Для Чжоу Сянъюня и Ян Баоли большая удача сопровождать хозяина. Ладно еще прогулка, растянувшаяся на весь день, так вечером они зашли отужинать в ресторан западной кухни «Люго», где им обоим заказали, по обыкновению, говяжий стейк с луковым супом. При виде вожделенной еды молоденькие актеры аж вытянули шеи. Чэн Фэнтай не спешил приступать к ужину, а, неторопливо закурив, поглядывал на учителя с учениками, у которых в ожидании мяса слюнки потекли. Картина это показалась Чэн Фэнтаю на редкость забавной. Что уж говорить об этих двух ребятишках, даже Шан Сижуй, успевший за годы своей славы побывать на бесчисленных банкетах, которые устраивали в высшем обществе, сгорал от нетерпения, завидев мало-мальски богато накрытый стол. Подали основное блюдо, и Шан Сижуй, причмокивая, принялся наслаждаться едой. Ребятишки выучились у него пользоваться ножом с вилкой и теперь, переглядываясь, подшучивали над неловкостью друг друга: приборы то и дело выскальзывали у них из рук, и металл царапал тонкий фарфор с противным скрежетом, от которого сводило зубы. Чжоу Сянъюню это напомнило что-то забавное, и он, склонив голову, усмехнулся и взглянул на Ян Баоли. Тот, видимо, подумал о том же и принялся подмигивать товарищу, высоко вскидывая брови.

Шан Сижуй спросил их:

– Совсем из ума выжили, чего расхихикались?

Ответил ему Ян Баоли:

– Да вспомнили, как давеча Сяо Юйлинь играл «Поднимая железные сани»[31], вас тогда не было, вот вы и не видели! Ну и потеха! Гао Чун одним махом опрокинул две повозки, а как дошло дело до третьей, копье, точно стрела, выскользнуло у него из рук и превратилось в дротик! Все на сцене так и присели от страха!

Рассказывая о чужом сраме, Ян Баоли вечно забывался в самодовольстве, вот и сейчас он упустил из виду, насколько Шан Сижуй суров и жестокосердечен как хозяин труппы: и без ошибок он находил к чему придраться, давал многочисленные указания, что где поправить и улучшить. А коли если замечал серьезный промах, тут уж было где разгуляться!

Шан Сижуй едва нахмурил брови, вытер рот и только собрался заговорить, как вдруг Чэн Фэнтай вздрогнул, затушил сигарету и склонил голову над тарелкой, проговорив:

– Не болтайте, ешьте скорее и мигом домой.

Но, не в силах сдержаться, он то и дело невольно вскидывал голову. Шан Сижуй сидел напротив, и ему тоже захотелось обернуться и самому взглянуть, что там происходит. Чэн Фэнтай прикрикнул на него:

– Хватит по сторонам глазеть! Ешь давай!

А вот это уже интересно! Что там такого, что даже взглянуть нельзя? У Шан Сижуя все зачесалось от любопытства, он пытался выведать у Чэн Фэнтая и так и эдак, но тот только цыкнул на него, чтобы сидел смирно и внимания посторонних не привлекал. Шан Сижуй был на редкость смекалист, закатив глаза, он высунул язык и до блеска вылизал лезвие ножа, после чего взглянул в него как в зеркало. В лезвии он разглядел смутные силуэты молодой пары – мужчина и женщина за ужином, женщина завила кудри утюжком, на ней было темное ципао, но лица ее Шан Сижую рассмотреть не удалось. Он обрадовался и бросил наугад:

– Ох! Это кто же? Неужто у второй госпожи свидание с кем-то? Ай, второй господин, да у вас на макушке зелено![32]

Чэн Фэнтай гневно прошипел:

– Вздор не неси! – и, боясь, как бы Шан Сижуй не продолжил болтать всякую чушь, тихо сказал: – Это четвертая наложница.

Шан Сижуй развеселился пуще прежнего:

– Ого! Так это на могиле твоего отца трава проросла! – Он лягнул Чэн Фэнтая под обеденным столом. – И чего ждем? Что-то ты не торопишься придушить эту парочку прелюбодеев. Не бойся, если вдруг не совладаешь с ними, я тебя поддержу!

