Чэн Фэнтай вернулся, когда уже близился полдень. Вид у него был изнуренный до крайности. Он снял летнюю шляпу, испустил долгий тоскливый вздох и выпил стакан холодного пива, чтобы остудить встревоженный разум. Шан Сижуй присел на чайный столик напротив и уставился на него. Только Чэн Фэнтай собрался что-то сказать, как увидел мамушку Чжао, кормилицу и Сяо Лай – старуха, женщина и девушка с Фэнъи на руках, опрятно одетые и с гладко зачесанными волосами, собранными в пучок, каждая тащила за собой несколько больших узлов с вещами.
Чэн Фэнтай в изумлении спросил:
– Вы чего это задумали?
Мамушка Чжао ответила:
– Это Шан-лаобань предложил. Если солдаты войдут в город, мы, женщины, далеко не убежим. Лучше уж запереться в подвале, продержаться несколько дней на лепешках, переждать, пока все не кончится. – Мамушка Чжао похлопала по узлу: – Вот, это я всю ночь жарила лепешки да яйца варила.
Чэн Фэнтай взглянул на Шан Сижуя:
– А у тебя опыт имеется.
Шан Сижуй вскинул подбородок:
– А то! Молодой господин исходил больше мостов, чем ты дорог.
Чэн Фэнтай улыбнулся и обратился к женщинам:
– Вы успокойтесь, здесь поблизости посольская улица, пусть даже начнутся бои, досюда они не дойдут. – Он ухватил Шан Сижуя за руку и сказал: – А ты иди за мной.
В спальне Чэн Фэнтай сел на кровать и закурил. Волосы его растрепались, из-за табачного дыма он сильно щурился, от него веяло печалью и унынием. Всю ночь он мотался без передышки, ни рисинки, ни капельки воды себе в рот не положил. Мамушка Чжао принесла ему миску с лапшой, и, набросившись на еду, Чэн Фэнтай попросил Шан Сижуя закрыть дверь в спальню, а затем рассказал ему о том, что происходило этой ночью.
Когда Чэн Фэнтай прибыл в особняк командующего Цао, у главного входа уже стояло три или четыре автомобиля. Особняк окружало больше сотни солдат при боевом оружии, готовые встретить врага. Сразу было понятно, что пришла беда. Меж бровей Чэн Фэнтая залегла складка, он в задумчивости глядел на солдат. К нему подбежал адъютант и пригласил внутрь:
– Второй господин Чэн, входите скорее, командующий с супругой вас уже заждались!
Чэн Фэнтай в три шага поднялся по ступенькам, адъютант распахнул перед ним двери и объявил о его прибытии хозяевам. Вот что странно – лампы в доме приглушили, слуг нигде не было видно. Чэн Мэйсинь нанесла густой макияж: губы накрасила ярко-красным, брови тонко подвела, надела тонкое, изящно отделанное ципао и полный комплект украшений. Двоих барчуков нарядили в западные костюмы с бабочками, вся семья выглядела так, будто собралась в фотоателье делать общую фотографию. На самом деле они прощались с командующим Цао.
Дослушав до этого места, Шан Сижуй с умным видом заявил:
– Командующий Цао наверняка покидает город, чтобы встретить врага! Раз так, бояться нам на сей раз нечего!
Чэн Фэнтай замер с палочками в руках, помолчал немного и, доев последнюю лапшинку, сказал:
– Будь это правда, вот было бы славно!
Дабы усыпить бдительность нанкинского правительства, основные силы командующий Цао держал далеко от центра, на границе провинций Шаньдун и Цзянсу, командование ими он отдал Цао Гуйсю, а сам, сказавшись больным, сидел в Бэйпине. Если японская сторона и правда начала действовать, за сохранность Бэйпина поручиться нельзя, и ему, генералу без армии, оставалось только бежать под покровом ночи. В военной среде такое встречается сплошь и рядом. Но до вчерашнего дня Чэн Фэнтай и не подозревал, что, оказывается, командующий мог контактировать с японцами. Насколько тесно они были связаны, сказать трудно, но одно лишь то, что командующий Цао оставляет жену с детьми в Бэйпине, уже пугало.
