С каждым днем становилось все холоднее, Сяо Лай принесла Шан Сижую теплую одежду на осень, ни словом не обмолвившись о состоянии дел в труппе «Шуйюнь», а тот ни о чем не спросил. Сяо Лай показалось, что Шан Сижуй сильно исхудал: щеки у него впали, ушла юношеская припухлость, обнажив резкие черты, свойственные взрослому мужчине, да и характер его стал не в пример спокойнее и уравновешеннее, но, в отличие от тактичной невозмутимости Нин Цзюлана, в его спокойствии таилась некая острота и жестокость. Раньше Сяо Лай непременно прочитала бы ему длинную нотацию, уговаривая беречь себя, но теперь, видя, как он изменился, не смела сказать лишнего. Оставила вещи, постояла немного молча и ушла. Выйдя из комнаты, она увидела нескольких служанок, стоящих под окнами и с вожделением заглядывающих внутрь: посмотрят, что там в спальне, и давай толкать друг друга локтями и хихикать, прикрывая рот. Слишком много подобных девиц повидала Сяо Лай: услышав, что здесь находится знаменитый на весь мир Шан-лаобань, они за спиной у хозяйки, улучив свободную минутку, прибежали поглазеть на диковинку! Шан Сижуй безропотно позволял себя разглядывать, точно был выставочным экспонатом. Сяо Лай очень не понравилось подобное отношение к хозяину, она остановилась, сурово глядя на служанок. Почуяв ее взгляд, те, дергая друг друга за одежду и опустив головы, поспешно бросились кто куда.

Чэн Фэнтай по-прежнему лежал без движения, женьшеневый отвар не сильно улучшил его состояние, зато душевные силы Шан Сижуя были на пределе, целыми днями он не сводил взора с Чэн Фэнтая, словно на рыбалке сидел. Видя это, вторая госпожа ничего не говорила, но однажды вечером она, накинув верхнее платье, пришла с вышивкой в руках и, подкрутив масляную лампу, сказала:

– Ты поспи немного, сегодня я его посторожу.

В разговоре с Шан Сижуем вторая госпожа никогда не обращалась к нему «Шан-лаобань» или «господин Шан» – отчасти потому, что злилась, в ее глазах он не обладал никаким положением, и самым подходящим для него было слово «ты». Шан Сижуй не принимал это близко к сердцу и со временем научился определять, какие из многочисленных распоряжений второй госпожи относятся к нему, а какие – к медсестрам и слугам. Услышав ее слова, он застыл на мгновение, затем слез с кровати и вышел.

Вторая госпожа окликнула его, боясь, как бы он не начал бродить по дому и не потревожил женщин, затем позвала слугу и велела сопроводить Шан Сижуя в комнату для гостей, чтобы тот поспал. Неожиданно слуга вернулся с донесением:

– Не знаю, что стряслось с тем господином Шаном, он забрался в сад и что-то там ищет.

Вторая госпожа тоже не могла взять в толк, какие же сокровища хранятся в саду, судя по рассказу слуги, поведение это было не слишком-то нормальным, и потому сказала:

– Присматривай за ним, если заметишь что-то неладное, сразу доложи мне.

Шан Сижуй блуждал по саду больше получаса и вернулся с перевернутой чашкой в руках, из которой доносилось стрекотание – внутри прятался осенний сверчок, с ослабевшими лапками, он и хотел бы петь во весь голосок, да не мог. Шан Сижуй вытер лицо, снова забрался на кровать, приставил чашку к уху Чэн Фэнтая и сам, прильнув к изголовью, стал с интересом прислушиваться к стрекоту.

Вторая госпожа подумала: со сверчками играет, какой же все-таки ребенок! Голос ее невольно смягчился:

– Только его не потревожь.

Шан Сижуй возразил:

– А разве не лучше, если потревожим и он проснется?

Вторая госпожа не нашлась с ответом.