Чэн Фэнтай пригвоздил его взглядом к месту, но ничего не ответил. Что ему до наложницы почившего отца, окажись там взаправду вторая госпожа, пришедшая на тайное свидание, он и то не стал бы при всем честном народе разбирать семейные дела – так низко он не падет. А вот Шан Сижуй любил воздавать за грехи по заслугам и таких тонкостей не понимал. Отведав еще деликатесов, он снова взглянул на Чэн Фэнтая – тот оставался спокоен и никаких сцен устраивать не собирался. Вот Шан Сижуй и принялся его подначивать:

– Даже за наложницей отца не уследил! Непочтительный сын! – Все это он нарочно выговаривал ему тем тоном, что в ходу у отцов, и кого Чэн Фэнтаю действительно захотелось поколотить, так это его! Все четверо в спешке расправились с ужином и, тихонько заплатив по счету, ушли. Несмотря на всю суматоху этого дня, выдался он насыщенным. Ребятишки жили в большом сыхэюане, который арендовала труппа «Шуйюнь», и автомобиль довез их до ворот. Шан Сижуй не пожелал заходить с ними, а поманил Ян Баоли рукой, и тот наклонился, чтобы выслушать распоряжения. Сейчас Шан Сижуй манерами напоминал крупного чиновника: крепко призадумавшись, так что Ян Баоли уже начал нервничать, он назвал наконец десяток с лишним имен – были в этом списке Ян Баоли, Чжоу Сянъюнь, Лаюэ Хун и, разумеется, уронивший копье Сяо Юйлинь, куда уж без него.

– Приходите все вместе завтра в шесть утра, я дам вам несколько уроков.

По телу Ян Баоли пробежала дрожь, и он кивнул через «не хочу». Стоявший рядом Чэн Фэнтай лишь усмехнулся: он знал, что просто так Шан Сижуй ничего не делает, и завтра молоденьким актерам несдобровать.

Следующим утром Шан Сижуй вылез из-под теплого ватного одеяла и крепко перетянул голени бинтами. Молоденькие артисты уже собрались во дворе, пришли они раньше назначенного времени. От резких порывов северного ветра бросало в дрожь, щеки обжигало морозом. Шан Сижуй распахнул двери и вышел во двор, в руке он держал дубинку в три цуня шириной, и от всей его фигуры веяло ледяным холодом. Актеры перепугались еще пуще прежнего, переглядывались украдкой, лица их выражали ужас вперемешку с предвкушением чего-то волнующего. Шан Сижуй встал на пороге, осмотрел собравшихся тяжелым взором и махнул рукой. Сяо Лай вынесла два больших таза с ледяной водой и вылила их посреди двора, при такой погоде вода замерзала на лету, и можно было увидеть, как землю схватывает тонкая корка льда. Затем Сяо Лай вернулась в дом, вышла оттуда с пустыми банками из-под говяжьих консервов и расставила их одну за другой на земле. Подготовку она завершила столь быстро и четко, что становилось ясно: Шан Сижуй не день и не два обдумывал эту тренировку. Он отдал короткий приказ:

– Исполнители дань надевают ходули – и на лед, исполнители шэн встают на банки в позу всадника!

Для юных актеров это было равно смертному приговору!

Исполнители амплуа дань надевали расшитые узорами туфельки на высокой платформе, колодка у них была такая крошечная, что, если ты не женщина с перебинтованными ножками, ходить в них можно было лишь на цыпочках, подняв пятки и вытянувшись в струнку, семенящим шагом. Хотя со стороны походка в этих туфельках поражала воображение грациозностью, каждый шаг требовал небывалого напряжения сил. Что уж говорить о мальчишках с их большими ступнями! Никакой разницы между этими туфельками и кандалами для них не было. Сяо дань надели туфельки на платформе, вышли на лед – и, не пройдя и двух шагов, дружно попадали, поскользнувшись. Те, кто упал, получали удар по заднице от Шан Сижуя, и двойная порция боли причиняла им невыносимые страдания. Молоденькие исполнители шэн только и знали, что сидеть в сторонке на корточках да глазеть на страдания товарищей, когда же они посмеивались, изо рта у них вырывались клубы белого пара. Этим-то они и обратили на себя внимание Шан Сижуя, он постучал дубинкой по ладони – хлоп-хлоп! – и от этого звука ребята затрепетали, охваченные ужасом. Шан Сижуй сказал:

– И чего вы тут расселись, точно трубочисты, чем это занимаетесь? Приняли стойку!