Когда Чэн Фэнтай услышал, что зять собирается оставить его сестру и бежать, он переменился в лице и собрался что-то возразить. Командующий Цао опередил его, схватил за руку и притянул к себе, похлопал по спине и по плечам – попрощался тем задушевным жестом, что принят среди мужчин.
Командующий Цао тихонько сказал Чэн Фэнтаю на ухо:
– Здесь опасно разговаривать, не задавай лишних вопросов. – А затем обхватил его за плечи, встряхнул разок и во весь голос прогремел: – Сяо Фэн-эр, твою старшую сестру и племянников я перепоручаю тебе. Случись что, ты один за всех в ответе!
Чэн Фэнтай ничего не ответил. Потрясенный, он обернулся к Чэн Мэйсинь. Та оставалась невозмутимой, ни следа волнения на лице, держалась она уверенно и с достоинством. На руки командующий Цао натянул белоснежные перчатки, указательным пальцем он погрозил Чэн Фэнтаю:
– Запомни крепко-накрепко: с началом войны дешевле всего и дороже всего будет стоить человеческая жизнь. Нет необходимости умирать за то крохотное состояние, что ты сколотил за эти годы, бегая, словно лоточник, по всей стране, самое важное – защитить свою жизнь и жизни родных! Придется распродать все – не вздумай жалеть! Не зацикливайся на деньгах!
Чэн Фэнтай невольно выпрямился и кивнул:
– Пусть зять будет спокоен, то, что жизнь превыше состояния, я прекрасно понимаю.
Командующий Цао хотел еще что-то ему поручить, но под давлением обстоятельств вдаваться в подробности не мог. Да и в коротком его напутствии уже таился глубокий смысл, который, впрочем, Чэн Фэнтай не успел постичь. Адъютант их поторопил, и командующий Цао вручил Чэн Фэнтаю ключ от кабинета и код от сейфа, наказав тому этой же ночью «заняться делом». Чэн Фэнтай понял его без лишних слов. Командующий Цао прижал козырек, тяжелым взглядом обвел Чэн Мэйсинь с детьми, развернулся и вышел. Чэн Мэйсинь с сыновьями, храня молчание, проследовал за ним. Они проводили командующего Цао до машины, завелся мотор, и та медленно тронулась с места. Вдруг Чэн Мэйсинь бросилась вперед и безрассудно просунула руку в окно автомобиля, пытаясь нашарить командующего Цао. Он протянул ей руку в ответ и крепко схватил ее за ладонь – всего на мгновение, автомобиль так и не остановился, а продолжил ехать вперед. Чэн Фэнтай окликнул сестру и кинулся ее поддержать. Чэн Мэйсинь обмякла, крепко стиснула зубы, ее глаза сверкали от стоящих в них слез, точно она пыталась сдержать боль. Чэн Фэнтаю стало невыносимо тяжело на душе, он увидел, что Чэн Мэйсинь мертвой хваткой сжимала в руке белую перчатку, перчатку командующего Цао. Это рукопожатие явно свидетельствовало об отчаянной силе их любви!
Даже Шан Сижую, никогда не ладившему с Чэн Мэйсинь, перед лицом вечной разлуки не под силу было злорадствовать над чужой бедой. Ему пришлось признать:
– Я давно уже заметил, что у твоей сестры с командующим Цао искренние чувства. Только с ним она добрая.
