своему патриарху, но и он, когда его страна оказалась на пороге великого бедствия, явил свою суть образованного человека. Шан Сижуя, впрочем, его слова нисколечко не тронули. Ду Ци проговорил с подтрунивающими нотками в голосе:

– А ты ведь за эти годы скопил немало, не хочешь ли взять Юй Цин за пример для подражания?

Шан Сижуй изобразил на лице невиданное изумление, брови его взметнулись – он и подумать не мог, что Ду Ци предложит такую нелепицу.

– А какое отношение моя игра имеет к тому, идет у нас в стране война или нет? Вот будь между ними связь, тогда стоило бы отказаться от сцены!

Ду Ци указал на него пальцем:

– Страна вот-вот погибнет! А ты веселишься на сцене, у вас сплошь смех да песни…

Шан Сижуй его прервал:

– Где это я веселюсь? Я дарую людям радость в горькие дни! Вот сыграю в следующий раз «Слезы на пустой горе», «Покидая второй дом», посмотрим, как ты тогда заговоришь!

Ду Ци с улыбкой сказал:

– А мне и сказать-то будет нечего. Тебя и так бранили ни за что, а уж теперь, когда Юй Цин явила себя образцом для подражания, берегись пуще прежнего!

Ду Ци словно накаркал: в начале осени его слова принесли с собой беду, нависшую над головой Шан Сижуя. Одну девушку, возвращавшуюся с вечернего спектакля, по дороге домой двое японских солдат затащили в глухой переулок и надругались на ней. Не вынеся такого позора, она повесилась, а ее мать от горя повредилась рассудком. Все прекрасно понимали, что грех за это злодеяние лежит на японцах, люди скорбели и негодовали, но поделать ничего не могли. Плохо было вот что: перед смертью девушка собрала волосы в аккуратный пучок, опрятно оделась, а к груди крепко прижала фотографию Шан Сижуя и билет на его спектакль – даже перед ликом смерти душа красавицы тосковала по возлюбленному. Общественное мнение такая вещь: сильных оно боится, а слабых с удовольствием притеснит. Японцев наказать за случившееся было невозможно, и люди обратили свой на гнев не только на Шан Сижуя, но и на весь «грушевый сад»: в страшное время, когда к горлу каждого приставлен нож, эта толпа актеришек еще пляшет на сцене, просто насмехается над нами! И вот чем все закончилось – смертью!

Как-то раз обезумевшая мать в окружении толпы журналистов прорвалась за кулисы труппы «Шуйюнь». Мать бредила, на каждого молодого мужчину, что встречался на ее пути, бросалась со слезами и скорбными возгласами – искала справедливости. Она винила Шан Сижуя в том, что помешательство на нем сгубило ее незамужнюю дочь, спрашивала, знает ли он, сколько лет дочь беззаветно его любила. Но откуда Шан Сижуй мог это знать? Он даже и девушку эту никогда не видел. Однако журналисты жаждали поймать удачный кадр: намеренно подталкивали мать девушки к Шан Сижую, подбивали ее поколотить актера, чтобы заполучить от него хоть какую-то эмоцию. Но что еще Шан Сижуй мог сказать? Он давно уже стоял, остолбенев от ужаса, широко распахнув глаза. По спине его стекал холодный пот, точно его всего искололи иголками, сердце в груди пустилось вскачь, кончики пальцев заледенели, словно это он был убийцей!

Вернувшись домой в тот день, Чэн Фэнтай застал холод и тусклый свет ламп, всюду царила тишина. Сяо Лай с мамушкой Чжао сидели за обеденным столом и пришивали жемчужинки на театральный костюм, кормилица забавляла Фэнъи, расхаживая с ней на руках. Чэн Фэнтай подошел к плите, положил еды, считавшейся поздним ужином, и, жуя, спросил, где Шан Сижуй. Сяо Лай промолчала, а мамушка Чжао указала на спальню и приложила палец к губам:

– На Шан-лаобане сегодня лица нет, домой вернулся рано, ужинать не стал!