Он медленным шагом подошел к ребятам и начал поправлять их стойки, похлопывая то по ногам, то по пояснице. Больше он ничего делать не стал. Обрадованные исполнители шэн с новыми силами бросились поддразнивать тех, кто играл дань. Однако не прошло и четверти часа, как настала их очередь страдать! На ходулях можно было хоть как-то расслабиться, дать передохнуть рукам и ногам; однако, когда изображаешь стойку всадника на консервных банках, стоит тебе лишь на миг ослабить бдительность, как тут же полетишь на землю кувырком! У тех же, кому удавалось удержаться, ноги вскоре немели, их бросало в дрожь. Нечего и говорить, как это мучительно! Кто-то из ребят не выдержал и закричал:

– Хозяин! У меня ноги занемели! Уже не держат меня!

Шан Сижуй кивнул:

– Тогда спускайся!

Сердце молоденького актера затрепетало от радости, он уже представил, как отлынивает от тренировки. Но как он мог ждать от Шан Сижуя бережного обращения? Тот подозвал к себе мальчишку и наступил ему на ногу:

– Где затекло? Здесь?

Молоденький актер нерешительно кивнул, а Шан Сижуй засучил рукава и принялся разминать тому ногу. У Шан Сижуя была своя техника массажа, взятая из боевых искусств, а еще давил он с силой, под особым углом, неторопливо проходясь вдоль меридиана печени, и молоденький актер от боли орал так, словно его режут наживую, все вокруг аж затряслись от испуга:

– Хозяин! Хозяин! Я отдохнул уже! Не надо мне больше отдыхать!

Но разве Шан Сижуй так просто пощадит? С легкой усмешкой на губах, в которой сквозила безжалостность, он все с силой продолжал давить на ногу. Рыдания молоденького актера взвивались чуть ли не до небес и в конце концов разбудили Чэн Фэнтая. С растрепанными волосами, закутанный в домашний халат, он распахнул окно и прикрикнул на них:

– Вы тут свиней режете, что ли? Заняться вам больше нечем!

Шан Сижуй бросил на мальчишку тяжелый взгляд, и тот мигом зажал рот руками. Шан Сижуй отпустил его ногу.

– У кого еще ноги затекли, милости прошу ко мне, быстренько вам помогу!

Компания ребятишек ответила ему гробовой тишиной.

Разбуженный криками, Чэн Фэнтай не смог больше уснуть и, крайне раздраженный, отправился завтракать. Фэнъи сидела на руках у кормилицы и с глуповатым, чуть ли не влюбленным видом смотрела на собравшихся во дворе братиков да сестренок. Она долго глядела на них, не в силах оторваться от зрелища, как они падают дружно на лед, и вдруг засмеялась. Чэн Фэнтай тоже выглянул в окно и обнаружил, что Шан Сижуй все-таки не сдержал желания показать свое искусство и решил продемонстрировать ребятишкам образцовую технику. Он надел ходули и грациозной походкой ступил на гладкую и блестящую, точно зеркало, землю, подбросил носовой платок, повернулся и поймал его. Это был самый обыкновенный выход хуадань, молоденькой кокетки, но сегодня, желая блеснуть техникой, Шан Сижуй подкинул платочек чуть выше обычного, и тот плавно и изящно закружился в воздухе, точно в каком-нибудь уличном представлении. Увидев это, Фэнъи захлопала в ладоши и задрыгала ножками, залившись веселым смехом. Чэн Фэнтай тоже нашел происходящее забавным, но вмешиваться не стал, а немного погодя дал мамушке Чжао пару наставлений, накинул пальто и собрался в школу за Чача-эр, чтобы привезти ее сюда на выходные. Подойдя к дверям, он обнаружил, что погода пасмурная и тонкая ледяная корка во дворе, покрытом цементом, схватилась накрепко и теперь блестела как зеркало – за несколько часов она даже не подтаяла. Подошва у кожаных туфель Чэн Фэнтая тоже была гладкой, стоило ему ступить на лед, как он тут же заскользил, и ему пришлось ухватиться за забор, с особой осторожностью делая каждый шаг. Молоденькие актеры поглядывали на второго господина Чэна: в суконном пальто западного кроя, одетый с иголочки, тот всегда отличался изящными манерами, однако теперь из-за прихотей их хозяина лишился непринужденности и напоминал больше пьяного краба. Детишки хватались друг за друга и украдкой посмеивались над Чэн Фэнтаем – это не укрылось от внимания Шан Сижуя. Воскликнув: «Ай-яй», он подошел к Чэн Фэнтаю и наспех засучил рукава, обнажив локти.