– И я впервые увидел сестру такой… такой… – Чэн Фэнтай не мог подобрать слов, сердце его сжималось от невыносимой скорби и жалости к Чэн Мэйсинь. Когда она повстречала командующего Цао, слава о ней уже ходила дурная, и мужчина из сколь-нибудь выдающейся семьи даже подумать не мог о том, чтобы взять ее в жены. Она сопровождала командующего Цао в многочисленных военных походах, по пути от изнеможения потеряла ребенка, перенеся болезнь, не могла больше зачать. И так превыше всего ценившая власть и богатство, после пережитого она с головой бросилась в круговорот денег, которые тайно присваивала себе, и людских отношений – с ловкостью обращала все в свою пользу, была жестока и язвительна. Прежде Чэн Фэнтаю всегда казалось, что ее ласковость к командующему Цао и стремление его защитить происходят из жажды наживы. Но вчера он убедился, что сестра его совершенно отличается от того образа, что он себе вообразил; она и правда любит командующего Цао, и благодаря одному только этому чувству в глазах Чэн Фэнтая сестра в одночасье предстала совершенно иным человеком.
После отъезда командующего Цао Чэн Мэйсинь заморгала, стремительно отерла слезы и вместе с Чэн Фэнтаем отправилась в кабинет сжигать письма, документы и бухгалтерские книги. Если касательно каких-то бумаг они сомневались – бросать их в огонь или нет, то совещались жестами и подавали друг другу знаки глазами – боялись, что их могут подслушивать. В кабинете располагался тайник, механизм у него был на редкость хитроумный: два человека в четыре руки провозились с ним битый час, прежде чем открыли. Неизвестно, что за губительные документы там хранились. Чэн Мэйсинь не стала даже разбираться, а сразу бросила всю кучу в жаровню, лично удостоверившись, что они обратились в пепел.
Когда они покончили с делами, уже светало. Им осталось только разобраться с золотом и драгоценностями. Чэн Мэйсинь взвесила на ладони два золотых слитка и вложила их брату в руки:
– Спасибо тебе за труды сегодня ночью.
Чэн Фэнтай ничего не сказал, зато тайком придавил слитками открытый на столе календарь. Чэн Мэйсинь это заметила, но ничего не сказала.
Брат и сестра хорошо поработали этой ночью и, чтобы избавиться от запаха дыма, пропитавшего их одежды, решили прогуляться на рассвете по саду рука об руку, тихонько переговариваясь. Вспомнив о том, что мельком успел заметить в секретных бумагах, Чэн Фэнтай окончательно утвердился в прежних догадках. Он вгляделся в лицо сестры и на их родном диалекте испытующе спросил:
– У зятя всегда были разногласия с Нанкином, горячей привязанности он не питал. Неужто на этот раз он решил воспользоваться покровительством японцев?
Глядя прямо перед собой, Чэн Мэйсинь тихо проговорила:
– Что ты понимаешь в политике! Поменьше думай!
На это Чэн Фэнтай ответил:
– Ну а как не думать! В торговле твоя прибыль зависит от того, в каком настроении проснулись большие шишки наверху. Стоит им топнуть ножкой да устроить проверку товара, как я тут же недополучу горсть медяков с каждой сделки. Отъезд зятя выбил почву у меня из-под ног.
Чэн Мэйсинь усмехнулась:
– Только что обещал зятю не гнаться за состоянием, и что теперь? Опять все разговоры о деньгах.
Рассветало, слуги впереди них усердно над чем-то хлопотали. Чэн Мэйсинь остановилась и настороженно проговорила:
– Идем, там у пруда свежо, дует ветерок.
За последние месяцы Чэн Фэнтай неоднократно бывал в резиденции командующего, но ни разу еще не видел, чтобы атмосфера здесь царила столь напряженная. Хотя в Нанкине и не особо скрывали, что в резиденцию командующего проникли их шпионы, но похоже, теперь к ним присоединились японцы, а там, кто знает, быть может, и люди из коммунистической партии. Семью Цао окружали лазутчики.
Медленным шагом они дошли до пруда, Чэн Фэнтай снял жилет и постелил на каменную скамейку, предложив Чэн Мэйсинь сесть. Он сказал:
– Сестра, вернемся ко мне домой вместе. У меня там просторно, здесь все-таки небезопасно.
Чэн Мэйсинь ответила со смехом:
– Охвати взглядом весь Бэйпин – нигде не найдешь места безопаснее этого. Как разразится война – это ты ко мне перебирайся с невесткой и детьми!