Шан Сижуй до сих пор помнил, что Чэн Фэнтай хотел поймать сверчка, которого он ему задолжал. Жаль только, этот оказался негодным, отжившим свое: он лишь горько взывал, но драться уже не мог. Ну а когда Чэн Фэнтай очнется, он непременно подарит ему сверчка получше, даже позадиристее, чем Железноголовый генерал. Вот только когда Чэн Фэнтай очнется? Доктор Фан не решался говорить напрямую, но Шан Сижуй со второй госпожой все понимали без слов: чем дольше Чэн Фэнтай пребывает в бессознательном состоянии, тем меньше шансов, что он вообще придет в себя.

От стрекотания у Шан Сижуя покраснели белки глаз, пальцем он постукивал по дну чашки, поддразнивая сверчка, а крупные слезы медленно подступали, готовые пролиться, как только он моргнет. Ухватив это взглядом, вторая госпожа почувствовала невыразимую горечь. Кто мог ожидать, что именно они станут товарищами по несчастью при подобных обстоятельствах!

Она отвернулась и смахнула украдкой слезу, пытаясь вопросом отвлечь внимание Шан Сижуя от своей минутной слабости:

– Когда ты сбежал при виде гроба, люди говорили, что ты с ума сошел, весь город обыскали, но ты как будто сквозь землю провалился. Куда же ты ходил?

Шан Сижуй ответил:

– Я не помню. – Он и в самом деле не помнил. – Но потом я понял, что вы все меня обманули. В тот день на вас было красное платье, если бы второй господин и правда умер, надела бы вторая госпожа красное? Вы приготовили гроб, чтобы отвести несчастье от второго господина.

Шан Сижуй проговорил это с легкой улыбкой, полной ликования, как будто после чудесного спасения. Второй госпоже тоже пришлась не по нраву злая шутка Чэн Мэйсинь, а потому обсуждать ее она не желала, так что принялась расспрашивать Шан Сижуя о делах «грушевого сада», а тот обстоятельно отвечал на все ее вопросы. Когда она поинтересовалась, есть ли у него кто из семьи, он ответил:

– Есть да нет, а на нет и суда нет.

Вторая госпожа не поняла его слов. Шан Сижуй пояснил:

– Я из ученой семьи, узнай они, что я вырос и стал актером, все равно не признали бы меня.

Тут и добавить было нечего, в их кругах пренебрежение к актерам пустило глубокие корни, а из всех кривых дорожек пойти по театральному пути считалось чуть ли не хуже, чем прослыть грабителем. Опустив голову, вторая госпожа вздохнула и продолжила вышивать на пяльцах.

Лежать без дела Шан Сижую надоело, в комнате стояла тишина, и он сам не заметил, как уснул. Проспав меньше двух часов, он резко проснулся, весь мокрый от пота, а потом еще долго приходил в себя, пытаясь стряхнуть дурман. Перед ним предстало безмятежное лицо Чэн Фэнтая, затем он перевел взгляд на вторую госпожу, которая смотрела на него в испуге:

– Страшный сон?

Шан Сижуй овладел собой и проговорил:

– А… Так, приснилось. – Он выровнял дыхание и поджал губы, не решаясь больше говорить. Вторая госпожа поняла, что сон, должно быть, приснился недобрый, и не стала расспрашивать.

И все же эти скорбные, но относительно спокойные дни продлились недолго.

Когда похолодало, у Чэн Фэнтая поднялась температура, которая перешла в жар и судороги, рана на ноге загноилась, чуть ли не обнажив кость под нарывами. Доктор Фан провел срочный консилиум с английским врачом, обсуждая, не пойти ли на крайнюю меру – ампутацию. Вторая госпожа ужасно этого не хотела:

– Отпилить ногу? Как это вообще возможно! А если и после этого ему не станет лучше, разве не получится, что он умрет с поврежденным телом[125]?!

Шан Сижуй был с ней не согласен, он сказал:

– Раз требуется пилить, так пилите, лишь бы была надежда, что он очнется! Что такого страшного в потере ноги? Я буду его обеспечивать!