– Что же ты так пыхтишь!

Чэн Фэнтай остолбенел, а Шан Сижуй без лишних разговоров обхватил его за талию, поднял и пронес от дверей до ворот с такой легкостью и непринужденностью, точно шагал по ровной земле!

Молоденькие актеры взорвались изумленными криками! Шан Сижуй прошелся по льду на ходулях с мужчиной весом около шестидесяти килограммов – какая поразительная работа нижней части тела! Сколько же кровавых мозолей он стер ради этого! Люди знающие, глядя на то, с каким мастерством Шан Сижуй проделал этот трюк, не могли не восхититься!

Однако Чэн Фэнтай лишь ощутил, как земля ушла у него из-под ног, а шляпа слетела с его головы. Так что стоит ли удивляться, что, когда Шан Сижуй поставил его на землю да еще подмигнул, он был несколько разгневан. Чтобы мужчину на глазах у толпы носили на руках да крутили в воздухе, точно какую-то безделушку! Как тут не оконфузиться! Проницательный Ян Баоли подобрал шляпу и почтительно вручил Чэн Фэнтаю, тот нахлобучил ее и смерил Шан Сижуя тяжелым взглядом, затем повернулся и зашагал прочь. Шан Сижуй стер с лица улыбку и окликнул его:

– Эй! Ты куда это пошел?!

Чэн Фэнтай оставил его вопрос без внимания.

За последние дни, что Чэн Фэнтай находился дома, он вдоволь насмотрелся на Шан Сижуя: тот днями напролет причесывался, развешивал костюмы сушиться, слушал пластинки, ел сладкое и пил содовую, названивал друзьям по телефону – в общем, чем только не занимался. От троих сыновей Чэн Фэнтая и то было меньше шума, чем от этого взрослого ребенка. Чэн Фэнтай чувствовал, как у него беспрестанно рябит в глазах и шумит в ушах. Наконец он улучил долгожданную передышку, остался в одиночестве и, ведя машину, наслаждался раскинувшимся сколько хватало глаз белоснежным пейзажем. Дышалось ему сейчас легко и привольно.

За полгода в школе Чача-эр подросла чуть ли не на полголовы и, чтобы было удобнее причесываться на учебу, отрезала длинные косы и теперь носила короткую прическу: волосы ее слегка завивались, будто уложенные утюжком, и иноземность ее черт стала проступать еще явственнее. Брат с сестрой пообедали в европейском ресторане, обсудили дела, не касающиеся семьи. Чэн Фэнтай с изумлением обнаружил, что он, мало уделяя внимания чтению за последние годы, теперь не поспевает за ходом мыслей Чача-эр – она знала даже водоизмещение американских авианосцев. После обеда он спросил Чача-эр, хочет она вернуться к невестке или же поехать с ним в малый особняк. Чача-эр взяла портфель и сказала:

– Невестка как меня увидит, так мы с ней проговорим все выходные без умолку, а у меня на следующей неделе геометрия.