Чэн Фэнтай по-настоящему ею восхищался: только что она проводила мужа, от пережитого волнения тряслась всем телом и тут раз – уже улыбается, словно победа у нее в кармане. А с другой стороны, не будь она полна решимости и воли, смогла бы завоевать уважение командующего Цао? Чэн Фэнтай постучал пальцами по столу и строго спросил у нее:
– Так что за дела у зятя с японцами, в конце-то концов? А то, судя по его виду, он как будто решил оставить меня в Бэйпине, чтобы я за его вину отвечал. А я ведь рискую жизнью и имуществом всей семьи. Старшая сестрица, мне хоть бы понять, а ради чего?
Чэн Мэйсинь искоса взглянула на него – взором холодным, в котором сквозила заносчивость. Чэн Фэнтай понял по ее лицу: даже зная правду, она ничего не скажет.
Чэн Мэйсинь ответила:
– Нечего тебе понимать для твоего же блага! Ничем тут волнение твое не поможет! Хочется тебе остаться – оставайся, хочешь уехать за границу – так бери жену с детьми и уезжай. Настал роковой миг, старшая сестра не станет тебя ни в чем винить.
Чэн Фэнтай сам над собой посмеялся:
– Да я на зяте и нажил свое состояние, если в случае большой беды ринусь прочь, прикрывая свой зад, то зять, вернувшись, одним выстрелом со мной покончит!
Чэн Мэйсинь тоже испустила смешок. Чэн Фэнтай похлопал ее по тыльной стороне руки и тихонько шепнул:
– Тем более что мы с тобой родные брат и сестра… Пусть сестра согласится поехать со мной в Англию. Не сможешь вывезти личные сбережения – не страшно, я отпишу тебе половину состояния ради твоего спокойствия, наладишь на новом месте жизнь. Да и впредь буду отдавать тебе часть с заработанного!
Услышав это, Чэн Мэйсинь остолбенела. С самого детства она привыкла брать больше, чем ей полагалось, силой и бесчинством отбирать то, что ей по нраву. Нередко она притесняла Чэн Фэнтая, когда приходила беда, отдавала младшего брата на откуп. И вот в решающий момент, когда жизнь их висит на волоске, он, к ее изумлению, вспомнил, что кровь гуще воды, готов ради нее пойти на жертвы. На Чэн Мэйсинь нахлынуло чувство легкого стыда не только оттого, что она дурно обращалась с Чэн Фэнтаем: ей стало совестно, что в юности из-за своих амбиций она воспрепятствовала его браку с Чжао Юаньчжэнь. Пусть он не стал бы могущественным богачом, как сейчас, но свадьбы с Чжао Юаньчжэнь он действительно желал, они дружили с детства, и, влюбленные, они проводили бы дни в спокойствии и довольстве. Ну а что теперь? Жена ему не нужна, и он – молодой человек в полном расцвете сил, лишился дома.
Чэн Мэйсинь вздохнула, крепко сжала руку младшего брата, проявив несвойственную ей нежность:
– Если я уеду, как быть командующему? Это вызовет еще больше подозрений, только создам ему трудности! Ты же прислушайся к совету старшей сестры: настал переломный момент, времени на раздумья больше нет. Довольно развлекаться на стороне, возвращайся скорее домой. Что до ребенка, я сама улажу это с невесткой.
Чэн Фэнтай не воспринял всерьез ее слова, только улыбнулся, точно желая от нее отделаться, однако Чэн Мэйсинь не дала ему слова:
– Ты сам подумай, когда начнется война, уехать все равно придется, хоть в Шанхай, хоть в Англию. Готов ли он отказаться от славы, от своего положения и последовать за тобой? Ради сцены он даже с жизнью согласен расстаться! Ты сможешь глядеть спокойно, как твои жена и дети будут жить посреди разрухи и войны, готов ли до скончания дней прозябать с ним в Бэйпине?