Он заявил это в присутствии врачей, медсестер, слуг, родных и друзей, и у второй госпожи даже вытянулось лицо. Много дней потом она не удостаивала Шан Сижуя вниманием. Ну а он каким был, таким и остался, совершенно не ощущая на себе ее холодности. Болезнь Чэн Фэнтая вышла из-под контроля в основном из-за того, что произошло вторичное заражение раны, спасти его мог только пенициллин. Война шла уже больше года, пенициллин оказался под запретом, иссякли не только больничные запасы, даже на черном рынке его практически невозможно было достать. Фань Лянь, Сюэ Цяньшань и другие влиятельные друзья семьи пустили в ход все средства, чтобы достать несколько упаковок лекарства: некоторые из них были просрочены, другие побились во время перевозки, но в конечном итоге полученной горстки пенициллина не хватило и на несколько дней. Вспомнив, как несколько месяцев назад он сам помог яньаньцам вывезти из города крупную партию пенициллина, Шан Сижуй испытывал невыносимые страдания, словно он упустил из рук надежду на спасение Чэн Фэнтая. Доведенный собственными мыслями до исступления, он совершил немыслимое: оставил Чэн Фэнтая, побежал к гробу, предназначенному для обмана судьбы, и лег туда. Когда слуга, набравшись смелости, подошел и заглянул внутрь, Шан Сижуй попросил его закрыть гроб крышкой. В ужасе слуга бросился бежать – прямиком ко второй госпоже.

Пришла разгневанная вторая госпожа и проговорила сурово:

– Ты что же это думаешь, мне забот мало? Дома беспорядка недостаточно? Опять за сумасбродные выходки взялся?

Шан Сижуй возразил:

– Прикажите им, чтобы накрыли меня, хочу кое-что испытать.

Вторая госпожа ужасно разгневалась, так они и стояли каждый на своем. Подошла и Чэн Мэйсинь, она-то прекрасно знала, что Шан Сижуй держался уже долго, рано или поздно он обнажит признаки безумия, глазами она подала слугам знак:

– Шан-лаобань желает испытать свою задумку, отчего вы ему не помогаете?

Служки с работниками никогда такого не видали: чтобы живой человек ложился в гроб, а его сверху крышкой накрывали, но когда хозяйка приказывает, остается лишь повиноваться. Четверо работников взялись за крышку и с трудом поместили ее на место. Как Шан Сижуй и хотел, он лежал теперь в тесноте, в потемках, оглядевшись, он в конце концов закрыл глаза. Чэн Мэйсинь подмигнула второй госпоже и прошептала:

– А еще лучше заколотить крышку гвоздями, и дело с концом.

Вторая госпожа не нашла что на это ответить и спросила с изможденным видом:

– Отчего сестра пришла сегодня?

Чэн Мэйсинь наклонилась к ее уху:

– Командующий раздобыл противовоспалительные лекарства, говорит, заграничные, импортные, отдал кучу золотых слитков за несколько флаконов. Дайте их младшему брату, если поможет, он придумает, как достать еще.

Лицо второй госпожи осветилось признательной улыбкой:

– Мы доставили сестре столько хлопот! Эти несколько дней без лекарств я точно на раскаленной сковороде провела! А мамушка Линь утром еще сказала, что нужно вообще взять связанного живого петуха, поставить его на перекрестке, и чтобы старший сын забрался на крышу и призвал душу больного.

Чэн Мэйсинь проговорила в изумлении:

– Как можно вообще верить в такую мистическую чепуху! Если бы призыв души помогал, зачем тогда нужны больницы с врачами?

Пока золовка с невесткой разговаривали, слуга пришел с донесением, что явился Саката. На лицо второй госпожи, только было успокоившейся, снова легла тень, как будто набежали тучи, ей стало не до Шан Сижуя, который все еще лежал в гробу. Охваченная негодованием, она развернулась и зашагала прочь.

– Зачем он пришел? У него хватает еще совести заявляться. Наверняка хочет посмотреть, умер Чэн Фэнтай или нет.

Чэн Мэйсинь собралась было пойти следом, но тут служка испуганно окликнул ее и указал на гроб. Согласно первоначальному замыслу Чэн Мэйсинь, надо было непременно сказать слугам: не обращайте на него внимания, нравится ему лежать внутри, пусть там и остается сколько душеньке угодно! Но теперь у нее появилась идея получше, она велела сдвинуть крышку гроба, постучала костяшками пальцев по дереву и позвала:

– Шан-лаобань!