Она хотела в тишине подготовиться к занятиям, и Чэн Фэнтаю было неловко говорить ей, что сейчас в малом особняке еще больше шума, чем у них дома. По дороге они заехали в лавку с иностранными товарами, где купили Чача-эр пару девичьих безделушек и заодно присмотрели ей книги на английском. Но на пути домой их задержала студенческая демонстрация. Чача-эр объяснила Чэн Фэнтаю, что японцы бросили в тюрьму одного из их профессоров за антияпонские высказывания, справедливый гнев студентов достиг своего предела и, не найдя выхода, повел их на протесты. Храбрость студентов поразила Чэн Фэнтая: в такое время они осмелились выйти на улицы! Раньше китайское правительство было снисходительно к студентам, пусть на каждой демонстрации и не обходилось без побоев, а в дни похолоднее протестующих поливали водой из пожарных шлангов, отчего те ходили с взъерошенными волосами и без обуви, которую уносило потоками воды. Однако теперь шланги сменили японские винтовки, а это уже не шуточки!

Чэн Фэнтай взглянул на демонстрантов издалека, без колебаний вывернул руль и свернул в проулок, намереваясь объехать протестующих. Все это время он поглядывал на Чача-эр, у молодежи в таком возрасте кровь бурлит, они любят броситься в бой, не разбирая, где правые, а где виноватые, не щадя собственной головы. С делано равнодушным видом он спросил:

– Ты знакома с этими студентами?

Чача-эр не смутилась ни на миг, даже не взглянула в их сторону.

– Наша школа недалеко от университета, встречались несколько раз в книжном.

Чэн Фэнтай кивнул и заговорил прямо:

– Не ввязывайся в их дела. Ярость против пули ничего не стоит, только жизни лишишься, а японцы ничего не желают слушать.

Чача-эр ответила ему легкой улыбкой:

– Они и правда… совсем незрелые! Я в этом участвовать не собираюсь.

Ее слова немного успокоили Чэн Фэнтая. Пусть у него в семье наложницы отца заводят любовников, они с женой рассорились до того, что живут теперь раздельно, а господин актер не дает ему жить спокойной жизнью, устраивая по тысяче проделок на дню, но по меньшей мере младшая сестра не доставляет ему хлопот. Вот оно – вознаграждение рода Чэн за их добрые поступки!

Вернувшись в усадьбу Шана, они обнаружили, что занятия у ребят продолжаются. С ходулями было покончено, теперь группа дружно практиковала боевые искусства. Шан Сижуй стоял на ступеньках с палкой для фехтования в руках и посвящал ребятишек в историю «грушевого сада»:

– Метод владения посохом, принятый в нашей семье Шан, проистекает из техники владения копьем семьи Ян, знаете ли вы янцзяцян? Ян Яньчжао![33] Шестой господин Ян!

Молоденькие актеры наперебой подтвердили, что знают; а кто-то даже напел строчки из пьесы о Ян Яньчжао:

Шан Сижуй поднял руку, и внизу тотчас все стихло, никто больше не смел петь.

– Этот метод владения посохом хоть и проистекает из техники владения копьем, однако дело не только в том, что с копья наконечник сняли. Смотрите же!

Шан Сижуй встал посреди двора, и посох семьи Шан взметнулся вихрем; техника эта отличалась от той, что он показывал обычно на сцене, пусть выглядели его движения не столь впечатляюще, однако в этой безыскусности скрывалось еще больше силы – настоящее боевое искусство, способное и жизни лишить. Чэн Фэнтай невольно закрыл Чача-эр своей спиной.

Закончив демонстрировать владение посохом, Шан Сижуй не то что не изменился в лице – он даже не запыхался. Пристально взглянув на брата с сестрой, он собрался было пронести их на руках через обледенелый двор, однако Чача-эр с легкой улыбкой покачала головой, выражая благодарность, а затем прошмыгнула за спиной Чэн Фэнтая и с тем непринужденным изяществом, коим обладают лишь девушки, встала на цыпочки и проскакала до дверей. Шан Сижуй повернулся к Чэн Фэнтаю и распахнул объятия. Тот проскрежетал:

– Убирайся! – И, выискав кое-кого среди кучки молоденьких актеров, сказал: – Сяо Чжоуцзы! Подойди!

Чжоу Сянъюню он позволил сопроводить себя через двор. Шан Сижуй остался не у дел и, скривив рот, продолжил возиться со своим посохом с золотыми обручами[34].