Сотни раз Чэн Фэнтай уже прокручивал в голове слова, что сейчас говорила ему Чэн Мэйсинь. Разорванное в клочья сердце не давало ответа, в решающий миг все равно придется делать выбор. Чэн Фэнтай думал о деньгах и семье, думал о Шан Сижуе и о том Великом шелковом пути, который проложил банкнотами… С тяжелым сердцем он в гневе распрощался с сестрой.
Тут Шан Сижуй фыркнул:
– А еще рассказывает, будто следовала за командующим Цао по всей стране, сопровождала его в сражениях – что-то не видно! Японцы еще в город не вошли, а на ней уже от страха лица нет! Я сам немало раз бывал на оккупированных землях, расхаживал у японцев под носом, и разве мне было страшно? Никакого толка от вас с сестрой!
Он ничего не смыслил в политике, а Чэн Фэнтай и не рассчитывал на его понимание. Кивнув, он заметил:
– Все так, у Шан-лаобаня в груди бьется поистине храброе сердце.
Шан Сижуй продолжал допытываться:
– А отчего ты вернулся только сейчас? Куда потом пошел?
Вспомнив о чем-то, Чэн Фэнтай вытащил из кармана брюк ярко-красное приглашение на свадьбу, которое гласило: «Сюэ Цяньшань и Ян Цзинь вступают в счастливый брак, почтительно просим Чэн Фэнтая и Шан Сижуя присутствовать на нашем торжестве». Шан Сижуй хлопнул по приглашению ладонью и со смехом проговорил:
– Сюэ Цяньшань и то похрабрее тебя будет! В такое время он еще в настроении жениться!
Чэн Фэнтай криво усмехнулся:
– Да разве это храбрость? Как ни крути, а жизнь у него никчемная, вот и слоняется, не зная, куда податься! С утра успел уже сбегать к Фань Ляню за советом, боится, что с войной фабрика начнет терпеть убытки; а меня увидел – насилу принял вид, будто все у него в порядке! Притворяется невозмутимым!
Шан Сижуй кивнул и протянул:
– О-о-о! Так они с Фань Лянем остаются? Или все же собираются уезжать?
Чэн Фэнтай ответил:
– Уехать они не могут, свернуть так быстро текущие дела не получится, семьи у них – сплошь стар да млад, в дороге не выйдет позаботиться о каждом. В особенности это касается Фань Ляня, в семье у него больше сорока человек. По дороге от Великой стены до Циндао у них умерли внучатый дядюшка да старая наложница; пока они добирались из Циндао в Бэйпин, лишились еще двух двоюродных бабок. В этот раз он ни за что не рискнет тронуться с места, да и старшее поколение не согласится.
Шан Сижуй задал вопрос просто так и, услышав ответ, никак не отреагировал. Улучив момент, Чэн Фэнтай спросил его:
– А Шан-лаобань собирается уезжать? Выступать на сцене там, где не гремит война?
Шан Сижуй вдруг резко посерьезнел и высказался весьма ясно:
– Что за город Бэйпин? Здесь царствовали пять династий[24], здесь бьется драконовая жила! Если мы однажды не удержим Бэйпин, что толку метаться по стране, вслед за ним падет все государство, не останется места, куда бы не пришла война. И что мне, бежать за границу? Исполнять пекинскую оперу для этих заморских чертей? – Шан Сижуй взмахнул рукой: – Что за нелепость! Я не поеду! Торговцы боятся лишиться денег, чиновники – жизней, а чего бояться мне? Японцы что, белены объелись, чтобы притеснять меня, уличного артиста? Самое большее – добавят налогов сверху!
Откуда ему было знать, что эти же слова, только произнесенные на свой манер, Чэн Фэнтай слышал уже от второй госпожи и теперь остолбенел. Когда сегодня, уже под утро, он заехал домой, чтобы сообщить новости, вторая госпожа даже не пустила его на женскую половину, а произнесла точно такую же речь и прогнала восвояси. Они с Шан Сижуем оба выросли на севере, опаленные огнем войны, привыкли к скитаниям и смертям, и волнения вчерашнего дня нисколько их не напугали.