Шан Сижуй лежал с крепко зажмуренными глазами, будучи не в силах вырваться из иллюзии смерти.

Чэн Мэйсинь проговорила:

– Пришел тот, кто погубил Чэн Фэнтая, не желаешь пойти посмотреть на него?

Шан Сижуй открыл глаза и медленно перевел взгляд на Чэн Мэйсинь. Та ответила ему холодной усмешкой и пошла, не дожидаясь ответа. Шан Сижуй посидел в оцепенении немного, ногой оттолкнул гробовую доску, перевернулся и поднялся.

Шан Сижуй шагал по длинной галерее на расстоянии четырех-пяти шагов от Чэн Мэйсинь. Она знала, что за ней по пятам следовал человек, обуреваемый жаждой убийства, но ее это ничуть не тревожило, она невозмутимо говорила:

– Шан-лаобань, мой младший брат погибает напрасно! Угрожая расправой над вами, его запугали, дважды или трижды принуждали перевозить оружие и боеприпасы из бандитского логова. Как же это возможно? Он ведь благородный господин! Как ему выжить под дулом пистолета? Мы отговаривали его, а он твердил: «Если не пойду, японцы навредят Шан-лаобаню, мне непременно надо ехать». И что в итоге? Японцы с бандитами вступили в схватку, а пострадал мой брат, жизнь свою отдал напрасно! Как раз сегодня пришел к нам японский военачальник. Шан-лаобань, если есть какие-то недоразумения, вы уж сами отвечайте за свои проступки, выскажите все ему прямо в лицо, а семью Чэн оставьте в покое. Если в прошлом я была с вами груба, вы уж меня простите. Если вам нужны деньги или дома, у нашей семьи всего достаточно. Только пощадите жизнь Чэн Фэнтая!

Чэн Мэйсинь говорила и говорила, раздражая Шан Сижуя нудными речами, он же молчал, точно воды в рот набрал, выражение лица его становилось все напряженнее, что-то было не так. Эти двое, шагающие вместе, выглядели так странно, что Цзян Мэнпин, сидевшая в саду и разглядевшая их издалека, спросила у пожилой служанки:

– Что там такое впереди?

Служанка ответила:

– Говорят, японцы пришли, хотят повидать второго господина.

Цзян Мэнпин заметила мрачное лицо Шан Сижуя и забеспокоилась:

– А Шан-лаобань тоже пошел на встречу с японцами?

Сказав это, она и сама захотела пойти посмотреть, что там. Служанка не смогла ее отговорить и, поддерживая Цзян Мэнпин под руку, повела в спальню Чэн Фэнтая.

Генерал Кудзё оказался погребен под грудами камней, обрушившихся в результате взрыва в пещере Люсянь. Саката отловил несколько сотен китайских рабочих, и они до сих пор раскапывали завал, но труп Кудзё так и не нашли. Почти все японцы тогда погибли, и хотя кое-кому все же удалось спастись, укрывшись где-то в горах, никто из них не смог внятно объяснить, что именно произошло: в пещере раздался взрыв, а снаружи их поджидали в засаде бандиты. Японцы отступали с передовой, истощенные в боях, они оказались застигнутыми врасплох, противник хорошо подготовился, к тому же обладал географическим преимуществом. Разве можно было выиграть такую битву? Да и кто мог подумать, что кучке разбойников хватит смелости и сил вступить в бой против японской армии?