С тех пор как японцы начали бомбить Шанхай, пострадала прядильная фабрика Чэн Фэнтая, и он с головой погрузился в хлопоты. Он давно уже понял: хоть на словах они с Фань Лянем и владеют фабрикой вместе, деньги-то вложил он, Чэн Фэнтай, а значит, стоит грянуть настоящей беде, как Фань Лянь, эта бестолочь, только руками разведет да вытаращится на него, мол, ну-ка давай, разберись со всем этим. К тому же транспортное сообщение во время войны работало с перебоями, и Чэн Фэнтаю приходилось следить за своими грузами, коих было в избытке. Не возвращаться домой по несколько дней подряд стало для него чем-то привычным, с Шан Сижуем он виделся редко, и проводить время вместе они практически перестали. Он уже слышал о несчастье и, охваченный беспокойством, тихонько толкнул двери. Шан Сижуй не спал. Заворочавшись в постели, он вздохнул, и слезы хлынули у него из глаз. Маленький человек с огромным сердцем, как велика была его жалость к этой несчастной! Его снова поносили на чем свет стоит, но это и неприятностями-то не считается, сколько раз такое уже случалось! Однако в этот раз смерть девушки легла ему на душу тяжелым камнем, он места себе не находил. Чэн Фэнтай коснулся его мокрых от пота волос и сказал:

– В перевернутом гнезде целых яиц не остается. Кто уцелеет в катастрофе, обрушившейся на нас? Шан-лаобань, времена сейчас такие, не относи эту беду на свой счет!

Шан Сижуй проговорил:

– Почему же та девушка решила покончить с собой?

Он несколько раз подряд задал этот вопрос, а Чэн Фэнтай, не зная, что ему ответить, обратился к небесам:

– Разве вы в своих пьесах не воспеваете целомудрие и следование принципам? Подумай об этом так: девушка предпочла нравственную чистоту жизни, чтобы этот грязный мир ее не запятнал.

Задумавшись над этим, Шан Сижуй покачал головой:

– Только я закрываю глаза, как она ко мне приходит, дух умершей витает вокруг меня! Она безвинно погибла! Нельзя, чтобы конец ее был таким печальным!

Чэн Фэнтай спросил его:

– И какой конец мог бы быть для нее хорошим?

Шан Сижуй помолчал немного, а затем вдруг, повысив голос, провозгласил:

– Я мог взять ее в жены! Узнай я сразу же о случившемся, тотчас женился бы на ней, разве тогда она решилась бы покончить с собой?

Чэн Фэнтай восхитился ходом мыслей Шан Сижуя и тут же подумал, а не рехнулся ли он, и всерьез его слов не воспринял.

Но сказанное Шан Сижуем в тот вечер вовсе не было шуткой, этот помешанный на театре актер и сойдя со сцены частенько вел себя так, будто жизнь – его очередная оперная ария. Он в самом деле собрался пойти к родителям девушки, чтобы сообщить им о своем намерении: он хочет жениться на поминальной табличке их дочери[28]. Хорошо еще, что первой об этом узнала Юань Лань и тут же известила Ду Ци с Ню Байвэнем – мол, хозяин напрочь обезумел, собрался жениться на Не Сяоцянь. И смех и грех! Эти двое мигом примчались, задержали Шан Сижуя и, размахивая руками, принялись ему выговаривать. Какие только доводы они ему не приводили! Не имеет значения, как искренен Шан Сижуй, люди скажут, что женитьба эта лишь для вида, что он воспользовался мертвой, чтобы добавить себе блеска. Повесив голову под потоком ругани, Шан Сижуй не смел даже пискнуть. Однако после этой трагедии в артистических кругах начали всерьез подумывать о том, чтобы прекратить выступления, и первыми это предложение поддержала семья Цзян и труппа «Жунчунь» – они не просто кинулись на передовую, но и провели что-то вроде пресс-конференции, на которую созвали сослуживцев и репортеров. За едой и выпивкой они при каждом удобном случае скрыто нападали на Шан Сижуя и высмеивали его: якобы некоторые подлые душонки заботятся только о деньгах, на мир глядят сквозь отверстие в монетке, без серебра им и свет белый не мил, они не в силах отказаться от славы. Не то что семья Цзян, им-то знакомо высокое чувство долга, сила воли и честность у них в крови, и, когда родина в опасности, они бросаются ей на помощь, а о себе нисколечко не думают. Гости в зале окатывали их аплодисментами и криками «браво», точно присутствовали на превосходном представлении. Однако представление это так и не достигло ушей Шан Сижуя. Раздавленный чужой смертью, он не только не желал выступать сам, но и слушать оперу не хотел. Как-то поздней ночью Чэн Фэнтай возвращался домой и на перекрестке заметил двоих, сидевших у костра. Лао Гэ изумленно проговорил:

– Второй господин, да вы поглядите, разве это не Шан-лаобань?

От усталости у Чэн Фэнтая слипались глаза, прищурившись, он взглянул в ту сторону – и правда Шан-лаобань! Бэйпинские ночи к этому времени стали по-осеннему холодные, стояла тишина, и в тишине этой Шан Сижуй с Сяо Лай, хозяин и служанка, жгли жертвенные деньги![29] А ведь сейчас не Цинмин[30] и не Дунчжи, праздник зимнего солнцестояния, однако северный ветер, словно дувший из загробного мира, поднимал пепел высоко в воздух. Чэн Фэнтай не в силах был унять крупную дрожь, подойдя поближе, он понизил голос и, точно воочию наблюдая духов и демонов, осведомился:

– Шан-лаобань, что вы тут делаете?

Шан Сижуй ему не ответил, а, уставившись на костер, только кивнул подбородком:

– Ты возвращайся домой, нечего мешаться под ногами!

Чэн Фэнтай промолчал, лишь продолжил смотреть, как они жгут бумагу. Среди ритуальных денег он заметил пачку красной бумаги, украшенную серебряными и золотыми узорами и подписанную крупными иероглифами: «Для пользования душой урожденной Дун из рода Шан. Преподнесено с почтением супругом Шан Сижуем». Было ясно: урожденная Дун – имя на поминальной табличке той самой девушки, недавно трагически расставшейся с жизнью, однако теперь к ее имени добавилась фамилия супруга. Шан Сижуй все делал по-своему, не считаясь ни с кем, и все-таки взял покойницу в жены! Глядя на все это, Чэн Фэнтай ощутил, как продирает мороз по коже, его охватил невыразимый ужас. Схватив Шан Сижуя за руку, он потащил его в дом, выговаривая по пути сквозь стиснутые зубы:

– Шан Сижуй, Шан Сижуй! Да ты ведь в самом деле больной!

Всякий раз, как Шан Сижуй испытывал волнение или же давление, он цепенел. Вот и последние дни он ходил, повесив голову и совершенно пав духом. Он позволил Чэн Фэнтаю затянуть себя в дом, тот умыл его и уложил в постель, а Шан Сижуй и слова не проронил за это время. Когда он наконец улегся, Чэн Фэнтай продолжил бранить его, грозясь вызвать врача, который пропишет Шан Сижую успокоительное. Не получив никакой реакции на свою ругань, Чэн Фэнтай обернулся и увидел, что плечи Шан Сижуя содрогаются. Он подошел ближе и, к своему изумлению, обнаружил того рыдающим.

Шан Сижуй редко когда плакал, сколь бы ни велика была нанесенная ему обида, из-за своего упрямства он не мог позволить себе слез. Заплакать – значило признать поражение. Сейчас же глаза его и нос покраснели, а слезы текли без остановки.

Шан Сижуй проговорил:

– Второй господин, скажи мне, это ведь я погубил ее? Если бы только в тот вечер она не пошла на спектакль, как было бы хорошо!

От этих слов душа Чэн Фэнтая разрывалась в клочья!