В действительности, даже после того как японские войска вошли в город, бэйпинский «грушевый сад» продолжал выжидать. Никто не собирался бежать. Сюэ Цяньшань, по своему обыкновению, брал наложниц; Ду Ци, как и раньше, ел на банкетах, танцевал на вечерах и встречался с друзьями; Фань Цзиньлин в этом году собиралась окончить учебу и занята была тем, что подыскивала портного, который сшил бы ей платье для помолвки, а еще заказывала новые украшения из-за границы. Бэйпин стал вотчиной японцев, народ жил в страхе, товары в город не поступали, солдаты врывались в любой дом, какой им приглянется, арестовывали и допрашивали горожан, а простые японцы притесняли людей на улицах, и никто ничего с этим не делал. Жизнь богачей за запертыми дверьми шла по-старому, и все же что-то переменилось. На банкете, устроенном по случаю свадьбы Сюэ Цяньшаня, все уже поели, выпили и встретили новобрачную. Судя по двум предыдущим свадьбам, Ду Ци уже наточил ножи, готовясь к нападению: всякий раз он изобретал множество скандальных трюков, чтобы подшутить над новобрачными. Но на сей раз никто не играл в мацзян, не слушал оперу – мужчины сидели своей компанией, женщины – группками, и все о чем-то перешептывались. Неясные перспективы этой страны порождали многочисленные темы для обсуждения.
Фань Лянь близко дружил с Сюэ Цяньшанем, а потому на его вечерах совершенно не смущался и вел оживленные беседы:
– Вот вы все скажите, разве не так? Я уже немало горестей хлебнул от японцев! Эта стая голодных волков ворвалась в Бэйпин, разве уйдут они обратно? Как по мне, так навряд ли! У нас тут и горы, и воды, что в землю ни бросишь – все прорастет, птицы летают, звери бегают – чего у нас только нет. Им тут не жизнь, а праздник, точно мышей в мешок с рисом запустили! Их и пушками не прогонишь!
Ню Байвэнь спросил, заикаясь:
– Но… но я ведь что говорю: они уже захватили провинцию Дуншань, такие огромные земли, разве этого мало?
Оглядевшись и убедившись, что бэйлэ Ань как раз отошел, Фань Лянь добавил:
– А чего им с захваченных северных земель? Отчего в свое время маньчжуры отправились на юг? Облюбовали себе богатые и плодородные земли, где тишь да гладь! Японцы о том же мечтают!
Сюэ Цяньшань сидел, закинув ногу на ногу, и покуривал трубку. Прищурившись, сквозь пелену табачного дыма он разглядывал Ду Ци, молча усмехаясь. Ду Ци же, склонив голову, изучал коллекцию трубок Сюэ Чжичэна, спрятанную за стеклом. Словно не замечая его взгляда, он покачал головой и сказал:
– Господин Ню не очень хорошо разбирается в географии: Япония узкая и длинная, целиком располагается в сейсмической зоне. Разве вы не страшились бы такого места? В спокойные годы их трясет по три раза за день, когда-нибудь владыка Неба топнет ногой – и все они превратятся в водяных!
Тут Шан Сижуй подхватил разговор:
– Если японцы напали, значит, на самом деле водяные пришли искать себе замену!
Все засмеялись:
– И опять Шан-лаобань изволит шутить!
Ду Ци тоже улыбнулся:
– Так оно и есть!
Сюэ Цяньшань махнул трубкой:
– Мне нет никакого дела до того, зачем они пришли, я только хочу знать, когда они уберутся! В каком году наконец закончатся эти смутные времена! Все мы, здесь присутствующие, люди с состоянием и нажили его не так просто, нельзя нам отступать! Мы прятались от милитаристов, прятались от поборов и что теперь, подобно семье Хуан, вручим все япошкам? Вот так просто отдадим все чужакам?! Что за несправедливость!