Саката не мог избавиться от сомнений и, ведомый смутными подозрениями, решил сперва разобраться в обстоятельствах смерти Кудзё. Чем дольше он расследовал, тем больше убеждался в своих догадках: ему казалось, что в пещере была заготовлена ловушка и разбойники были лишь прикрытием. Он дошел в своих размышлениях до того, что и Чэн Фэнтая начал подозревать. Услышав, что Чэн Фэнтай умирает, Саката пришел навестить его с военным врачом. Проведя осмотр, врач подтвердил, что смерть Чэн Фэнтая уже близко: в груди сильные хрипы, должно быть, началось воспаление легких. Он кивнул Сакате, сразу же взял у Чэн Фэнтая две пробирки крови и положил их в ящик, сказав, что это требуется для того, чтобы подобрать больному лекарство. Саката всегда презирал Чэн Фэнтая, не верил, что тот готов пожертвовать жизнью ради страны, погибнуть на войне. Но, убедившись, что состояние его критическое, он отбросил большую часть подозрений и низко поклонился второй госпоже, выразив искренние соболезнования. Второй госпоже показалось, что Саката слишком убивается по Кудзё, весь иссох уже и изменился до неузнаваемости, превратился в ходячий скелет, обтянутый темно-желтой кожей, она поставила бы на то, что он умрет раньше Чэн Фэнтая. С самодовольным видом приняв его соболезнования, вторая госпожа ощутила, как в груди ее растет радость.

Шан Сижуй замер в дверях, когда мимо него прошел японский врач. Саката знал обычаи китайских богатых семей, не сильно отличавшиеся от японских: мужчинам, если только они не приходились родственниками, было не так-то просто попасть во внутренний двор, поэтому своих солдат он оставил у вторых ворот и оказался единственным японцем в комнате. Шан Сижуй сразу же вперил жадный взор в этого японца. Обменявшись приветствиями с Чэн Мэйсинь, Саката также обратил на него внимание.

Стоило Шан Сижую войти в спальню, вторая госпожа, которая провела с ним много дней и успела хорошо его изучить, испугалась выражения его лица и поспешила выпроводить актера:

– Иди посмотри, готов ли женьшеневый отвар!

Шан Сижуй пропустил ее слова мимо ушей, направился прямиком внутрь, и вторая госпожа с суровым видом вскрикнула:

– Шан-лаобань!

Саката вновь посмотрел на Шан Сижуя.

Тот подошел к кровати, зрачки его потемнели, он незаметно схватил золотые ножнички для рукоделия, принадлежащие второй госпоже, затем развернулся и пошел к Сакате.

Вторая госпожа поспешила выпроводить Сакату, но не успел тот переступить порог, как Шан Сижуй бросился следом, у второй госпожи душа в пятки ушла, она потянула Чэн Мэйсинь за рукав. Чэн Мэйсинь заволновалась не меньше нее, она слишком хорошо знала, что Шан Сижуй за человечишка! Каждое ее слово, сказанное ранее, было фитильком, тянущимся к пороховой бочке. Если Шан Сижуй не взорвется, значит, это не тот актер, которого она знала!

Шан Сижуй стремительно наступал, Саката почуял неладное, но оглянуться не успел, потянулся по наитию к кобуре, чтобы выхватить пистолет, – и опоздал. Шан Сижуй вонзил ножницы ему в спину, из раны потекла кровь. У ножниц для рукоделия широкое основание и узенькие лезвия, в качестве орудия убийства они совершенно не годятся. Саката рванулся вперед, выбежал во двор и что-то крикнул на японском охране, стоявшей снаружи. Он все-таки выхватил пистолет, но Шан Сижуй ногой ударил его по руке, и тот отлетел далеко в сторону. Актер повалил Сакату на землю, уселся сверху и одной рукой вцепился ему в шею, а другой собрался было вонзить ножницы прямиком в горло!

Если бы ножницы вошли в плоть, Саката лишился бы жизни на месте. Цзян Мэнпин, встав в дверях, завизжала:

– Малыш Си-эр, нельзя этого делать!

Она кинулась вырывать ножницы у него из рук. Лезвия оцарапали Цзян Мэнпин руку, потекла горячая липкая кровь. Шан Сижуй, у которого от ярости глаза сделались красными, оттолкнул ее, и Цзян Мэнпин упала на землю. Прикрывая окровавленной рукой живот, она не могла подняться, лоб ее покрылся потом, что было сил она закричала:

– Малыш Си-эр! Ты убьешь его, убьешь! Разве ты сам тогда будешь жить?!