Вечером за ужином больше всех радовалась мамушка Чжао. Обычно она прислуживала Цзэн Айюй и двум вторым господам – таким привередам, что и мифического феникса без похвалы съедят. Для кормилицы же она варила супы без соли и масла, где уж тут разгуляться ее кулинарному таланту? А вот Шан Сижуй, хоть и был разборчив в еде, зато всех превосходил своим аппетитом, за ним и тарелки после каждой трапезы можно было не мыть – все подчистую съедал, чем необычайно воодушевлял мамушку Чжао. Сегодня же, чтобы накормить эту ораву подростков, от которых одно разорение, мамушка Чжао дала себе волю и завалила весь стол домашней едой. Настало время ужина, и молоденьким актерам неловко было садиться за стол, каждый взял себе по керамической миске, и они уселись прямо на пол на корточках, выедая ароматную похлебку до последней капельки. Не глядя на них, а только прислушиваясь к звукам, что издавали ребятишки, можно было подумать, что у свиней наступило время кормежки.

Чача-эр хоть и сидела за столом, но, снедаемая жгучим любопытством, поглядывала на них украдкой. Чем с большим энтузиазмом они хлебали, тем безвкуснее казалась ей собственная еда. Она подозвала мамушку Чжао и спросила:

– А что они едят? Дай и мне попробовать.

Вся залитая потом от обрушившихся на нее хлопот, мамушка Чжао испуганно ахнула и взглянула на Чэн Фэнтая. Чэн Фэнтай ничего не сказал, и мамушка Чжао выудила из большой кастрюли, что попалось под руку: пару кусков постного мяса, ломтики баклажана с мясным фаршем посредине, и налила сверху полчашки прозрачного бульона. Склонив голову над миской, Чача-эр отведала новое для себя блюдо, однако ничего особенного в нем не нашла. Она даже засомневалась: а правда ли ей подали то же самое, что ели они?

По своему обыкновению, перед едой Чэн Фэнтай выкуривал сигарету. Только он затянулся, как один из молоденьких актеров с шумом всосал лапшу: этот затянется, а тот, вторя ему, всосет. Своеобразное звуковое сопровождение в точности попадало под ритм Чэн Фэнтая. От смеха Чэн Фэнтай даже закашлялся, затушил бычок и обратился к Шан Сижую:

– Пусть ведут себя хоть капельку повоспитаннее, разве можно так есть! Ужас какой!

Словно вспомнив о чем-то, Шан Сижуй запрокинул голову и выхлебал все до последней капли, а затем бросил на ребятишек испытующий взгляд. Чэн Фэнтай знал этот его придирчивый вид, однако детишки ничего не заметили и продолжили так же самозабвенно поглощать еду. Первым делом Шан Сижуй подошел к Сяо Юйлиню и легким движением носка подцепил снизу его миску. Сяо Юйлинь не был к такому готов, и полная еды миска разбилась. Воспользовавшись замешательством юных актеров, Шан Сижуй по очереди повыбивал у них миски: кто-то крепко держался за свой ужин, другие же от изумления ослабили хватку, и миски со звоном попадали к их ногам. Фэнъи с большим трепетом относилась к еде и при виде валяющихся повсюду разбитых мисок ударилась в слезы. Кормилица не решилась доставлять присутствующим еще больше неудобств и унесла ее прочь.

Чэн Фэнтай с Чача-эр переглянулись, им было невдомек, что же задумал Шан Сижуй. А Шан Сижуй стянул с шеи Ян Баоли шарф и протер носки ботинок, на которых остались следы от еды, бросив мимоходом:

– Кто не владеет мастерством, тот и миски не удержит. А не удержав миски, так и будешь ходить голодным – этого принципа повсюду придерживаются.

Юные актеры так и застыли с вытаращенными глазами. Сяо Юйлинь пришел в себя, и на лице его появилось стыдливое выражение. Чэн Фэнтай понял: это Шан Сижуй так проучил Сяо Юйлиня за то, что он уронил копье на сцене! Шан Сижуй накинул шарф Ян Баоли на шею и сказал:

– Кто миску удержал, тот доедает, пока не насытится. Завтра приходите как обычно, и чтобы без опозданий! – И, заложив руки за спину, удалился, насвистывая какую-то песенку.