Находящиеся в зале господа придерживались того же мнения, один только Ду Ци, беззаботный человек, который привык поступать так, как ему вздумается, готовый и жизнью своей швыряться, поспешил съязвить:
– Боишься? Ну так хватай наложниц и беги отсюда сломя голову! Из жен и наложниц второго господина Сюэ как раз наберется небольшой штурмовой отряд!
В словах Ду Ци всегда можно было найти противоречия, так что никто не счел это странным. Сюэ Цяньшань помолчал и, взглянув на Ду Ци из-под полуопущенных век, сказал со смехом:
– У меня в отряде как раз не хватает командира. Вот как он прибудет, так я и брошусь бежать.
Все рассмеялись над его непостоянством, услышь подобное новобрачная, непременно разгневалась бы. Напустив на себя суровый вид, Ду Ци стиснул зубы и хлопнул крышкой стеклянного шкафа. Так они и общались: Сюэ Цяньшань бросит фразу, а Ду Ци ему ответит колкостью. Ню Байвэнь почувствовал, что отношения у этих двоих не ладятся, и вмешался:
– У седьмого молодого господина много кто из родни служит в присутственных местах, вы уж подайте нам весточку, что говорят в ямэнях? Может, откупимся от них, как в год гэнцзы[25], пошумят немного да уйдут?
Ду Ци ответил:
– Ямэни – нечего о них и говорить! Вот солдат этих жалко! Жизнями своими заделывают бреши! У второго господина Фаня в семье тоже имеются чиновники, его и спрашивай, что собираются делать в правительстве!
Фань Лянь тут же покачал головой:
– Мои чиновники все по части экономики, а вот что касается войны, извольте спрашивать второго господина Чэна. – Он недобро ухмыльнулся: – Вы не глядите на то, что он отмалчивается, чем яростнее бушует война, тем ему радостнее. А чему он радуется, я говорить не стану.
Чэн Фэнтай, склонив голову, как раз говорил о чем-то с Шан Сижуем. Услышав свое имя, он тотчас же прикинулся дурачком:
– Меня спрашивать? А о чем меня спрашивать?
Гости во все глаза уставились на него, каждый знал, что Чэн Фэнтай торгует оружием, вот они и замерли в ожидании какой-нибудь дельной мысли от него. Но разве стал бы Чэн Фэнтай с его изворотливостью в открытую высказывать соображения, за которые и жизни можно лишиться? Хлопнув себя по бедру, он проговорил с улыбкой:
– Я одно скажу: через полчаса на улицах начинается комендантский час, и нам придется всю ночь тесниться в покоях новобрачных! Я ничего против не имею, боюсь только, второй господин Сюэ не согласится!
Все понимали, что он не желает обсуждать военные дела, и допытываться не стали, так, перебросились шуточками и вскоре разошлись. Чэн Фэнтай шел последним и вдруг, рукой придержав Фань Ляня за шею, спросил его с нескрываемой злобой:
– Ты мне вот что скажи, чего это чем яростнее бушует война, тем мне радостнее? А? Я что, подлое отродье какое-то, по-твоему?
От его захвата у Фань Ляня глаза закатились:
– Это я подлый человечишка! Я отродье! Ай-яй-яй, зять!
Шан Сижуй находил их потасовку забавной и, глядя на них, довольно ухмылялся. Втроем они проходили по искусственной горке в саду, когда нежный, слабый голосок вдруг окликнул одного из них:
– Хозяин, хозяин… Шан-лаобань!
Шан Сижуй не отличался острым слухом и особой сообразительностью, он прошел бы мимо и в этот раз. Впрочем, окрик этот услышал Чэн Фэнтай и, отпустив Фань Ляня, обернулся – хрупкая фигурка стояла у подножия искусственной горки, это была Эръюэ Хун. Вся с головы до ног разодетая в шелка, увешанная драгоценностями, она заметно пополнела со времен труппы «Шуйюнь» и стала настоящей взрослой барышней. Завидев ее, Шан Сижуй тут же спал с лица, нахмурился и замер на месте. Оценив обстановку, Чэн Фэнтай понял, что Эръюэ Хун хочет переговорить с Шан Сижуем наедине, и, шепнув ему что-то, отправился вместе с Фань Лянем ловить машину. Шан Сижуй так и стоял не шелохнувшись. Увидев Шан Сижуя, Эръюэ Хун вспомнила, с какой яростной силой он способен колошматить людей, и ее охватил страх. Закусив губу, она набралась смелости и шагнула вперед, проговорив:
– Все ли у хозяина хорошо?