Шан Сижуй проспал тяжелым, беспокойным сном всю ночь, а когда утром открыл глаза, первым делом увидел Чэн Фэнтая: тот проснулся раньше и теперь сидел, подперев голову и глядя на него, даже из дома он пока что не ушел. Шан Сижуй спросил:

– Ты сегодня ничем не занят?

Чэн Фэнтай ответил на это:

– Чем я могу быть занят, когда ты в таком состоянии? – Этими словами он дал понять, что ради Шан Сижуя готов отложить на несколько дней все свои дела.

Когда пришли Ян Баоли с Чжоу Сянъюнем, Чэн Фэнтай как раз брил Шан Сижуя. Особой сноровкой Чэн Фэнтай не отличался, то тут бритвой проведет, то туда кинется – как будто пушок с персика счищает. Завидев гостей, Шан Сижуй, у которого все лицо было в пене, только хмыкнул. В руках молодые актеры держали две коробки с разукрашенными пирожными – подарки от Лэй Шуана и императорского повара, посланные еще вчера вечером. Они есть их не решились, вот и поспешили преподнести хозяину, покуда сладости не испортились.

Ян Баоли взглянул на Шан Сижуя и прыснул, прикрыв рот руками. Шан Сижуй скользнул по нему взглядом, и тот поспешил оправдаться:

– У хозяина весь рот в пене, точно вы тайком отведали пирожных с кремом!

Чжоу Сянъюнь ткнул его локтем бок, упрекая за незнание приличий.

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Ага, очень даже на него похоже.

Шан Сижуй вытер начисто рот, и хотя времени у него было мало, сладостям он готов был уделить минутку:

– Эй, вы, желторотые сосунки!

Ян Баоли, сам ужасный прожора, беспомощно наблюдал за Шан Сижуем, яростно набросившимся на пирожные. Руки у Чэн Фэнтая были мокрыми, он нагнулся, раскрыл рот, и Шан Сижуй положил ему кусочек. Ян Баоли тоже невольно открыл рот вслед за ним, но Чжоу Сянъюнь вновь привел его в чувство тычком.

Отведав всего понемногу, Шан Сижуй отряхнул руки, поднялся и направился к дверям. Предусмотрительный Ян Баоли оказался на шаг впереди: присев на корточки, он помог Шан Сижую натянуть носки с обувью, а покончив с этим, обхватил его за ногу и жалобно взмолился:

– Куда хозяин собирается на этот раз? Возьмите и нас с собой повидать свет! Без спектаклей нам совсем тоскливо в последние дни!

Шан Сижуй вдавил ему голову в плечи и оттолкнул, а сам вышел. Однако мальчишки приняли его молчание за согласие и хвостиками устремились за ним, подхватив чемодан с одеждой, воодушевленные до невозможности. Кроме ресторанов или вечеров, на которых играли в мацзян, Шан Сижую особо некуда было податься; сегодня он направился в галерею выбирать украшения для головы. Чэн Фэнтай вел автомобиль, а Шан Сижуй, вылитый барин, развалился на заднем сиденье, позволяя себя везти. Заговорив о перерыве в выступлениях, он не удержался от вздоха:

– Днями напролет петь, петь, петь, я так скоро подох бы от усталости! Разве есть еще актеры, у которых весь день забит без продыху, как у меня? Кто еще тянет все на своих плечах, точно осел, толкающий жернова! Перерыв пришелся весьма кстати, мне тоже опротивела опера, вот сейчас и отдохну как следует! И ни капельки мне не хочется выступать! И так выступал на сцене целыми днями, какой в этом смысл!

Все эти его жалобы Чэн Фэнтай пропускал мимо ушей.

Выговорившись, Шан Сижуй пнул Ян Баоли:

– Вы двое, сосунки, когда уже закончите обучаться мастерству? Мне тогда мигом полегчает, а то только и знаете, что бродить без цели да развлекаться, все у вас через пень колоду, еще и у меня на шее сидите!

В действительности же Ян Баоли с Чжоу Сянъюнем уже считались молодыми выдающимися талантами, просто до Шан Сижуя в пору его юности им было ой как далеко.