Ребятам, обладавшим достаточным мастерством, чтобы закончить трапезу, было неловко набивать животы перед менее удачливыми товарищами, и, наспех доев оставшееся в мисках, они с почтением поклонились Чэн Фэнтаю и распрощались. Как они ушли, так мамушка Чжао принялась подметать осколки, бормоча себе под нос: «Вот несчастье-то, и поесть детишкам спокойно не дают».

За столом Чэн Фэнтай и Чача-эр, помолчав немного, продолжили есть. Чэн Фэнтай размышлял вот о чем: вряд ли этот метод воспитания изобрел сам Шан Сижуй, тот обычно обходился дубинкой, пока ученики его не начинали молить о пощаде, подобная изощренность не в его стиле. Должно быть, кто-то из учителей наставлял его таким образом, и теперь он вместе с искусством театра передает это знание дальше. Без особого аппетита ковыряясь в рисе, Чача-эр сказала брату:

– Даже в такой маленькой театральной труппе есть разделение на высшие и низшие классы! А наставнику дозволяется бить учеников!

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Нашла чему удивляться! У них в труппе каждый на своем месте: актер первого плана, те, что играют на вторых ролях, прочие члены труппы, да прибавь сюда еще массовку – все распределено с поразительной точностью. Взять даже музыкантов: мастер игры на барабанах стоит выше того, кто играет на саньсяне, почему так, я и сам не пойму.

Чача-эр лишь холодно усмехнулась, до крайности возмущенная.

Покончив с ужином, Чэн Фэнтай взял два карманных пистолета с рукояткой из слоновой кости и повел Шан Сижуя с Чача-эр в подвал стрелять. Чэн Фэнтай рассудил так: нет такого мужчины, кто не любил бы оружие, что уж говорить о Шан Сижуе, мастере боевых искусств, – наверняка и огнестрельным оружием он овладеет с такой же легкостью.

Времена нынче смутные, и обучить Шан Сижуя с Чача-эр этому виду самообороны – дело первой необходимости.

Он вставил патроны в магазин, вложил пистолет Чача-эр в руку и помог сделать два выстрела, после чего сказал:

– Всегда носи его при себе, если по дороге из школы встретишь японца, который задумает какую-нибудь подлость, сперва стреляй, а потом уже спрашивай, чего хотел. Ничего не бойся, за все отвечаю я.

Чэн Фэнтай был напуган тем несчастьем, что случилось с «урожденной Дун из рода Шан» не так давно. Чача-эр же его идею не одобрила:

– Мне нельзя ходить с пистолетом в школу, учителя будут ругаться.

И все же храбрости этой девчонке было не занимать: не моргнув глазом она выпустила целую очередь в точности так, как ее и учили. Затем дело дошло до Шан Сижуя, поначалу он просто-таки рвался к пистолету, однако что было поделать с его медвежьими замашками – зажмурившись, он кое-как опустошил магазин. После того как Чача-эр сделала тридцать учебных выстрелов, она могла попасть в бутылку из-под газировки. Поняв, что уступает даже какой-то там девчонке, Шан Сижуй совершенно пал духом и, пытаясь скрыть смущение под вспышкой гнева, принялся тыкать пистолетом в Чэн Фэнтая:

– Иностранное барахло! Если у меня есть время снять предохранитель да прицелиться, то на пару смертельных ударов оно уж тем более найдется!

Чэн Фэнтай поспешил отступить в сторонку:

– Говори поласковее и пистолетом в меня не тычь!

Шан Сижуй закатил глаза, по его виду стало ясно, что он задумал недоброе. Переведя пистолет на нос Чэн Фэнтая, он сказал:

– Эй! А давай-ка ты встанешь напротив, на удачу? Дашь молодому господину потренироваться в стрельбе. Все равно глазомер у меня никуда не годится, бояться нечего!

У Чэн Фэнтая от страха сердце в пятки ушло.

– Попасть в меня зовется теперь удачей? Ну уж нет, еще как боюсь!

И тогда Шан Сижуй выстрелил холостым, бросив короткое:

– Паф!

Чэн Фэнтаю оставалось только поднять руки и сдаться. Шан Сижуй от радости залился хохотом.

Чача-эр взглянула исподлобья на этих двух дурачков и больше оставаться с ними в одном доме не захотела, в тот же вечер собрала свои вещи и вернулась в школу.