Шан Сижуй ответил беззаботно:
– Приемлемо. Чем могу служить госпоже?
Потупившись, Эръюэ Хун помолчала пару мгновений, а Шан Сижуй в нетерпении уже шагнул вперед. Всполошившись, она поспешила вручить ему узелок из носового платка:
– Я кое-что успела скопить и припрятать, совсем немного, умоляю хозяина передать это Лаюэ Хуну от меня, умоляю вас, хозяин… Позаботьтесь о нем как следует.
Ее уже звала старуха-служанка, но она, не обращая на нее внимания, всучила Шан Сижую узелок и, повернувшись, ушла. Чтобы не привлекать любопытных взглядов, Шан Сижуй стремительно сжал узелок в руке и с самодовольным видом зашагал вперед. Усевшись в машину к Чэн Фэнтаю, он без лишних церемоний развязал узелок: внутри оказался сверток банкнот, мужские часы и пара кожаных перчаток. Покосившись на содержимое, Чэн Фэнтай протянул:
– О-о-о, Эръюэ Хун так к тебе почтительна? На редкость совестливая девочка!
Шан Сижуй снова завязал узелок.
– Она это не мне передала.
Сюэ Цяньшань только что женился на очередной наложнице, а Эръюэ Хун в это время беспокоится о своем шиди. Шан Сижуй прекрасно знал, какая обстановка царит в доме у Сюэ Цяньшаня, этого выскочки из ниоткуда. Пусть даже сам он и не притесняет Эръюэ Хун, но все прочие – от матушек до старых служанок – следят за ней в оба глаза. Каждый день служанки сверяют количество украшений, ежемесячным жалованьем также распоряжаются специально обученные люди – чем такая жизнь отличается от тюрьмы? Эръюэ Хун было очень непросто накопить денег за эти два года, а уж передавать их через Шан Сижуя своему шиди – и того опаснее, вдруг ее поймают, станут отчитывать или чего похуже? Настроение у Шан Сижуя испортилось, он почувствовал себя уязвленным. Отчего прочие шицзе так горячо заботятся о своих шиди? Если бы Небесный владыка не послал ему Чэн Фэнтая, Шан Сижуя бы хватил удар от зависти!
Чэн Фэнтай за рулем вдруг резко затормозил, одетый в кимоно японец бросился на капот их машины, ругаясь на всю улицу и выкрикивая «бака»[26]. Ясно было, что он пьян в стельку. Как только японцы оккупировали Бэйпин, японских эмигрантов в городе заметно прибавилось, а может, их всегда было много, просто сейчас они перестали сдерживаться, вели себя заносчиво, все взгляды устремлялись на них. Японцы частенько устраивали пьяные дебоши на улицах Бэйпина, притесняли китайцев, а тем оставалось только молча сносить унижения – у рабов завоевателей горькая судьба. Выругавшись, Чэн Фэнтай снял машину с ручника и сказал:
– Шан-лаобань, держитесь крепче!
Он со всей силы вдавил педаль, рванув прямиком на японца! Тот хоть и ударился в пьяное буйство, однако опьянение его не достигло еще крайней степени. Он накренился, автомобиль протащил его за собой, отчего японец перевернулся два раза, а его бутылка со спиртным разбилась вдребезги.
Когда японец исчез из виду, Шан Сижуй спросил:
– Только что ты задавил его?
В своей привычной хулиганской манере Чэн Фэнтай ответил:
– А если и задавил, поделом ему! Разве кто видел, что это я его сбил?
Они не знали, мог ли этот поступок считаться возмездием за попранный Бэйпин, однако радостнее у них на душе не стало.