Но Шан Сижуй и не собирался жить. Счастливые дни его оказались сочтены после того, как эти водяные демоны выползли на сушу. Им мало его страданий, теперь они пришли отнять жизнь у Чэн Фэнтая! Так пусть все они расстанутся с жизнями, а во дворце Янь-вана[126] разберутся, кто кому друг, а кому враг! Шан Сижуй с новыми силами повалил Сакату на землю, но тот опомнился наконец, и между ними завязался бой. Это только в книгах человека можно убить тремя тычками да двумя пинками, даже такому сильному и умелому воину, как Шан Сижуй, нелегко голыми руками лишить кого-то жизни, к тому же Саката много лет служил в армии и тоже обладал навыками боя. В разгар схватки подоспела охрана, один из солдат прикладом ударил Шан Сижуя по голове и повалил его на землю, а другой сапогами принялся давить руку, в которой Шан Сижуй держал ножницы, и очень скоро тот от боли лишился чувств, пальцы его, подрагивая, разжались. Остальные солдаты в один миг зарядили ружья и взяли Шан Сижуя под прицел, им осталось только дождаться приказа Сакаты, чтобы застрелить актера как подосланного убийцу.

Саката получил несколько царапин, никакой угрозы для жизни они не представляли. Цзян Мэнпин, рыдая взахлеб, взывала к нему:

– Почтенный командир! Сделайте милость, пощадите его, он ведь не нарочно! У него душевная болезнь! Рассудок помутился!

Вторая госпожа хотела было что-то сказать, но Чэн Мэйсинь опередила ее:

– Шан-лаобань! Мы принимали вас как гостя, а вы безо всякой причины схватились за оружие в нашем доме, неужто вы намеренно захотели навлечь на нас беду?

Из спины Сакаты по-прежнему текла кровь, ему было не до пустой болтовни с женщинами. Он взглянул на Шан-лаобаня, вновь подумал о Чэн Фэнтае, лежащем в спальне… Когда дело касалось важных персон или знаменитостей, Саката всегда проявлял осторожность, да и начальство велело ему переманивать людей на свою сторону. Если он сейчас прикажет убить Шан Сижуя, что скажут китайцы? Они скажут, что Шан Сижуй – поборник справедливости, совершивший покушение на захватчика, истинная Лян Хунъюй! Непременно следует все обдумать, прежде чем принимать решение. Саката махнул рукой, приказывая солдатам увести Шан Сижуя. Цзян Мэнпин из последних сил попыталась подняться, она хотела молить Сакату о пощаде, но тут живот ее пронзила резкая боль – видимо, начались роды.

У Шан Сижуя кружилась голова, его волокли под руки. Он услышал болезненный вскрик Цзян Мэнпин, с трудом повернулся посмотреть – ее глаза, застланные слезами, глядели прямо на него, брат и сестра, такие далекие друг от друга, обменялись взглядами. Спустя столько лет ее глаза оставались такими же, какими запомнил их Шан Сижуй: влажными от слез.

Генерал Кудзё нашел свою смерть на чужбине, и Саката, преисполненный скорбной ярости, горевал о нем даже сильнее Сюэ Чжичэна, родного младшего брата. Со смертью Кудзё с плеч Сюэ Чжичэна как будто спал страшный груз, Сакате тоже стало не до него, и он будто расцвел: лицо разрумянилось, грудь колесом. Наверняка пройдет совсем немного времени, и род Кудзё отберет самых достойных среди своих сынов, чтобы бросить их на поле боя в Китае, где они станут сражаться до последнего вздоха. Но до того, как этот миг наступит, Сюэ Чжичэн успеет бежать.

Сейчас Саката был у военного врача, где ему обрабатывали раны, а сам врач, стоящий рядом, докладывал о состоянии Чэн Фэнтая. По его словам, причиной комы была не только неправильная тактика лечения, вызвавшая заражение крови, но и само ранение оказалось крайне тяжелым, кости переломаны, внутренние органы пробиты, больной висит на волоске от смерти – сфальсифицировать подобное решительно невозможно. Выслушав донесение, Саката долго молчал, а врач спросил его:

– Так давать ему лекарство или нет?

Саката никак не мог примириться с произошедшим – Кудзё трагически погиб в пещере Люсянь, а этот китаец остался жив! Как следует все обдумав, он угрюмо махнул рукой, и врач откланялся. Саката поднял голову и спросил у Сюэ Чжичэна:

– По какому делу пришел?

Со смертью Кудзё Сюэ Чжичэн заметно осмелел, и хотя Саката стоял выше его по воинскому званию, по своему положению в обществе он оставался вассалом рода Кудзё, Сюэ Чжичэн не верил, что тот может дать ему пощечину, как это делал старший брат. Величаво вскинув голову, он принялся просить за Шан Сижуя: мол, тот очень уважаем в китайском обществе, если его тронуть, начнутся волнения среди китайцев, а еще у Шан Сижуя много влиятельных друзей, оскорбление которых приведет к смятению умов. Стоит ли? Сюэ Чжичэн покинул родину в возрасте четырех или пяти лет, говорил он на ломаном японском с сильным акцентом, и от его болтовни голова раскалывалась. Саката никогда не признавал Сюэ Чжичэна настоящим членом рода Кудзё. Когда генерал Кудзё отдал жизнь за отечество, он не выказал ни малейших признаков скорби. Зато стоило какому-то китайскому актеришке попасть в тюрьму, и Сюэ Чжичэн от переживаний чуть с ума не сошел, просит за него бойко и уверенно. Сакате стало еще тяжелее при мысли о смерти генерала Кудзё, и, повысив голос, он велел Сюэ Чжичэну немедленно катиться прочь.

Сюэ Чжичэн не посмел его ослушаться, но подумал-подумал и решил все-таки взять с собой немного еды и отправиться в тюрьму повидать Шан Сижуя. Уже светало, когда Шан Сижуя привезли в тюрьму и заперли с другими преступниками. Его снова настигла глухота, и на расспросы заключенных он не отвечал, так что отношения с ними не заладились. Прошло немного времени, и он сцепился с задирами, те в клочья порвали ему одежду и отобрали дорогие кольца и наручные часы. С наступлением безмолвной ночи благородный гнев, подтолкнувший Шан Сижуя на убийство Сакаты, схлынул, его захватило раскаяние. Если он умрет, кто будет поить Чэн Фэнтая отваром и водой? Чэн Фэнтай подошел к краю смерти. Если он покинет этот мир сейчас, Шан Сижуй даже не увидит его в последний раз. Сакату он не убил, лишился возможности быть подле Чэн Фэнтая – Шан Сижуй возненавидел свой несносный нрав, схватился за решетку и испустил дикий вопль боли.

Можно только представить, какой эффект произвел рев Шан Сижуя, – вся тюрьма содрогнулась! Сокамерники чуть было не оглохли, засучили рукава, готовясь его проучить, но не успели они взяться за дело, как надзиратели распахнули дверь камеры и выволокли Шан Сижуя наружу. Вроде бы только что тот каялся в своей вспыльчивости, но стало ясно, что покаяние его не возымело успеха. Стоило ему оказаться снаружи, и он ожил, точно рыбка, вернувшаяся в безбрежный океан, попытался бежать из тюрьмы, охраняемой японцами. Задействовав кунг-фу, он чуть ли не взлетел на стену, чем заслужил шквал аплодисментов и одобрительных криков от сокамерников. Тюремщики повидали на своем веку немало таких отчаянных. Они схватили Шан Сижуя, но начальству докладывать не стали, а, прижав к земле, надавали тумаков, после чего бросили в одиночную камеру, где не было ни воды, ни еды, только ведро для мочи стояло, пусть мучается!

Шан Сижуй сидел, спиной прислонившись к стене и запрокинув голову. Лунный свет разделил его силуэт напополам, а кровавые пятна подходили на нерастушеванные румяна. С тех пор как Чэн Фэнтай получил ранение, Шан Сижуй не спел и строчки, но сейчас ему захотелось петь. По правде говоря, он был человеком без стремлений, ни на что не годным, всю его короткую жизнь ему требовался тяжкий груз на душе, что придавил бы его к земле. Но сейчас он боялся, что если не запоет, то рассудок его развеется по ветру, а сам он, легкий, точно пушинка, вознесется на луну, позабыв среди людей обезумевшее бренное тело.

Шан Сижуй обратил взор на луну, открыл рот и запел о судьбе Чанъэ[127].

Взятые под стражу преступники сплошь были местными, и хотя не всякий из простого люда знал Шан Сижуя в лицо, всем был знаком его голос; услышав его пение, они принялись передавать друг другу:

– Кажется, это Шан-лаобань!

– Не может это быть Шан-лаобань!

– Сударь Шан здесь!

Когда Сюэ Чжичэн пришел повидать Шан Сижуя, едва светало. Шан Сижуй пел всю ночь. Большинство заключенных позабыло о сне, навострив уши, они, как завороженные, ловили каждый звук. Напевы Шан Сижуя пленили и дарили успокоение, голос его волновал сердца слушателей, и даже тюремщики, вовсе не поклонники оперы, с удивлением обнаружили, что скука их развеялась, они принесли стулья и поставили у двери, чтобы с удобством послушать Шан Сижуя, а между собой переговаривались:

– Кто бы мог подумать, и правда Шан-лаобань! Он ведь актер, чем он прогневал японцев?

Тут они заметили приближающегося Сюэ Чжичэна, вскочили и отдали ему честь. Сюэ Чжичэну не было нужды ни о чем спрашивать, по звукам оперы он сразу понял, где сидит Шан Сижуй. Заглянув в окно, он внезапно разразился гневом:

– Вы! Вы посмели его избить! Да еще заперли его здесь! Вы хоть знаете, кто он?!

Тюремщик ответил прямодушно:

– Так разве это не Шан-лаобань?

Сюэ Чжичэн рассердился ужасно, он вспомнил, что китайцы не очень-то уважают актеров и надеяться на то, что они любезно обойдутся с Шан Сижуем, нельзя. Тогда он заговорил с интонациями японского командира, приказав надзирателям перевести Шан Сижуя в камеру получше. Тюремщик проговорил со страдальческим выражением на лице:

– Никак нельзя его выпускать, он бежать собирался!

Сюэ Чжичэн сверкнул злобным взглядом:

– Бака! Переведите сейчас же!

Тюремщики не понимали по-японски, но слово это узнали: «бака» означало, что японец ужасно разозлился, и, если не послушаться приказа, дело может дойти до убийства. Тюремщики поспешили отпереть дверь, и Сюэ Чжичэн шагнул внутрь:

– Шан! Как ты?

Шан Сижуй прекратил петь, вскинул на него взгляд и спросил:

– Ты пришел вытащить меня отсюда?

Сюэ Чжичэн покачал головой, стыдливо пряча глаза.

Шан Сижуй продолжал:

– Я схвачу тебя, и ты выведешь меня отсюда.

Сюэ Чжичэн ответил:

– Сакате нет до меня никакого дела, вряд ли его заботит моя безопасность.

Шан Сижуй примолк, а Сюэ Чжичэн продолжил:

– Ты ранил Сакату, подожди, пока он оправится… Дай мне несколько дней, и я обязательно придумаю, как тебя вытащить!

Шан Сижуй задумался.

– Я назову тебе несколько имен, пусть они придут мне на выручку, передай им, что Шан Сижуй будет вечно им признателен!

С раскрытыми от изумления ртами надзиратели слушали, как эти двое обсуждают план побега, и лишь когда гость с заключенным пришли к соглашению, вспомнили о переводе в другую камеру. После этого разговора Шан Сижуй стал необычайно покладистым, смыл с лица следы крови и переоделся в поношенную одежду, а его вспыльчивость мигом схлынула, он сидел на корточках в довольно чистенькой, повернутой к солнцу одиночной камере, и поедал печенье, которое принес ему Сюэ Чжичэн, но голод все не утихал. Кто-то из заключенных, обожавших его пение, крикнул издалека:

– Сударь Шан! Сударь Шан, вы здесь? Спойте еще что-нибудь!

Но Шан Сижуй больше не пел.